Текст книги "Бой с тенью (СИ)"
Автор книги: Диана Розанова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 23 страниц)
Рыжая бестия припарковалась, вышла, хлопнув дверцей, и скрылась за стеклянной дверью. Я смотрела ей вслед гадая, почему она вообще возится со мной.
Не должна ведь. Но она вернулась через пару минут с пакетом в руках, села за руль и сунула его мне.
– Держи. Здесь то, что ты просила, и ещё успокоительное. Выпьешь дома. И не смотри на меня так.
Я сжала пакет в ладонях и прошептала «спасибо». Она только фыркнула и снова завела мотор.
Дорога до моего дома заняла минут семь. Всё это время она молчала, и я молчала просто смотрела на огни за окном и чувствовала, как дрожь внутри потихоньку стихает, сменяясь тупой, свинцовой усталостью. Наконец внедорожник остановился у знакомого подъезда.
– Приехали, – сказала она, глуша мотор. И, заметив, что я всё ещё не двигаюсь, добавила: – Давай, на выход. Я провожу тебя до квартиры. А то ещё споткнёшься на лестнице.
Я не стала спорить. Сил не было. Мы вышли из машины, и она пошла рядом – высокая, прямая, в своём дорогом пальто, совершенно чуждая этому облезлому двору. Поднялись на четвёртый этаж пешком – лифт опять не работал. Я достала ключи, долго возилась с замком непослушными пальцами. Наконец дверь открылась.
На пороге стояла мама. В фартуке, с полотенцем в руках.
– Рина! – выдохнула она, обхватывая меня за плечи. – Ну наконец-то! Ты чего так долго? Телефон опять не брала, мы уже… – Она осеклась, потому что увидела моё лицо. А потом перевела взгляд на ту, кто стояла за моей спиной. – А это…
– Мой работодатель, – сказала я быстро, не дав рыжей бестии и рта раскрыть. – Мне стало нехорошо на улице, и она меня подвезла.
Мама перевела взгляд с меня на неё и обратно. Я видела, как в её глазах крутятся вопросы – десятки вопросов, но она сдержалась.
– Я же говорила тебе, что мне следовало пойти за таблетками. Тебе и так весь день нехорошо. – Она перевела взгляд на Лидию. – А вы, раз уж помогли моей дочери, заходите. Посидите с нами, выпейте чаю. Не отпускать же вас на мороз после такого.
Рыжая бестия на секунду замерла. Я почти физически ощутила её желание отказаться, как она, наверное, отказывалась от сотен подобных приглашений. Но вместо этого она вдруг кивнула.
– С радостью, – сказала она.
Мама посторонилась, пропуская нас в прихожую. Я сняла пуховик, стараясь не делать резких движений – поясница всё ещё саднила и провела рыжую бестию на кухню. Там уже сидел папа с книгой, но при виде нас он отложил её и вопросительно поднял брови.
– Это мой работодатель, – повторила я, опережая вопросы. – Мне стало плохо на улице, она подвезла.
Папа кивнул, поднялся, протянул руку.
– Очень приятно. Спасибо, что позаботились о дочери.
Рыжая бестия пожала её.
– Не за что, – ответила она. – Я просто оказалась рядом.
Мама уже хлопотала у плиты: поставила чайник, достала чашки, вазочку с сушками. Я села за стол, чувствуя себя странно – будто это не моя кухня, а декорация, в которой сошлись два несовместимых мира.
Рыжая бестия опустилась на табурет напротив, прямая, как натянутая струна, и обвела взглядом наши скромные обои в цветочек, старенький холодильник, салфетки, связанные мамой крючком.
– Как вас зовут? – спросила мама, разливая чай.
– Лидия, – ответила рыжая бестия.
– Лидия, – повторила мама, пробуя имя на вкус. – Красивое. Редкое сейчас. У нас в школе была одна Лидия, учительница музыки. Чудная женщина, всё время ходила с нотами под мышкой.
Рыжая бестия – теперь уже Лидия – едва заметно улыбнулась. Улыбка была вежливой, но не натянутой. Почти тёплой.
«Ничего себе имечко, – подумала я. – Не самое обычное. Её родители либо иностранцы, либо пересмотрели сериалы. Хотя, возможно, у богачей свои причуды с именами».
– Спасибо. Меня бабушка так назвала. Сказала, что звучит гордо.
– И правильно сделала, – кивнула мама, ставя перед ней чашку. – Вот, попробуйте. Чай липовый, сама собирала. И сушки берите, не стесняйтесь.
Лидия обхватила чашку длинными пальцами, сделала глоток и прикрыла глаза – на секунду, не больше. Чай ей действительно понравился.
– Вкусно, – сказала она. – Давно такого не пила.
Мама расцвела. Папа, наблюдавший за сценой из-за своей чашки, одобрительно кивнул и снова уткнулся в книгу, но я видела, что он не читает – слушает.
Лидия сидела на нашем стареньком табурете с таким видом, будто это было кресло в зале заседаний совета директоров. Прямая спина, расправленные плечи, уверенный взгляд. Но в то же время она не казалась высокомерной – просто чужой. Слишком дорогой для нашей кухни.
Мама как раз повернулась к плите, чтобы достать из духовки курочку (боже, когда она успела?).
И в этот момент я заметила, как Лидия смотрит на неё. Взгляд этот был… странным. Слишком долгим.
Возможно, это был плод моего воображения.
Я замерла, не донеся чашку до рта. Лидия этого не заметила – всё её внимание было приковано к маме. Зелёные глаза, обычно холодные и цепкие, сейчас стали какими-то другими. Растерянными? Нет, не то слово. Скорее – ищущими.
Мама, не подозревая, что стала объектом такого внимания, вытерла руки полотенцем и повернулась к столу. Лидия тут же отвела глаза – быстро, почти незаметно, но я успела уловить этот момент. Успела заметить, как её пальцы чуть сильнее сжали чашку, как на скулах проступила тень.
– А вы давно в ресторанном бизнесе? – спросила мама, подсаживаясь к столу и не замечая ровным счётом ничего.
– Достаточно давно, – ответила Лидия, и голос её прозвучал как обычно – ровно, сдержанно. Никаких следов того странного взгляда. – Начинала с малого, потом выросло.
– Это правильно, – кивнула мама. – Своё дело – это хорошо. У нас в семье всё больше по государственной линии. Я учительница, муж – врач. Никакого бизнеса.
– Учительница, – повторила Лидия. – Я так и подумала.
Я нахмурилась. С чего бы ей «так и подумать»? Мама не была похожа на типичную учительницу – по крайней мере, не в домашней обстановке, в фартуке и с полотенцем в руках. Но Лидия сказала это так, будто мама подтвердила какую-то её догадку. Какую – я не знала, и от этого внутри заворочалось смутное беспокойство.
– Да, уже двадцать лет, – мама улыбнулась. – Начальные классы. Детишки маленькие, с ними весело. Устаю, конечно, но люблю свою работу.
– Это видно, – сказала Лидия. – У вас глаза добрые. Дети таких любят.
Мама чуть покраснела от неожиданного комплимента и махнула рукой.
– Ой, скажете тоже. Добрые… Просто я их понимаю. Они же ещё маленькие совсем, им страшно в школе поначалу. Кто-то плачет, кто-то маму не отпускает. А я им говорю: ничего, привыкнете, школа – это не страшно, а интересно.
– Я бы, наверное, не смогла, – призналась Лидия, и это прозвучало неожиданно искренне. – У меня терпения не хватило бы. С детьми сложно.
– С детьми сложно, – согласилась мама. – Но с взрослыми, мне кажется, ещё сложнее. Дети хотя бы не врут. Ну, или врут, но так наивно, что сразу видно.
Лидия усмехнулась.
– Это точно. Взрослые врут куда изобретательнее.
– Ой, я же курочку приготовила, – мама вдруг всплеснула руками и вскочила. – Совсем из головы вылетело! Вы же не откажетесь? Посидите с нами, поужинайте. А то чай чаем, а горячее тоже нужно.
Лидия открыла рот, чтобы отказаться – я видела это по её лицу, но мама уже доставала из духовки противень с запечёнными куриными ножками, и по кухне поплыл такой аромат, что отказаться было невозможно.
– Спасибо, – сказала Лидия, и опять этот почти тёплый тон.
Мы начали ужинать. Разговор потёк дальше – плавно, неторопливо, как река по равнине. Говорили о нашем городе, о том, как он изменился за последние годы, о ремонте дорог, о новых торговых центрах. Лидия слушала больше, чем говорила, но когда вставляла реплики, они всегда были к месту. Я и не заметила, как напряжение окончательно ушло из моих плеч.
Мама, раскрасневшаяся от тепла духовки и чая, разливала по второму кругу заварку, когда вдруг посмотрела на Лидию и спросила – легко, без всякой задней мысли, как спрашивают о погоде:
– А скажите, Лидия… вы линзы носите?
Я замерла с вилкой у рта.
Лидия тоже замерла – на долю секунды, почти незаметно.
– Линзы? – переспросила она, и её бровь чуть приподнялась.
– Ну да, – мама поставила чайник и села, не замечая, какой эффект произвели её слова. – У вас цвет глаз очень необычный. Зелёный, но такой яркий, прямо изумрудный. Я сначала подумала – неужели натуральный? А потом пригляделась: видно же, что линзы. У меня у коллеги такие же, она их специально заказывает. Говорит, для выразительности.
Повисла короткая пауза. Я посмотрела на Лидию.
Это не её цвет глаз? Ничего себе… То есть на фоне её волос эти глаза были максимально кстати, поэтому я ни на миг бы не подумала, что это не её цвет глаз.
Лидия, впрочем, не выглядела смущённой. Она отпила чай, поставила чашку и улыбнулась – на этот раз чуть шире, чем обычно.
– Да, линзы. Без них у меня самые обычные глаза.
– А зачем вы их носите? Для имиджа?
– Можно и так сказать, – Лидия пожала плечами. – Привычка.
Мама понимающе кивнула, но прокомментировала:
– От привычек стоит избавляться. Уверена, твои глаза и так красивые.
Лидия чуть склонила голову, и на её губах мелькнула тень улыбки – на этот раз не вежливой, а какой-то почти застенчивой. Странное слово для рыжей бестии, но ничего точнее я подобрать не могла.
– Спасибо, – сказала она тихо. – Мне редко такое говорят. Обычно комплименты достаются линзам.
– Значит, пора снимать, – мама пожала плечами с той простотой, которая была свойственна только ей. – Хотя бы иногда. Чтобы люди видели настоящие.
В дверь позвонили.
Резко. Требовательно. Три коротких звонка подряд.
Я вздрогнула и переглянулась с мамой. Та нахмурилась и вытерла руки полотенцем.
– Кого это принесло на ночь глядя? – пробормотала она, поднимаясь.
Папа отложил книгу и тоже поднялся – просто на всякий случай.
Я осталась сидеть, чувствуя, как сердце только-только успокоившееся после пережитого, снова забилось быстрее.
Я никого не ждала. Никто не мог прийти ко мне в это время.
Лидия даже не шелохнулась. Только бросила короткий взгляд на дверь – спокойный, уверенный, будто она знала, кто там стоит. Но этого не могло быть.
Из прихожей донёсся низкий мужской голос – вежливый, но с той особой, ленивой интонацией, которую я узнала бы из тысячи.
– Добрый вечер. Извините за поздний визит. Я за Лидией.
Егор.
Я обернулась.
Он стоял на пороге нашей квартиры – собственной персоной, в тёмном пальто, с заснеженными плечами и фирменной усмешкой на губах. За его спиной тускло горела лампочка на лестничной клетке, и в этом полумраке он казался ещё более чужим, ещё более опасным, чем обычно.
– А вы… – мама растерялась, но быстро взяла себя в руки. – Вы, наверное, коллега Лидии? Проходите. Она как раз у нас.
– Благодарю, – Егор шагнул в прихожую, стряхивая снег с воротника, и его взгляд тут же нашёл меня. – Рина. Привет.
Я не ответила. Просто смотрела на него и пыталась понять: как? Как он узнал, где Лидия? Она не звонила ему. Не писала. Телефон всё это время лежал в кармане её пальто, которое висело в прихожей. Я видела это собственными глазами.
– Лидия, ты готова?
Хотя… может быть, она связалась с ним, когда пошла в аптеку?
Лидия уже поднялась из-за стола. Она одёрнула рукав лонгслива, поправила волосы.
– Да, – ответила она. – Идём.
Она повернулась к маме, и её лицо на секунду смягчилось.
– Спасибо за ужин. И за компанию. Давно так хорошо не сидела.
Мама замахала руками.
– Ой, да что вы, это вам спасибо. Заходите ещё. И вы, – она кивнула Егору, – тоже заходите. У нас всегда рады хорошим людям.
– Непременно, – сказал Егор. – Рина, проводишь нас до двери?
Я встала, чувствуя, как ватные ноги всё ещё плохо слушаются. В прихожей было тесно и Егор, накидывая пальто на Лидию, как-то умудрился задеть плечом вешалку. Та покачнулась, но устояла.
– Осторожнее, – буркнула я, сама не зная, зачем.
– Всегда, – он бросил на меня короткий взгляд.
Лидия шагнула к выходу первой. Уже на пороге она обернулась и посмотрела на меня.
– Поправляйся.
Егор последовал за ней, но на секунду задержался и понизив голос так, чтобы слышала только я, добавил:
– Именно так: поздно гулять и кидаться под колёса? Не доставляй проблем.
Дверь закрылась.
Их шаги затихли на лестнице.
Мама уже гремела посудой на кухне, что-то напевая себе под нос, а я стояла в прихожей, прижавшись спиной к холодной стене, и пыталась осознать то, что только что произошло.
Глава 26
Я внимательно посмотрела на Аню, которая сидела на первом ряду, периодически поглядывая на телефон и разговаривая с подружками. Она откинулась на спинку стула, заправила за ухо короткую прядь волос и рассмеялась над чем-то, что сказала сидящая рядом Влада.
Я смотрела на неё и думала о том, как странно устроен мир. На протяжении трёх лет мы с Аней едва здоровались. Я считала её холодной, высокомерной, слишком резкой. А теперь… теперь мы стали ближе.
В какой-то момент она подняла глаза и посмотрела прямо на меня. Я не успела отвести взгляд – да и не стала бы.
Затем она улыбнулась.
Она чуть приподняла бровь, задавая мне немой вопрос, но ответить вслух я не могла и сама от себя не ожидая, улыбнулась в ответ.
Аня снова отвернулась к подружкам.
Я отвела взгляд и почувствовала, как внутри снова зашевелился привычный холодок.
Три дня. Три дня я не появлялась в университете, отгородившись от мира стенами своей квартиры. Взяла официальный больничный – благо, после того случая на дороге и моего полуобморочного состояния участковый терапевт без лишних вопросов выписала освобождение. Но настоящей причиной была не простуда. И даже не татуировка, которая всё ещё саднила под плёнкой.
Настоящей причиной был он.
Антагонист.
Я ждала его каждый день. Каждую ночь. Каждый час, проведённый в четырёх стенах, я прислушивалась к звукам в подъезде даже.
Именно поэтому я уговорила родителей остаться. И, видя моё «состояние», они согласились. Точнее, мама. Моему отцу следовало уже уезжать, что он и сделал, а мама провела со мной все дни.
Я нуждалась в живом щите – в мамином присутствии, в её голосе, в её привычке греметь посудой и напевать старые песни. Пока она рядом, он не посмеет войти. А если и посмеет… то хотя бы будет кому закричать? Может, и соседи придут на помощь.
Но, если говорить откровенно, я не думаю, что он решится появиться в моём доме, когда она тут.
И на самом деле он, конечно же, уже осведомлён о том, что она со мной. Как? Да кто его знает.
Он затаился. Выжидал. И сегодня, в первый день моего возвращения, обязательно заявит о себе.
Я чувствовала это каждой клеточкой, когда собиралась с утра на пары. Чувствовала, когда мама, прежде чем отпустить меня, поправила мне шарф и попросила звонить каждый час. Чувствовала, когда шла по знакомому коридору.
И теперь, сидя в аудитории, я почти физически ощущала, как невидимая удавка снова затягивается вокруг моей шеи.
Он здесь. Или будет здесь.
Я посмотрела на дверь аудитории. Студенты продолжали болтать, кто-то листал ленту в телефоне, кто-то дописывал конспект. Всё было как обычно.
И в этой обыденности таилось что-то зловещее.
Телефон в кармане завибрировал. Я вздрогнула и выхватила его, чувствуя, как сердце пропускает удар. На экране высветилось сообщение.
«С возвращением, милая. Я скучал».
Я сжала телефон в руке. Я не оборачивалась, не старалась его найти. Не хотела вестись на эту игру.
Я разблокировала телефон и поколебавшись секунду, набрала короткий ответ:
«Я тоже скучала».
И, не дожидаясь ответа, убрала телефон обратно в карман. Прозвенел звонок на следующую пару. Я поднялась, поправила лямку рюкзака и пошла к двери, стараясь не оглядываться.
Коридор был полупустым – основная волна студентов уже схлынула, рассосалась по аудиториям, и только редкие опоздавшие торопливо проскальзывали мимо, задевая меня плечами.
Я же изначально приняла решение сходить за кофе. Мне нужно взбодриться, а на пару я так и так не опоздаю.
Взяла стаканчик с кофе и, не торопясь, побрела по коридору, стараясь хоть немного оттянуть момент, когда придётся снова садиться за парту и делать вид, что я внимательно слушаю лекцию. Кофе был горячим, обжигал губы, но именно это мне и было нужно.
Проходила мимо неприметной двери в конце коридора – старой, с облупившейся краской и стёртой табличкой «Подсобное помещение», когда дверь резко распахнулась. Я не успела даже вскрикнуть. Чья-то рука метнулась из темноты, ухватила меня за запястье и дёрнула внутрь с такой силой, что стаканчик вылетел из моей ладони и покатился по полу, разбрызгивая остатки кофе.
Дверь захлопнулась за спиной, отрезая свет из коридора, и я оказалась в полумраке. Тусклая лампочка под потолком всё же горела, заливая помещение мутным жёлтым светом.
Я попыталась дёрнуться, но его ладонь уже легла на мой живот, притягивая ещё ближе, а вторая зажала мне рот.
В нос ударил запах – хлорка, сырость, старые тряпки.
Меня развернули лицом к стене и прижали к холодному бетону всем телом. Чужие бёдра вжались в мои ягодицы, чужая грудь впечаталась в мою спину, а горячее дыхание обожгло затылок.
– Тихо, милая, – раздался над ухом знакомый искажённый модулятором голос. – Ты же не хочешь, чтобы сюда кто-то вошёл?
Я замычала сквозь его пальцы, пытаясь вырваться, но он только сильнее прижал меня к стене.
– Откуда энергия, милая? Я думал, что ты болела.
Я замерла в его руках, чувствуя, как его пальцы всё ещё прижимаются к моим губам, а грудная клетка вдавливается в мою спину.
– Я болела, – прошептала я, когда он чуть ослабил хватку на моём рте. – Но да. Я испугалась. И я ждала тебя.
Он молчал. Его дыхание было ровным, но пальцы на моём животе чуть сжались, забираясь под край кофты и касаясь голой кожи. От этого прикосновения по телу пробежала дрожь – не от холода.
– Ты ждала меня, – повторил он медленно. – Поэтому ты написала, что тоже скучала?
– Да, – выдохнула я.
– И чего ты ждала конкретно? Просто увидеть? Или чего-то большего?
– Всего, – выдохнула я, не отводя взгляда. – Твоих рук. Твоего голоса. Того, как ты смотришь на меня.
Его ладонь, лежавшая на моём животе, медленно поползла вверх – к рёбрам, к краю бюстгальтера. Пальцы зацепили тонкую ткань и потянули её вниз, освобождая грудь.
Я всхлипнула, когда прохладный воздух подсобки коснулся напряжённого соска, а затем его горячие пальцы сжали его, перекатывая, оттягивая, заставляя меня выгибаться назад и вжиматься ягодицами в его пах.
– Вот как? И что ещё? Скажи мне. Я хочу слышать, как ты это произносишь.
– А имеет значение? Тебя всё равно не было. Ты не пришёл. Ты даже не написал.
Голос сорвался на полуслове, и я сама не узнала этот тон – обиженный, почти детский, рвущийся из груди помимо воли. Сама аж пребывала в шоке.
– Я был рядом, – произнёс он после долгой паузы. – Разве я мог не быть?
– Но ты не писал! – я почти выкрикнула это. – Три дня. Три чёртовых дня. Я думала, что сошла с ума. Что ты наигрался. Что я тебе надоела.
Его пальцы на моей груди сжались сильнее. Достаточно, чтобы я ахнула и замолчала.
– Ты мне не надоела, – прошептал он мне в ухо, и это прозвучало почти как угроза. – Ты мне никогда не надоешь. Но я хотел, чтобы ты поняла. Поняла, что значит ждать. Что значит хотеть того, кого нет рядом. Что значит бояться, что тебя бросили.
– Я поняла, – всхлипнула я. – Поняла. А теперь дай мне повернуться.
– Нет.
– Почему? Ты ведь в маске! – закричала я, упираясь ладонями в холодную стену.
Он не ответил. Тишина в подсобке стала вдруг абсолютной.
– Ты без маски, – прошептала я. – Сейчас ты без неё, да?
– Да, – ответил он коротко.
Сердце пропустило удар. Он стоял сзади, прижимая меня к стене, и его лицо было открыто. Достаточно одного резкого движения – обернуться, и я увижу его.
– Даже не думай, – раздался его низкий голос, и в ту же секунду я почувствовала холод металла на своей шее.
Нож лежал на моей коже, тяжёлый, острый, готовый в любую секунду пустить кровь, и я чувствовала, как пульс бьётся прямо под сталью.
– Даже не думай. Ты хочешь увидеть моё лицо. Я знаю. Но если ты дёрнешься, если попытаешься повернуться до того, как я надену маску – я сделаю тебе больно, милая.
– Поняла, – выдохнула я, чувствуя, как лезвие чуть сильнее прижимается к горлу.
– Умница.
Нож исчез так же внезапно, как появился. Я услышала тихий металлический шелест – он убирал его в карман. Затем – шорох ткани.
Он натягивал балаклаву.
Он делает то, что я просила.
– Теперь можешь, – произнёс он всё тем же искажённым голосом.
Я медленно, очень медленно обернулась.
Он стоял передо мной – высокий, широкоплечий, в чёрной балаклаве.
В прорезях маски горели его глаза – тёмные, голодные, полыхающие чем-то средним между яростью и обожанием.
– Так лучше? – спросил он, и модулятор превратил его голос в низкое механическое рычание.
– Лучше, – выдохнула я, прижимая ладонь к шее, где всё ещё чувствовался фантомный холод стали. – Но ты мог бы просто попросить. Без ножа.
– Мог бы, – согласился он, и в его глазах мелькнула тень усмешки. – Но ты бы не послушалась. Ты слишком любопытная. И это же может тебя погубить.
– Почему? – прошептала я, всё ещё держась за горло. – Почему ты не хочешь, чтобы я тебя увидела? Что ты скрываешь? Ты уродлив? Или я тебя знаю?
– Знаешь, – ответил он коротко, и моё сердце пропустило удар. – Но не так, как думаешь. И не так близко, как я хочу. Пока.
Он шагнул ближе, и моя спина снова упёрлась в холодную стену. Его ладонь легла на мою щёку, и большой палец скользнул по нижней губе – знакомый, собственнический жест, от которого по телу пробегала дрожь.
– Ты сказала, что ждала меня, – произнёс он низко. – Ты сказала, что скучала. А теперь скажи мне правду: что ты почувствовала, когда я приставил нож? Страх? Возбуждение? И то и другое?
– И то и другое, – честно ответила я, глядя ему в глаза. – Ты пугаешь меня до чёртиков. Но я всё равно здесь. Всё равно хочу тебя. Я сама не понимаю, что со мной не так.
– С тобой всё так, – он прижался лбом к моему лбу, и ткань балаклавы коснулась моей кожи.
– Зачем ты сделал тату? – прошептала я, возвращаясь к вопросу, который жёг меня изнутри. – Зачем пометил меня, пока я была без сознания? Ты мог бы просто сказать. Потребовать. Я бы… возможно, согласилась.
– Нет, – он покачал головой. – Ты бы не согласилась.
На нём была чёрная зипка, расстёгнутая ровно настолько, чтобы обнажить кадык, матовый диск ларингофона и черную футболку на нем. Ткань плотно облегала плечи и грудь, подчёркивая каждый мускул, каждый рельеф.
Мой взгляд скользнул ниже – к его рукам, всё ещё сжимавшим мою талию. Длинные пальцы, широкие ладони, выступающие вены на тыльной стороне.
Руки, которые делали мне больно и дарили наслаждение в равной мере. Руки, которые держали нож у моего горла и гладили мою щёку с почти невыносимой нежностью.
И это всё один человек.
– Почему нет? Что вообще значит тату?
– Так ты не поняла? – он ухмыльнулся. – Я думал, ты умнее, милая.
Я нахмурилась, всё ещё прижимая ладонь к шее, где фантомно холодила сталь.
– Чего я не поняла? Ты вырезал на мне четыре цифры, пока я была без сознания. Ты мог просто сказать: «Рина, это важно для меня». Но ты не сказал. Ты сделал это тайком. Как всё, что ты делаешь.
– Потому что ты бы не согласилась. Ты была зла. Напугана. Ты бы сказала «нет» просто из принципа. А я не мог допустить, чтобы ты сказала «нет». Не в этом.
– В чём же тогда?
Он отпустил мою талию и сделал полшага назад. Всего полшага, но расстояние между нами вдруг стало невыносимым.
Холодный воздух подсобки коснулся кожи там, где только что были его горячие ладони, и я почувствовала, как внутри всё сжимается от внезапной, острой потребности – не дать ему уйти.
– Стой, – выдохнула я и сама подалась вперёд, сокращая расстояние, которое он создал. Мои ладони легли на его грудь, туда, где под чёрной тканью зипки всё ещё гулко билось сердце. – Не отходи.
Он замер. Его руки на секунду зависли в воздухе, а потом медленно, почти осторожно вернулись на мою талию.
– Ты не хочешь, чтобы я отходил? – спросил он, и модулятор превратил этот вопрос в низкое, вибрирующее рычание, от которого по телу пробежала дрожь.
– Не хочу, – честно ответила я, глядя ему в глаза.
Он наклонил голову набок. Его зрачки в прорезях маски расширились, стали почти чёрными, поглотив радужку.
– А чего ты хочешь? – его пальцы на моей талии чуть сжались. – Когда я здесь, когда я снова перед тобой – чего ты хочешь, Рина?
Я облизала пересохшие губы и почувствовала, как внутри всё скручивается в тугой, горячий узел.
Он был так близко.
Его запах, его тепло, его руки – всё это окружало меня, душило, сводило с ума.
Я глубоко вздохнула и решилась.
– Я хочу, чтобы ты снова меня коснулся.
– Я уже касаюсь.
– Не так.
– А как?
Я взяла его ладонь и медленно, глядя ему прямо в глаза, повела её вниз – с моей талии на бедро, с бедра – под край юбки. Ткань зашуршала, задираясь вверх, и холодный воздух подсобки коснулся обнажённой кожи.
Я знала, что он почувствует.
Знала, что сегодня утром, собираясь в университет, я надела не джинсы, а короткую юбку. И сделала это специально.
Для него.
– Ты без трусиков, – произнёс он низко, и его голос дрогнул.
– Да, – выдохнула я, прижимая его ладонь к самой горячей, самой влажной части себя. – Я знала, что встречу тебя.
– Чёрт, – рыкнул он, и его пальцы сжали моё бедро. – Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной? Ты ненормальная.
– Как и ты, – ответила я, чувствуя, как его пальцы скользят по моим влажным складкам – медленно, дразняще, собирая смазку. – Ты сам меня такой сделал.
– О и я горжусь этим, – прошептал он, и его средний палец медленно, мучительно медленно кружил вокруг меня. Я всхлипнула, вцепляясь в его плечи, а он наклонился к моему уху и прошептал: – А теперь насчёт татуировки. Ты хочешь знать, что она значит?
– Да, – простонала я.
– Тогда догадайся.
– Я не могу… не могу думать, когда ты…
– Когда я что? – он добавил второй палец, и я застонала громче, забывая, где мы находимся. – Когда я почти трахаю тебя пальцами в грязной подсобке? Когда ты стоишь передо мной в одной юбке, без трусиков, истекающая желанием? Ты хочешь знать, что значит «0101»? Подумай, Рина. Включи голову. Что это может значить?
– Я не знаю, – всхлипнула я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, пульсирующий узел. – Правда не знаю…
– Плохо, – оборвал он, и его пальцы резко вышли из меня.
Я вскрикнула от потери контакта, но он уже схватил меня за бёдра и рывком развернул лицом к стене. Мои ладони впечатались в холодный бетон, а он сзади задрал юбку выше поясницы, обнажая ягодицы и татуировку. Холодный воздух коснулся влажной, разгорячённой плоти, и я задрожала.
– Стой смирно, – приказал он, и его ладонь легла на мою поясницу, туда, где чернели цифры. – Ты хочешь знать, что значит эта татуировка? Ты хочешь понять, зачем я её сделал? Тогда думай. Думай, Рина. Что это за цифры?
– Я пытаюсь… – всхлипнула я, упираясь лбом в холодную стену.
– Пытаешься, но не думаешь, – его пальцы сжались на моей ягодице, грубо, до боли, и я застонала. – Ты чувствуешь только то, что между ног.
Он снова прижался ко мне сзади – горячая грудь к моей спине, твёрдый пах к моим ягодицам. Его рука всё ещё лежала на моей пояснице, на татуировке, и я чувствовала, как кожа горит под его ладонью.
Но сейчас меня волновало другое.
– Поверни меня, – выдохнула я, упираясь лбом в холодный бетон. – Я хочу быть лицом к тебе. Не так. Не спиной.
Он замер. Его дыхание стало глубже, тяжелее, и я почувствовала, как его пальцы на моей пояснице напряглись.
– Почему? – спросил он глухо.
– Потому что я хочу видеть тебя, – ответила я, и голос дрогнул. – Хочу видеть твои глаза, когда ты со мной. Хочу быть к тебе лицом, а не стоять, уткнувшись в стену, как…
– Как что? – перебил он, и в его механическом голосе прорезалась сталь.
– Как вещь, – закончила я тихо.
Он молчал. Долго. А затем его руки легли на мои плечи и резко развернули меня лицом к нему. Моя спина снова впечаталась в холодную стену, а он навис надо мной.
– Вот так? – прорычал он.
– Да, – выдохнула я, глядя ему прямо в глаза. – Именно так.
Его руки легли на стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в клетку. Я была в ловушке – и одновременно именно там, где хотела быть.
– Ты сказала, что не хочешь быть вещью, – произнёс он низко. – Но ты моя. Моя до мозга костей. И я могу брать тебя так, как захочу. Хоть лицом к стене, хоть лицом к себе. Это ничего не меняет.
– Для меня меняет, – прошептала я, не отводя взгляда. – Я хочу видеть тебя. Хотя бы то, что ты позволяешь.
Он наклонил голову набок, изучая меня. Его зрачки в прорезях маски расширились, стали почти чёрными.
– Тогда смотри, – сказал он. – Смотри в мои глаза и спрашивай то, что хочешь спросить.
Я снова облизала пересохшие губы. Внутри всё дрожало, но я знала, что этот момент может не повториться.
Он был открыт для разговора – настолько, насколько вообще мог быть открыт.
– Почему ты не показываешь мне своего лица? – спросила я тихо. – Ты сказал, что я тебя знаю. Что мы виделись сотни раз. Тогда почему?
Он долго молчал. Его пальцы на стене сжались, побелели костяшки. А потом он медленно, очень медленно выдохнул.
– Что будет, когда ты узнаешь правду? Когда увидишь моё лицо? Что тогда?
Я молчала. У меня не было ответа. Потому что я сама не знала, что сделаю в тот момент, когда пелена тайны спадёт и передо мной окажется не монстр в маске, а реальный человек. Кто-то, кого я, возможно, видела в коридорах университета. Кто-то, кто сидел со мной в одной аудитории. Кто-то, с кем я может быть даже здоровалась по утрам.
– Ты боишься этого, – тихо произнесла я.
– Да, – его ответ был коротким и ровным. – Мне это не нравится.
Я шокировано раскрыла глаза. Я не ожидала такого ответа, впрочем, я и вопрос задала просто так. Чтобы… он стал более доверительным ко мне? Да.
– Поцелуй меня, – прошептала я, сама не узнавая свой голос. – Пожалуйста. Просто поцелуй.
Он замер.
– Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?
– Да, – выдохнула я. – Так что поцелуй меня. Прямо сейчас.
Сделает ли он снова, что я прошу?
Он наклонился – медленно, почти нерешительно, будто давая мне время передумать. Но я не передумала. Я смотрела, как его лицо приближается, как ткань балаклавы касается моей кожи, а затем его губы в прорези маски накрыли мои.
Его язык скользнул по моей нижней губе – медленно, пробующе и я приоткрыла рот, впуская его глубже. Он застонал – низко, гортанно, и этот звук, искажённый модулятором, пронзил меня насквозь.
Мои ладони легли на его грудь и медленно, очень медленно поползли вверх – по плотной ткани зипки, по рельефу грудных мышц, по плечам. Я чувствовала, как бьётся его сердце – быстро, тяжело.
Я притянула его ближе – так близко, что между нашими телами не осталось воздуха. Мои руки обвились вокруг его шеи, пальцы скользнули под край балаклавы, касаясь кожи затылка. Он вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. Наоборот – его руки, до этого упиравшиеся в стену, обхватили мою талию и прижали меня к нему ещё сильнее.
