Текст книги "Бой с тенью (СИ)"

Автор книги: Диана Розанова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 23 страниц)

Вначале я прижал трафарет, разгладил, стараясь не оставить пузырей. Бумага напиталась влагой от антисептика и прилипла к коже, как вторая кожа. Я сосчитал до тридцати и аккуратно, за уголок, снял её. На бледной пояснице остался синеватый отпечаток.

Дальше взял машинку. Проверил подачу иглы – движение было плавным, бесшумным. Нажал на педаль. Машинка ожила с низким, басовитым жужжанием, заполнившим тишину подсобки. Этот звук всегда действовал на меня гипнотически – ровный, агрессивный, неумолимый. Как мой пульс, когда я смотрю на неё.

Я склонился ниже. Левой рукой натянул кожу, фиксируя её большим и указательным пальцами. Правой подвёл иглу к первой цифре.

Игла вошла в эпидермис, оставляя чёрный след. Капелька крови выступила мгновенно – крошечная, алая, хорошо и красиво выделялась на фоне её кожи. Я стёр её ватным диском и продолжил.

Ещё успеем.

Игла погружалась ровно на нужную глубину – не глубже, чтобы не оставить шрамов, не мельче, чтобы пигмент не выцвел через месяц. Она заслуживала идеальной работы.

– Если я завтра буду несильно занят, то обязательно посмотрю на твою реакцию, милая.

Четыре цифры, которые теперь будут на ней всегда. Которые она будет видеть каждое утро. Которые будут напоминать ей обо мне, даже когда я, возможно, и исчезну.

Что никогда не произойдёт.

Я закончил последнюю единицу. Отложил машинку. Взял ватный диск, пропитанный антисептиком, и аккуратно промокнул свежую татуировку. Кожа вокруг покраснела, но сами линии были чёткими, насыщенно-чёрными, без единого изъяна.

Я обошёл кушетку и присел на корточки, чтобы видеть её лицо. Ресницы чуть подрагивали.

Может быть, я ей снился. Может быть, нет.

Чёрт, а это весьма увлекательная догадка.

Я провёл пальцем по её скуле. Она не шевельнулась, но кожа под моим пальцем была тёплой.

– Завтра ты увидишь свой сюрприз, милая. Знаешь, что самое приятное? Ты не сможешь никому об этом рассказать. Потому что кому ты расскажешь? Это только между мной и тобой.

Я замолчал, давая своим словам повиснуть в тишине. Она всё равно не слышала. Но мне было плевать.

– Знаешь, я ведь мог сделать татуировку на видном месте. На шее. На запястье. На ключице – там, где её видели бы все.

Я усмехнулся.

– Или в ещё более интимном месте, милая. Ты бы хотела этого?

Я наклонился к её уху и прошептал:

– Ты сама захотела меня впустить, Рина.

Если бы не прошлый раз, я бы и не взглянул на тебя.

Возможно, я и не скажу тебе такого в лицо.

Но это так.

Для меня, моего темперамента – ты как серая, неприметная мышь. Слишком тихая. Слишком правильная. Слишком… обычная. Не та, на ком задерживается взгляд. Но теперь я не могу отвести от тебя глаз.

Кстати, мне стоит тебя поблагодарить ведь, да? Ты ведь спасла меня. Дважды.

Может, сделать это сейчас?

Я взялся за край ткани и медленно потянул вниз.

Внезапная мысль. Нужно будет отправить ей инструкцию по уходу. Точно ведь. Не думаю, что она знает, как стоит обращаться с кожей первое время.

– Сука. Ты даже когда спишь, сводишь меня с ума.

Но что-то было не так. Она лежала спиной ко мне, а я хотел видеть всё. Хотел видеть лицо, хотел видеть грудь, хотел видеть её киску.

Я обхватил её за талию и одним движением перевернул на спину. Голова безвольно мотнулась, руки разъехались в стороны, волосы разметались по клеёнке.

Грудь с тёмными сосками, всё ещё твёрдыми. Живот, мягко вздымающийся в такт дыханию. Бёдра, чуть разведённые, открывающие влажную, припухшую киску. Я смотрел на неё и чувствовал, как член, и без того твёрдый, наливается ещё больше. Он упирался в ширинку так, что становилось больно.

Я расстегнул брюки. Молния разошлась с резким звуком, и я вытащил член. Он выскочил наружу – красный, пульсирующий, жаждущий оказаться в ней. Головка блестела от смазки, и я обхватил его рукой и медленно провёл вверх-вниз, размазывая влагу.

– Ты спишь, а я стою над тобой и дрочу, как грёбаный извращенец. Хотя… я и есть извращенец. Из-за тебя. Ты сделала меня таким.

Я сделал шаг ближе. Теперь мои бёдра почти касались края кушетки, а член находился в считанных сантиметрах от её разведённых коленей. Рука двигалась быстрее, грубее. Смазка хлюпала в тишине подсобки, и этот звук был самым грязным, что я когда-либо слышал. Кроме, разве что, её стонов.

– Знаешь, что я представлял, когда трахал твой рот сегодня? Я представлял, как переверну тебя на живот и выебу так, что ты не сможешь сидеть неделю. Как твои пальцы будут вцепляться в простыню, как ты будешь кричать в подушку, как твоя тёплая, тугая киска будет сжиматься вокруг моего члена, высасывая из меня всё до капли.

Я ускорился. Рука ходила ходуном, и я чувствовал, как тяжелеют яйца. Я смотрел на её грудь – она поднималась и опускалась в такт дыханию, и я представлял, как эти соски тёрлись бы о мою грудь, если бы я навалился на неё сверху.

– Ты сегодня отказала мне, – прохрипел я. – Но это вопрос времени. Ты будешь умолять меня об этом. Будешь стоять на коленях и просить, чтобы я вошёл в тебя. И я войду. Медленно – поскольку ты девственница. Но не рассчитывай, что так будет всё время. Я буду трахать тебя так, что ты забудешь, как дышать. А пока…

Я склонился ниже, опираясь одной рукой о край кушетки. Мой член теперь нависал прямо над её лобком, над влажными складками, которые я так хорошо попробовал сегодня.

Она на вкус, как грех.

Я дрочил быстро, грубо, безжалостно, и с каждым движением головка приближалась к её плоти.

– Ты будешь лежать с моей спермой между ног, милая.

Я излился на неё, чувствуя, как тяжёлые, пульсирующие толчки выплёскиваются на мягкие складки, на припухший клитор, на бледный живот. Глухой стон сорвался с губ, когда последние капли упали на её кожу.

Я стоял, тяжело дыша, всё ещё сжимая член в руке, и смотрел, как моё семя растекается по её плоти.

Это было красиво.

Глава 24

Звонок в дверь разорвал тишину так резко, что я буквально подскочила на кровати, распахнув глаза.

Я не сразу поняла, где нахожусь. В голове гудело, перед глазами всё плыло, а тело казалось чужим – тяжёлым, неповоротливым, будто налитым свинцом.

Попытка сесть обернулась провалом: мышцы не слушались, а голова закружилась так сильно, что пришлось вцепиться обеими руками в край матраса, чтобы не рухнуть обратно. К горлу подступила тошнота, и я зажмурилась, пережидая приступ.

Звонок не умолкал. Кто-то давил на кнопку без перерыва, требовательно и нетерпеливо.

– Да иду я, – прохрипела я, хотя из пересохшего горла вырвался едва слышный шёпот. – Иду…

Спустила ноги с кровати и тут же замерла.

Поясницу пронзила тупая, саднящая боль – не резкая, но глубокая, словно там был огромный синяк или ожог.

Я машинально потянулась рукой назад, ощупала ткань пижамы. Тонкий хлопок плотно прилегал к телу, и когда пальцы скользнули по больному месту, кожа под тканью отозвалась жжением. Я зашипела сквозь зубы и отдёрнула руку.

Что за чёрт? Я что, ударилась? Когда? Воспоминания о прошлой ночи были смутными, разорванными на клочки.

Звонок залился с новой силой, и я забыв о боли, заставила себя встать. Ноги дрожали, каждое движение отдавалось в пояснице глухим нытьём. Я кое-как доковыляла до двери спальни, на ходу заметив, что на мне моя любимая короткая пижама.

Когда я… Как я вообще оказалась дома?

Мысль обожгла, но додумать её я не успела – звонок в дверь ввинтился в висок с такой силой, что я зажмурилась.

В дверь забарабанили уже кулаком.

– Рина! Ты дома? Открой! – мамин голос. И, кажется, папин где-то рядом.

Как только я услышала её слова, мой взгляд метнулся к отражению в зеркале напротив.

Твою мать.

Я отшатнулась от зеркала и прижала ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть. Если родители увидят это – всё. Они либо вызовут полицию, либо запрут меня дома до конца жизни.

Сердце ухнуло в пятки. Только не сейчас. Только не они.

Звонок не умолкал. Надо было открывать, пока мама не решила, что со мной случилось самое страшное, и не начала обзванивать больницы.

Я рванула к шкафу, забыв о боли в спине и тут же поплатилась: ещё один спазм прострелил позвоночник, и я коротко вскрикнув вцепилась в дверцу.

Потом.

У меня нет времени цепляться за такое.

Сейчас главное – не показать родителям, в каком я состоянии.

Схватила с полки чёрный свитер с высоким воротом и натянула его прямо поверх пижамной майки, не снимая её. Ткань обожгла ссадины, но стало хотя бы не видно. Затем быстро скинула пижамные шорты и надела мягкие домашние штаны, которые висели на стуле. Отлично. Теперь я с ног до головы упакована в тёплое и непрозрачное.

Хоть что-то.

Кое-как пригладила волосы, вытерла ладонью испарину со лба и на негнущихся ногах пошла открывать. Каждый шаг отдавался в пояснице глухой пульсацией.

«Что ты со мной сделал?» – мелькнула мысль, но я тут же задвинула её поглубже.

– Ну наконец-то! – мама влетела в коридор с пакетами в руках после того, как я открыла дверь. – Ты чего такая бледная? Мы тебе всё утро звоним! Я уже такого себе надумала.

– Телефон разрядился, – я слабо улыбнулась, отступая вглубь коридора. – Спала просто.

Папа закрыл за собой дверь и окинул меня быстрым взглядом. Я вся внутренне сжалась, но мама уже прижала ладонь к моему лбу и всплеснула руками.

– Горячая! И голос хриплый. И бледная. Так, всё ясно. Простудилась.

Я не стала спорить. Пусть лучше думают, что я простудилась.

– Да, горло немного болит, – пробормотала я, отводя глаза. – Наверное, на работе сквозило.

– Я так и знала! – мама уже тянула меня в сторону кухни. – Тебе не следовало начинать работать в том заведении.

Я не ответила, только сжала зубы, когда очередной шаг отдался в пояснице новой вспышкой боли. Мама, к счастью этого не заметила – она уже выкладывала на стол контейнеры с супом и котлетами, попутно рассказывая, что варила бульон специально для меня, потому что чувствовала: я заболею. Папа молча достал из пакета хлеб, масло, нарезал сыр.

Видимо не завтракали.

Я села на стул очень осторожно, стараясь не задеть поясницей спинку. Получилось неловко – я словно зависла в воздухе на полпути, прежде чем опуститься на самый край. Папа чуть прищурился.

– У тебя что ещё и поясницу прихватило?

Я вздрогнула от его вопроса, хотя папа задал его будничным тоном – даже не глядя на меня, он нарезал хлеб и казалось был полностью сосредоточен на этом занятии.

– Есть немного, – призналась я, понимая, что полностью отрицать боль было бы подозрительно. – Поднос вчера тяжёлый подняла, наверное, неудачно.

Папа отложил нож и вытер руки полотенцем.

– Сильно болит?

– Терпимо. Уже почти прошло.

– Да? – послышался голос мамы. – Показывай давай, что у тебя там. Может, массаж сделаю?

Нет-нет-нет-нет.

Я сидела, вцепившись пальцами в край стула, и лихорадочно соображала, что ответить. Я сама ещё толком не видела, что там. Мне хватило того, что я увидела в зеркале. Моя кожа очень чувствительна, я не удивлюсь, если на ней окажутся синяки от его рук.

– Пап, ну правда, ничего страшного, – я попыталась улыбнуться. – Просто мышцу потянула. Я уже ибупрофен выпила.

– Когда успела? – он приподнял бровь. – Мы только зашли.

– До вас. Я же говорила – спина болела с утра. Я проснулась из-за этого, но потом снова заснула.

Мама, которая всё это время возилась у плиты, обернулась и всплеснула руками.

– Вот поэтому я и говорила: не надо тебе работать в этом ресторане! Ты же студентка. Успеешь ещё поработать, куда торопишься?

– Мам, я сама решила. Мне нужны деньги.

– Мы же тебе присылаем!

– Я знаю. И я вам очень благодарна, но я ведь тоже могу зарабатывать.

– И теперь у тебя болит спина.

– Ну и ничего страшного.

Я постаралась сказать это как можно беззаботнее, но мама уже смотрела на меня тем самым взглядом, который означал: разговор не окончен. Она отставила кастрюльку с супом и упёрла руки в бока.

– «Ничего страшного»? Рина, ты белая как простыня. А если бы мы не приехали? Ты бы тут лежала одна, и никто бы даже не знал! Ты бы даже позвонить не смогла!

– Мам, ну правда…

– Нет, ты послушай, – она переглянулась с папой, и он кивнул ей. – Мы сегодня у тебя останемся.

Я замерла. Ложка застыла на полпути ко рту.

– В смысле – останетесь? У вас же завтра работа.

– У меня завтра вторая смена, – спокойно сказал папа. – А мама отпросится. Позвонит завучу, скажет, что дочь заболела. Это не проблема.

– Но у меня даже раскладушки нет! – я вцепилась в последний аргумент, как в спасательный круг. – Вы где спать будете?

– На диване, – отрезала мама. – Или на твоей кровати, а ты на диване. Какая разница?

Я открыла рот, чтобы возразить, но папа меня опередил:

– Это не обсуждается, Рин.

Я сдалась. Смысла спорить не было, когда отец таким тоном произносил «это не обсуждается», никакие аргументы не работали. Проверено годами.

– Ладно, – выдохнула я. – Только дайте мне хотя бы в ванную сходить. Зубы почистить. Я ж даже не умывалась толком.

Мама кивнула и потянулась к чайнику, а я поднялась со стула – осторожно, очень осторожно, стараясь не потревожить поясницу. Папа проводил меня взглядом, но ничего не сказал. Возможно, поверил в мою историю про растяжение.

Я заперлась в ванной.

Стянула свитер через голову, затем майку. Бросила обе вещи на край раковины и повернулась спиной к большому зеркалу над ванной. Домашние штаны приспустила пониже до самых бёдер и закусив губу, посмотрела через плечо.

Это… Плёнка.

Прямоугольная, прозрачная, матовая по краям.

Под ней кожа была красной, воспалённой, а сквозь плёнку проступали чёрные линии.

Прищурилась, подошла ближе к зеркалу и разглядела четыре цифры: «0101» .

Я провела пальцем по краю плёнки. Кожа вокруг была горячей и слегка припухшей.

В горле встал ком.

Татуировка⁈ Он мне… Он сам? Да как он…

Я зажмурилась и прижала ладонь к губам, чтобы не всхлипнуть – ванная была слишком близко к кухне, а стены в этой квартире тонкие. Мама услышит. Прибежит. Начнёт спрашивать. И тогда уже никакой свитер не спасёт.

Я постояла так ещё минуту, глубоко дыша через нос и считая про себя до десяти. Потом открыла глаза, встретилась взглядом с собственным отражением.

Затем снова смотрела на чёрные цифры под плёнкой и чувствовала, как внутри что-то медленно, неумолимо оседает.

Как будто внутри меня была опора, тонкая и хрупкая, и вот сейчас она треснула. Окончательно.

Вот значит как…

Он использовал меня.

Использовал, как дешёвую шлюху из тех, что толпились в ВИП-зоне, готовые на всё за пару купюр. Только им хотя бы платили деньгами. А мне чем заплатили? Меткой на пояснице? Кодом, который я сама же и ввела, открывая дверь в собственный ад?

0101.

Код, который я сама ввела собственными пальцами, открывая ту дверь. Код, который привёл меня прямо к нему. В комнату, где всё случилось.

Какая, мать её, ирония.

Он пометил меня.

Как клеймят скот. Как ставят печать на документ, подтверждая право собственности. Как будто я была не человеком, а пустым бланком, на котором можно написать что угодно.

Я прикусила губу так сильно, что почувствовала вкус крови – солёный, тёплый. В глазах защипало. Перед взором всё поплыло, и я зажмурилась, но слёзы всё равно потекли.

Я зажала рот ладонью, чтобы не издать ни звука.

Это нечестно. Нечестно. Почему я? Что я ему сделала?

И самое дерьмовое – я ведь не могу никому рассказать. Не могу выйти на кухню, сесть перед мамой, поднять свитер и сказать: «Смотри, что со мной сделали». Потому что тогда придётся объяснять всё остальное. Где я была, с кем, почему не сопротивлялась, почему не закричала, почему не позвонила в полицию. И я не смогу ответить на эти вопросы. Я не могла сказать «Ой, он вначале меня довёл до оргазма, а потом оставил клеймо».

Я даже не знаю, кто он.

Свитер висел на краю раковины. Майка валялась на полу. Я стояла полуголая перед собственным отражением, и единственное, что бросалось в глаза – эта чёртова плёнка. Эта чёртова татуировка.

Я всхлипнула – тихо, почти беззвучно, и тут же зажала рот второй рукой.

Хватит. Родители услышат. Нельзя, чтобы они слышали. Нельзя, чтобы они видели меня такой. Нельзя… Чтобы они столкнулись с ним.

Я открыла кран с холодной водой и плеснула в лицо. Раз. Другой. Третий. Пока кожа не онемела, а мысли не превратились в ледяное крошево. Потом вытерлась полотенцем, грубо, до красноты, и посмотрела на себя в последний раз.

Красные глаза. Бледное лицо.

Но свитер с высоким воротом скроет всё. Как всегда.

Всё. Хватит.

Я выключила свет в ванной и вышла. В коридоре пахло чаем и чем-то домашним, тёплым. На кухне мама расставляла кружки, а папа, кажется, нашёл на полке какую-то мою старую книгу и теперь листал её, сидя в кресле. Он поднял на меня взгляд, и я на секунду испугалась, что он увидит следы слёз. Но он только спросил:

– Ты как?

– Нормально, – я села на стул, взяла кружку обеими ладонями. – Просто устала. Думаю, что мне стоит ещё поспать.

Мама погладила меня по голове, и от этого простого жеста слёзы снова подступили к глазам. Но я сдержалась.

* * *

К вечеру мне стало хуже.

Не в том смысле, что я действительно заболела из-за самовнушения. Хуже стало в голове. Мысли крутились по замкнутому кругу, и каждая обязательно возвращалась к одному и тому же человеку.

Родители, к счастью, ничего не замечали. Мама хлопотала по хозяйству, папа читал книгу, а я лежала на диване, укутавшись в плед, и делала вид, что сплю. На самом деле я просто смотрела в стену и прокручивала в голове всё, что случилось за последние сутки.

– Рин, – папин голос вырвал меня из оцепенения. – У тебя есть что-нибудь от давления?

Я повернула голову. Он стоял у аптечки, которую нашёл в ванной, и перебирал пузырьки.

– Кажется, было, – я приподнялась на локте. – Но, по-моему, закончилось.

– Плохо. У меня с утра голова тяжёлая, и затылок давит. Надо бы сходить в аптеку.

– Я схожу, – я села и откинула плед.

Мама тут же обернулась от плиты.

– Какая аптека? Рина, ты себя вообще не бережёшь!

– Мам, тут аптека в двух шагах, – я уже натягивала сапоги. – Я быстро. Туда и обратно. А папе нельзя – он же без таблеток мучиться будет.

– Я могу сам, – начал папа, но я покачала головой.

– Ты давление померил? Я молодая, со мной ничего не случится. Правда, мам.

Мама всплеснула руками, но спорить не стала. Только велела застегнуться потеплее и не задерживаться.

Я накинула пуховик, намотала шарф до самого носа и выскользнула за дверь.

На лестничной клетке было холодно и тихо. Я вызвала лифт, но он где-то застрял, и я пошла пешком. Ступеньки отдавались в пояснице глухой болью – привычной уже, почти фоновой.

Я шла и думала о нём. Не могла не думать. Он был в моей голове, как заноза, которую не вытащить.

Что я ему сделала? Я ведь просто жила. Училась.

Он пришёл и перевернул всё. Забрал мой первый поцелуй. Моё тело. Мой покой.

Как он вообще решился на такое? Мы ведь были вместе…

Я осеклась мысленно, поймав себя на этом слове. Вместе. Мы не были вместе. То, что случилось в той комнате не имело никакого отношения к близости.

Это была игра. Его игра. Моё унижение. Его удовольствие.

А «вместе» – это то, что бывает у нормальных людей. У тех, кто ходит на свидания, держится за руки, целуется в кино. У нас этого никогда не было и не будет.

Но почему тогда это слово всплыло? Почему какая-то часть меня всё ещё думала о нём иначе? Почему, прокручивая в голове каждую секунду той ночи, я не чувствовала только отвращение? Почему где-то глубоко, под слоями страха и боли, пульсировало что-то ещё? Что-то, похожее на тоску. На привязанность. На желание снова услышать его голос, даже искажённый модулятором.

Это неправильно.

Я тряхнула головой, отгоняя эти мысли и вышла из подъезда. На улице стемнело, хотя было ещё не поздно – просто зимний день короткий. Сунула руки в карманы пуховика и быстро зашагала вдоль дороги. Аптека и правда была в двух шагах – нужно было только дойти до перекрёстка и свернуть направо. Но чем дальше я шла, тем тяжелее становилось в груди.

Разве я выбирала? Разве у меня был выбор, когда он угрожал Олесе? Разве у меня был выбор, когда я стояла перед ним в одном белье, дрожа от холода и страха? Разве это можно назвать выбором – согласиться на всё, что он захочет, в обмен на жизнь подруги, которая теперь меня даже не вспоминает?

Я горько усмехнулась, и пар от дыхания растворился в морозном воздухе. Олеся. Она наверное и не думает обо мне. Мне нужно сделать так же.

Подошла к перекрёстку. Пешеходный переход был совсем рядом. Я ступила на проезжую часть, не глядя по сторонам. В голове всё ещё крутились его слова.

«Я хочу, чтобы ты кончила для меня».

Я зажмурилась, и в этот миг…

Визг тормозов. Резкий, пронзительный, разорвавший тишину зимнего вечера. Я распахнула глаза и увидела свет фар – яркий, слепящий, неумолимо приближающийся. Машина. Огромный чёрный внедорожник. Он нёсся прямо на меня.

Тело среагировало раньше, чем разум. Я попыталась отшатнуться, но ноги не слушались, а время будто замедлилось, растягивая секунду в вечность.

Фары ослепили.

Время остановилось.

Глава 25

Визг тормозов.

Ослепительный свет фар, заливший всё вокруг, превратил мою тень в чёрную кляксу на асфальте. Я не видела ничего, кроме этого белого, безжалостного сияния, несущегося на меня. В ушах стоял сплошной пронзительный звон, заглушивший и крики прохожих и собственное сердце, которое, казалось, просто остановилось.

Я не могла пошевелиться. Ноги приросли к асфальту, руки безвольно повисли вдоль тела.

Понимала, что мне стоило что-то сделать. Сдвинуться. Убежать.

Но я просто смотрела, как смерть приближается ко мне в виде огромного чёрного внедорожника.

Машина взвизгнула резиной, проехав по инерции ещё пару десятков сантиметров, и замерла.

В нескольких миллиметрах от моих коленей.

Секунда. Другая. Третья.

Где-то на периферии сознания мелькнула мысль: я должна хоть что-то сделать. Должна отшатнуться, закричать. Но тело не слушалось. Я могла только стоять и смотреть на капот, застывший в миллиметрах от меня.

Хлопнула дверца.

По снегу захрустели шаги. Я видела только силуэт, движущийся на фоне слепящего света фар.

Я по-прежнему не могла отвести взгляд. Он был прикован к капоту.

Шаги стихли. Фигура остановилась в двух шагах от меня. Я чувствовала на себе чей-то взгляд, но не могла заставить себя моргнуть, вдохнуть, пошевелиться.

– Эй, – раздался голос. – Ты как? Живая?

Я не ответила. Язык прилип к нёбу, горло сжал спазм. Вместо ответа по телу прошла крупная, неконтролируемая дрожь. Я всё ещё стояла, глядя перед собой широко раскрытыми, невидящими глазами.

– Сделай глубокий вдох, – снова произнёс голос. – Ты в порядке. Ты цела. Слышишь меня? Сделай вдох. Живо.

Мой вдох получился рваным, судорожным, болезненным. Но я его сделала.

– Вот так. А теперь выдох. Медленно.

Я выдохнула, и вместе с воздухом из лёгких вырвался тихий, жалобный всхлип. В голове немного прояснилось – ровно настолько, чтобы осознать, что я всё ещё стою и что передо мной кто-то есть.

– Посмотри на меня, – велел голос.

Я не пошевелилась. Не потому что не хотела – просто ещё не могла оторвать взгляд от капота. Казалось, если я отведу глаза, мир окончательно рухнет.

Человек передо мной не стал ждать.

Её пальцы сжались на моём локте и резко, без предупреждения, рванули меня вперёд. Я покачнулась и сделала шаг, чувствуя, как ноги подкашиваются, как снег хрустит под подошвами. Свет фар наконец-то сместился в сторону, перестав бить прямо в лицо, и мир вокруг начал обретать краски.

Я подняла голову.

Передо мной стояла… как бы это ни казалось шуткой года – мой работодатель.

За её спиной темнел силуэт внедорожника с открытой дверцей, но больше никого.

Только она, в распахнутом пальто и с рассыпавшимися по плечам волосами, глядящая на меня.

– Ты, – прошептала я, узнав её.

– Я. – Она всё ещё держала меня за локоть. – Идти можешь?

Я кивнула, хотя колени всё ещё дрожали.

Но когда рыжая бестия чуть сильнее сжала мой локоть и потянула вперёд, мои ноги остались на месте. Словно их приморозило к асфальту. Словно мозг послал сигнал, а тело его не приняло.

– Я сказала: иди, – повторила она, и в её голосе мелькнул металл. Она снова дёрнула меня – настойчивее, резче. Моё тело качнулось вперёд, но тут же застыло опять, будто налетело на невидимую стену.

Я не могла.

– Да что с тобой такое? – её пальцы на моём локте напряглись. Она попыталась сдвинуть меня с места, но я упёрлась – не осознанно, а всем своим окаменевшим существом, превратившимся в столб. – Ты меня слышишь? Я не собираюсь стоять тут всю ночь. Сделай шаг.

Я не ответила. Я даже не моргнула. Только смотрела вперёд, и в моей голове нарастал белый шум, похожий на тот, что издавали фары.

Она говорила мне что-то ещё, но я её уже не слушала. Словно я сошла с ума. Словно я уже умерла.

Белый свет фар ударил в глаза, и реальность треснула, как лёд под ногами, проваливая меня в другой день.

Был июль. Мне было тринадцать.

Солнце палило так, что асфальт плавился под босоножками, а воздух дрожал над дорогой знойным маревом. Я возвращалась с подготовительных курсов – сжимала в руке рюкзак и мечтала только о холодном душе. На перекрёстке у светофора толпились люди: кто-то обмахивался газетой, кто-то прятался в тени. Я встала с краю, глядя на красный сигнал, и думала о том, что сейчас наконец-то доберусь до дома.

А потом увидела её.

Каштановые волосы. Тонкое белое платье, волосы до лопаток, как у меня, босоножки на низком каблуке. Она стояла не на тротуаре, а на самом бордюре там, где начинается проезжая часть. И смотрела прямо перед собой – не на светофор, не на машины.

Люди вокруг не замечали. Кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. А я смотрела и не могла отвести глаз. Что-то в её лице было такое… мне внезапно стало страшно.

Загорелся зелёный. Толпа хлынула на переход, обтекая её с двух сторон, как вода – камень. Кто-то задел её плечом, но она даже не шелохнулась. Я сделала шаг вперёд, потом ещё один, но не на переход – к ней. Сама не знаю, зачем.

А потом она шагнула.

На дорогу. Прямо под колёса летящего по средней полосе чёрного седана.

Я не думала.

Тело среагировало само.

Рванулась вперёд с такой скоростью, какой у меня никогда не было на физкультуре. Пальцы вцепились в тонкую ткань её платья у самого плеча. Я дёрнула на себя и мы обе рухнули на горячий асфальт тротуара. Седан пронёсся в миллиметрах, обдав нас ветром и рёвом клаксона. Перед моими глазами мелькнула, как в замедленной съёмке, хромированная решётка радиатора – близко, слишком близко.

Мы лежали на асфальте. Я сверху, придавив её своим рюкзаком, она снизу – с распахнутыми, наконец-то живыми, испуганными глазами.

– Ты… ты… – прошептала она, дрожа.

Я не ответила. Я просто лежала и смотрела на неё, и в голове стучало только одно: «Я успела. Она жива. Я успела».

Вокруг уже собиралась толпа. Кто-то кричал, кто-то вызывал скорую. А она вдруг всхлипнула – тихо, жалобно, по-детски – и закрыла лицо ладонями. Её плечи затряслись.

Я перекатилась на другую сторону, не зная, что делать и только повторяла про себя: «Она специально шагнула. Она специально шагнула».

Потом приехала скорая. Кто-то оттащил меня в сторону, сунул в руку стакан с водой. Я видела, как её уводят – закутанную в чей-то пиджак, всё ещё дрожащую. Она обернулась на секунду, встретилась со мной взглядом через толпу, и её губы беззвучно шевельнулись. Я не разобрала слов.

Больше я её никогда не видела.

Я моргнула.

Флешбек схлынул так же внезапно, как и накатил, оставив после себя звон в ушах. Я всё ещё стояла на дороге, посреди зимы, в двух шагах от чёрного внедорожника.

Но реальность вернулась не одна. Она вернулась вместе с рыжей бестией – и та была в ярости.

Её пальцы, до этого просто сжимавшие мой локоть, вдруг перехватили меня за плечи. Сильно. До боли. Она встряхнула меня так, что голова мотнулась вперёд-назад, а зубы клацнули.

– Ты больная⁈ – рявкнула она. Голос хлестнул по ушам пощёчиной. – Ты что, совсем из ума выжила? Какого хрена ты вылетела на середину дороги?

Я только открыла рот, но она снова встряхнула меня – ещё сильнее. В глазах заплясали звёзды.

– Ты понимаешь, что ты чуть не сделала? – зашипела она, не ослабляя хватки. – Ты чуть не шагнула под колёса моей машины! Моей, слышишь? Я бы себе этого не простила! Ты хоть представляешь, каково это – смотреть, как человек под твой капот летит? Каково это – давить по тормозам и молиться, чтобы успеть?

Она снова встряхнула меня, теперь уже слабее, словно выплёскивая остатки адреналина.

– Я тебя только-только из того дерьма вытащила – и что, теперь ты решила под колёса прыгнуть? А если бы я не успела?

Её голос сорвался на последнем слове. Она замолчала, тяжело дыша и я видела, как пар от её дыхания смешивается с моим, как у неё дрожат пальцы на моих плечах.

– Я не прыгала, – прошептала я непослушными губами. – Я не специально.

– Да плевать! – она отпустила одно моё плечо только для того, чтобы рубануть ладонью по воздуху. – Специально, не специально – какая разница? Ты чуть не погибла у меня на глазах! Ты вообще думаешь головой, когда на дорогу выходишь? Или у тебя в башке одни… одни…

Она запнулась, подбирая слово. Я видела, как у неё ходят желваки, как белеют костяшки пальцев, всё ещё вцепившихся в мой пуховик.

– Одни твои тараканы, – закончила она резко. – Я не знаю, что у тебя в жизни творится, но если ты собралась сдохнуть – найди другой способ.

Я молча кивнула.

Рыжая бестия ещё секунду сверлила меня взглядом, потом выдохнула – длинно, шумно, забирая обратно своё самообладание вместе с морозным воздухом.

– Садись в машину. Быстро. Там тепло.

Я не двинулась. Просто смотрела на неё, всё ещё не в силах поверить, что стою на ногах, что дышу, что жива. Она заметила мою заминку и закатила глаза.

– Я сказала – в машину. Не заставляй меня тащить тебя волоком. У меня пальто дорогое, а ты тяжёлая.

Она развернулась, не дожидаясь ответа, и пошла к внедорожнику. Полы её длинного пальто взметнулись за спиной, на секунду сделав её похожей на огромную птицу. На негнущихся ногах поплелась следом. Забралась на заднее сиденье, чувствуя, как колени наконец-то перестают дрожать.

Рыжая бестия села за руль, захлопнула дверцу – и шум улицы остался снаружи, превратившись в приглушённый фон. В салоне было тихо и тепло. Пахло кожей и её духами.

– Адрес говори, – потребовала она, вытаскивая телефон.

– Квартира… на Минской, – проговорила я непослушными губами. – Дом двенадцать. Но…

– Что «но»?

– Мне в аптеку надо. Папе таблетки от давления нужны.

Рыжая бестия прищурилась, глядя на меня так, будто я предложила ей прогуляться по луне.

Она вырулила на дорогу и внедорожник поплыл по заснеженным улицам. За окном мелькали фонари и тёмные витрины, а я сидела, вцепившись в ремень безопасности, и чувствовала, как напряжение понемногу отпускает.