Текст книги "Человек из Преисподней. Джунгли"
Автор книги: Денис Шабалов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 42 страниц)
Знайка все так же валялся в забытьи. И слава богу. Не мешал себя латать. И не орал, как резаный, при виде обрубка. Больше Серега делать ничего не стал, разве что наскоро омыл водой и сыпанул стрептоцидом. Дорезать, дочистить, забинтовать – все потом. Непосредственная опасность миновала, и теперь нужно вытягивать пацанов. Что-то они притихли… Подхватив СКАР, он развернулся, осматриваясь – пока занимался мелким, ни до чего было, весь с головой ушел… и зарычал, чувствуя, как нутро дерет раскаленными когтями. Обоймы больше не существовало.
Неподалеку, разорванное почти пополам, лежало тело Одина. У противоположной стены – Хенкель в луже крови. Не отзывался и Точка – и когда Серега выглянул, пытаясь разглядеть его сзади – увидел снайпера, уткнувшегося в свою новую винтовку. В транзитной стояла оглушительная тишина. Всё еще крутилась в воздухе пыль и воняло гарью – но ни единого звука, кроме его шагов и дыхания. Завал тоже был мертв. И два тела – огромное, машины, и мелкое на ее фоне, кадавра – говорили о том, что и там шуметь некому. Уделали все-таки…
И, стоя посреди галереи, в этой абсолютно мертвой, безжизненной тишине, Серега почувствовал, как его начинает разламывать пополам. Надвое, словно трещиной по сердцу. Пока бой – все чувства загнаны внутрь. Загнаны – и забиты пробкой. Мешают они в бою. Но теперь…
Теперь их осталось двое. Пропал с той стороны завала Злодей с пацанами и Тундра. Легли под завалом Маньяк и Гоблин. Где-то на шлюзовых горизонтах остались Немой и Дровосек. Еще ниже – Ставр и Мудрый. Тринадцатый. Бурый с Ажуром… Джунгли присосались к обойме, вцепились, как клещ-кровосос – и сосали, сосали, сосали… По одному. По двое. По трое… До тех пор, пока не высосали до капли.
Рванув шлем, Серега стащил его с головы – не хватало воздуха. Тело не слушалось – как-то разом ослабев, словно выдернули осевой стержень из позвоночника, он где стоял, там и сполз задницей на бетон. Грохнуло, покатился в сторону стальной купол с личиной-черепом, упал СКАР… Да и плевать. И на УПЗО, и на коллиматор. На все плевать. Ухватившись обеими руками за голову, он зарычал – адреналин уходил, а вместе с ним приходило осознание. Обойма была мертва, и все было кончено. Навсегда. И не было спасения от боли, разрывающей душу, и не было спасения от смерти.
Это он привел их сюда. Это он тащил их вперед своей командирской волей. Это он понукал и подгонял, уговаривал, угрожал, приказывал. Все это – он. Именно он и в ответе за смерти. Не по себе задачу принял, не по себе ношу взял. Напрягся – да надорвался. И каких ребят загубил!.. Тридцать человек! Как на подбор, один к одному! Товарищи. Братья…
– Всех положил… – ударив судорожно стиснутыми кулаками по голове, прохрипел Серега. Слова давались с трудом – грудь стиснуло спазмом, воздух застыл и словно твердый острый ком царапал душу… – Всех! Какие пацаны были!.. Какие люди!.. Гвозди – люди… Ах ты ж баран тупорогий… Приказ выполнял!… Ах м-м-мудак… Выполнил?.. Стоило оно того?!..
– Стоило… – хрипло прокашляло сзади. Серега, опомнившись, резко обернулся – от стены на него смотрел Знайка.
– Всех, Знай. Всех… – чувствуя в голове только лишь звенящую пустоту, медленно проговорил Сотников. – Всех до единого… Нет у меня больше обоймы. Теперь я – Наставник…
– И что? Все, расплылся? – сплюнув – слюна повисла на подбородке – злобно вопросил научник, глядя мутными от наркоты глазами. – Я вот ногу потерял. Да, уже вижу… Соберись! Командир ты, бля, или кто?!
– Командир?! – Серега поднял голову и захохотал – страшно, с натугой выгоняя застывший воздух из легких. – Какой я теперь командир?! Где – команда?! Всех убил!
– И что?! – заорал Знайка. Сейчас он был похож на маленького дьяволенка – в крови, в грязище, да еще ирокез посреди головы рогом торчит. И морда соответствующая – оскаленная, злющая. – Ты! Говно! Срань жидкая! Вояка ты – или кто?! ПСО – или кто?! Ты же вместе с ними дрался до последнего! Ты же не прятался за спины! Ты же меня вытащил! Ты же за каждого из них глотки рвал и сталь перемалывал! Да, легли! Но ты же знал, что и такое может случиться! Знал ведь?! Или проскочить надеялся?!..
Серега молчал.
– Может, застрелишься еще?! – с той же злостью продолжал Илья. – А что… патроны есть! Жми! Пистолет дать тебе? Или у тебя свой?
– Свой… – машинально ответил Серега – и, сообразив, что ляпнул, криво усмехнулся.
– Я вот что тебе скажу! – продолжал научник чуть приподнявшись на локте. – Я – такой же боец обоймы! И я тебе как боец скажу – за дело легли! Не просто так! Все вместе шли к одной цели! За одно дело рубились! И не ты ли говорил – помнишь?.. тогда еще, в самом начале!.. Букашу говорил!.. – что это и есть самая почетная смерть! Когда в бою, когда за правое дело, за своих!
– Говорил?.. – уныло вопросил Серега.
– Говорил! – сипло рявкнул Знайка. – И что теперь?.. Расквасился!.. Так ты, получается, сам не верил в то, что говорил?!..
Серега молчал. Да, говорил. И да, верил. И тогда верил, и теперь. Но разве убавит это ноши? Разве отнимет хотя бы грамм с того камня, что лег на душу – и прижал, притиснул к земле… Ведь каждый из пацанов расстался с одной жизнью. Своей собственной. А он, командир, – все двадцать пять через себя пропустил…
– И пистолет я тебе не дам! – видя, что друг продолжает сидеть земле, в полный голос заорал вдруг мелкий. Поперхнулся, закашлялся сухим горлом, нашарил губами нагубник гидратора… – Да я сам тебя, сука, замочу, если не встанешь! Идти надо! Мы, считай, на финишной! И я так просто подыхать не собираюсь! У меня еще здесь дел по горло!..
– Может, и дойдем. Туда. А обратно?..
– И дойдем – и вернемся! Дом – ждет! Обойма легла – да, паршиво! Погано на душе, мерзко! Но люди там внизу – ждут! Понимаешь?..
– Ты мне не распедаливай… – медленно ответил Серега. Он уже приходил в себя – помогали слова, а больше, наверное, та ненависть, которая осязаемо текла из мелкого. – Я всё сам понимаю. Но я тебе говорю… До цели – триста километров. Даже если мы дойдем – как обратно? Воды нет. Жрачки – нет. Патронов… – он оглянулся по сторонам, – ладно, патрон соберем… Но это же минимум! Тебя вот еще тащить…
– И что предлагаешь? Тут остаться? – спросил Илья и с издевкой. – Или пистолет?..
Сотников отмахнулся.
– А иди ты…
– А помнишь, как из Джунглей на Инициации выползал? – прищурился Знайка. – Ты как тогда – думал, что не сможешь? Или пер вперед – день за днем, шаг за шагом? Где тот Карбофос? Сдулся? Был – да весь вышел?!..
Эта оплеуха подействовала похлеще боевого транквилизатора. Сдулся?.. Хрен те в глотку, тварь мелкая. Не дождешься. И никто не дождется! Да, обоймы больше нет. Но Карбофос – остался. И остался этот мелкий злобный черт, который словно специально доводил его сейчас до бешенства. И раз есть хоть часть обоймы – пусть даже малая часть! – приказ должен выполняться. Так всегда было в ПСО – и так оно будет.
– Так что?.. Идем? – подняв глаза на друга, хмуро спросил Серега.
– Идем, – решительно кивнул Илья. Силы его, казалось, прибывали с каждой минутой – и он уже даже и привстал, опираясь на руку и внимательно глядя на товарища. – Не должна обойма зря погибнуть. А если не дойдем до нулевого – значит зря. Понял? Значит надо добраться! Обязательно дойти! Умри – но сделай! Собирай шмурдяк, все что найдешь – и вперед!
– Немного найдется… – горько ухмыльнулся Сотников. Он уже стоял на ногах – стоял твердо, без единого следа ватности в коленях – и осматривался. – Патронов соберем. На двоих этого добра валом. Вода у кадавра должна быть. Литра три. И жрачка. И медицины у обоих. С пацанов еще снимем. И тебя вот надо доштопать…
– Доштопаешь, – кивнул Знайка. Включив фонарь, он посветил на ногу, разглядывая обрубок опытным глазом. – Пока терпит. Всадишь еще бодрящего – и доштопаешь. Обкорнать ещё придется… Нам бы повозку соорудить, припас тащить. Да и мне на повозке удобнее будет.
– Это уж, брат, как получится, – покачал головой Серега. – Если что – волокушу. Жопой кочки пересчитаешь. Так тебе и надо, – мстительно проворчал он. – Ишь ты – еще орал на меня. Падла мелкая… Это я, что ли, срань жидкая?!..
Знайка ухмыльнулся и устало откинулся на спину.
– Отживел. Ну слава богу… Давай, собирайся. А я полежу ещё…
Погибших бойцов Серега трогать пока избегал. После. Перед самым уходом в землю уложит. Сначала – враг. Да и профессиональный интерес проснулся – и снаряга кадавра, механизм незнаком, жизненно важно посмотреть.
Первым делом обшарил машину. Толщину основных элементов установить сходу не удалось – тот же нагрудники или лобовая на головной части труднодоступны, вскрывать надо – но бедренные и плечевые панели разглядеть сумел. Десять миллиметров минимум. Внушительно… Судя по габаритам – модель явно меньше двухтонника, аналогия пятисотого. Пехотный вариант. Но у КШР-500 броня конечностей пять-семь миллиметров… А здесь почти в два раза больше! И броня корпуса наверняка тоже. Более защищенная от мелкого калибра, неуязвимая для семерки. Серега вздохнул – пехотой эту штуку не повалишь. Только тяжами. Или снайпер грохнет – Точка же смог.
То же касалось и бортового вооружения. Пятисотый имел пулеметы под семь-шестьдесят два. Здесь же торчал двенадцатый. Коротковатый правда, не для дальнего боя – но, в Джунглях длинный ствол почти не играет. И если машина для того и предназначена – в паутине работать, – короткий ствол в самый раз.
Вскрыв аптечку бармалея, убедился что она полна. И то хорошо. Было здесь на удивление много – и тоже побольше, чем у пятисотого. И даже пакетов с гемостатиком – в два раза. Снова плюс. Жизнь-то налаживается, горько усмехнулся он. В создавшейся ситуации медицина – сокровище.
Оставив механизм, перешел к кадавру. Этот экземпляр интересовал не меньше, а то и побольше, чем машина. И прежде всего – броня. В тоннеле, во время боя, он видел и активную экзу – но кадавр, лежащий перед ним, оказался обладателем простого пассивника. Значит, и у мечников этих моунтанских соблюдено: командир группы в активной, бойцы – в пассивниках. Впрочем, броня наверняка штатная у всех – и вот ее-то и нужно осмотреть. Серега, поставив фонарь рядом, принялся было разоблачать убиенного, стаскивая броньку – да тут же опомнился. Так нельзя. Совсем башка не варит… Нужно убедиться сначала, что надежно упокоен. Снова всплыли Знайкины слова про Инициацию: и тоже ведь тогда тело осматривал, думал – дохлый… Вспомнилось живо, аж шрам на виске зачесался.
Взрезав рукав, Серега попытался нащупать пульс – но не преуспел. Впрочем, лучше к шее подобраться: частенько бывает так, что запястье пациента опознание не гарантирует, а за шею ухватишь – ан живехонек еще. Со шлемом, правда, пришлось повозиться – конструкции он был незнакомой, застежек никаких, и все никак не хотел сниматься с головы. Наконец, сообразил что к чему – парная кнопка в районе затылка открывала ремень под нижней челюстью, что и позволяло снять шлем. Дернул его, стаскивая с головы… Сначала, высвеченный фонарем, в глаза бросился штрих-код за правым ухом. Впрочем, здесь ничего необычного: на кадаврах они частенько, на рядовых бойцах так сплошь и рядом. И совсем не клеймо привлекло его внимание. Что-то знакомое было в лице. Этот нос с горбинкой, этот разворот головы, этот высокий благородный лоб и короткая стрижка ежиком… Портил, разве что, длинный узкий шрам вокруг черепа – будто черепную крышку сняли, а потом назад поставили. И Серега, для которого этот человек всегда был предметом подражания, не помнил этого шрама. Он повернул голову на свет, все еще надеясь, что ошибается, надеясь, что перепады света и тьмы играют с ним злую шутку…
Запрокинув голову, мертвыми глазами на него смотрел Марк Центурион.
Глава 16. ИТОГИ
Фонарь светил тускло, с трудом выцарапывая ближайшие метры дороги. Дальше – черная, непроглядная, вязкая, словно густые чернила, – стояла тьма. Она окружала со всех сторон, неохотно пятясь от бледного пятнышка света, скользящего по полу и стенам – и стоило лишь сместить, убрать его – затекала обратно. Занимала свое место, которое в паутине давно уже стало ее собственностью.
В этой тьме они были не одни. Сзади, выплясывая и кривляясь – то серые размытые, а то зловещие черные, то утекая по самые подошвы, а то вытягиваясь до невероятных размеров – неотрывно двигались тени. Ровно две, по количеству людей. Раньше их было больше, и они носились по транзитной, внахлест ложась друг на друга, – но четыре дня назад у Знайки сдох фонарь, и количество теней уменьшилось вполовину. Левая – мощная, габаритная, занимающая бóльшую часть транзитной, выпирающая частями брони, снаряги и обвесом на шлеме, с болтающимся за спиной пулеметом – Серега. Правая – мелкая, ковыляющая, опираясь на винтовку Точки, приспособленную костылем – Илья. Впрочем – это были всего лишь тени, были они не опасны и друзья не обращали на них внимания.
Опасностей здесь вообще оказалось не много. Из пассивных угроз только стандартные: холод, голод, жажда, пыль и радиация. Типовой набор в Джунглях. Из активных же хищников, вроде людей или механизмов, за без малого три сотни километров они не встретили ни одного. Никого и ничего здесь не было уже давно. А может, и вовсе никогда – по крайней мере именно такие мысли рождались у Сереги. Пустыня. Бетон – и тюбинг. Километры бетона и недели тюбинга. Никаких признаков жизни. Кроме двух путников, которые давненько уже потеряли счет дням и неделям. И после этих дней и недель они все еще оставались живы.
Был, правда, еще ветер. Все это время, начиная с четвертого-пятого дня. Злой, колючий, он рождался где-то далеко впереди, набирал скорость в аэродинамической кишке транзитной – и вставал упругой стеной. Холодными своими ладонями он упирался в грудь, хлестал полами шинели, горстями бросал в личину пыль и мелкие песчинки, так что слышно было, как они сухим треском шелестят по куполу шлема, забирался под броню, лишая последних крох тепла. Он выматывал физически и морально, бесил своим злобным тупым упорством… Знайка, руководствуясь какими-то своими формулами и выкладками, подсчитал, что не будь ветра, дорога заняла бы меньше времени, процентов на двадцать – точно. Но с ублюдочным ветром невозможно было ничего сделать. Ровным счетом.
– Сере-е-ег… Серега-а-а… Мож, пожрём? – щелкнуло в наушнике. Знайка шел рядом и чуть сзади – так легче было противостоять ветру, плотный поток которого разбивался о массивную фигуру товарища – но шум не всегда позволял разговаривать и зачастую приходилось использовать связь.
Сотников, подняв руку, глянул на часы – середина дня. Пожалуй. Заодно и водички глотнуть.
– Сворачиваем, – просигналил он. – К ребрам давай.
Между ребрами было чуть тише. Настолько, что можно снять шлем и, сидя рядом, даже разговаривать особо не напрягаясь. И говорить, и рацион распотрошить, и проглотить очередные сто грамм провианта. Да и теплее.
– А вот, скажем, если бы ветер в спину дул… – тщательно пережевывая крекер с мелким кусочком тушенки, изрек Знайка, – мы и за неделю могли бы… Наверно.
– Это как же? – усмехнулся Серега.
– У бармалея зипа до черта. Те же подшипники выбить, приспособить колёсиками. А площадь щита какая, видал? Щит поставить на колеса. Снять с пацанов куртки, сшить между собой. Вот тебе парус. Мачта… – он похлопал ладонью по своему костылю. – Новый вид спорта – тоннельный серфинг.
– А полумертвого научника куда? – поинтересовался Сотников, осторожно подхватывая кусочек тушняка. – Ты же первые дни пластом лежал…
Илья вздохнул, признавая справедливость слов.
Шли – словно итоги подводили. Говорили. Много и о разном. Да и что еще было делать? Знайка в эти дни вообще блистал. Метал мысль за мыслью – и в философию-то уклонялся, и в божественное, и даже сумел из него Серега выцарапать нечто настолько важное и секретное, что полдня потом в себя приходил. И он всё не переставал удивляться, сколько же умещается в этой лысой башке с грязным растрепанным ирокезом…
Началось с малого: едва очнувшись после операции – когда шил обрубок, снова пришлось накачать его наркотой – Илья сразу родил идею. Серега, пока резал, все пытался сообразить, как теперь транспортировать мелкого – ведь не тащить, в самом деле, на волокуше. Не выдержит. Первые дни обрубок будет огнем гореть, от любого движения ломить – волком вой. Даже и с обезболивающим. Да и просто покой нужен… И что делать? Лежать на месте неделю-две, ресурсы прожирать? Знайка справился с проблемой просто – сумел соорудить из нижней половины бармалея платформу. Благо, гироскоп у этой модели оказался в тазобедренном узле, а для примитивного шага по прямой искусственный интеллект не требуется. Он, полумертвый, командовал – а Серега работал. Рассоединил корпус, прикрутил щит, торчащий краем из завала, подсоединил топливник. Погрузил мелкого – и вперед. Правда, через неделю топливник сдох – но этого времени хватило, чтоб Илья слегка оклемался. Дальше уж сам, на костыле. Полтора километра в час. По стандартам Джунглей.
…Башка – она сама по себе работает, я и участия почти не принимаю, хрипло шептал Илья в ответ на одобрительные реплики друга. Это было в первый же день, едва тронулись, и научник валялся плашмя на щите, а Серега шел сзади, направляя движение уродливого страуса. Стоит, понимаешь, загрузить проблему в подсознание – и само отработает. Иногда быстро, иногда – медленнее. Смотря какая задача поставлена. В Академии специально навык развивали, целенаправленно. Вот как у вас, например, работа с оружием, или работа с болью… Научник тоже должен быть вооружен – умением запоминать, анализировать и решение выдать. Это как Тикающий Сейф. Какой еще сейф, удивился Серега. Тикающий, ответил мелкий. Это тоже чисто наше, научное. Иногда полезно отстраниться от того, над чем работаешь, отложить – а спустя время вернуться. Очень, понимаешь ли, благотворно влияет. Сознание отдыхает – а подсознание продолжает думать, ворочать проблему со всех сторон… И часто бывает, что, возвращаясь к своим разработкам, смотришь на них словно с другой стороны. Решения сами возникают. И для этого у каждого есть свой такой сейф. Все как положено – бронированный, с толстенными стенками. Убираешь туда материалы, ставишь таймер – и через месяц-полгода-год срабатывает. А ты к тому моменту неделю-две как готов, башка уже наработала идею. Открываешь – и снова за тему берешься. Ну вы даете, научники, ухмыльнулся Серега. Все как-то у вас нестандартно, с подвыподвертом. На том стоим, улыбнувшись сухими губами, просипел Илья. И до сих пор, знаешь ли, не подводило…
Запихнув в рот последний кусочек галетины, Знайка немедленно принялся утепляться. Сдернул с рюкзака скатку спальника, развернул, накрылся, кутая правый рукав.
– Снять, что ли, не мог… – привычно проворчал он. – Все бы тебе резать и резать. Мёрзни теперь… У меня на одну только руку крови для обогрева уходит прорва! – он вздохнул. – И завязки все порвались…
– У тебя теперь меньше на одну конечность, – ухмыльнулся Серега. – Быстрее согреешься. Перераспределяй кровушку-то, перераспределяй. Ты теперь как Зоолог…
– Я щас в тебя стрéльну, скотина, – сказал Илья. Впрочем, эта шутка была уже привычна и он не обижался – сравнение с Зоологом ему нравилось. – Друг ноги лишился – а он ржет. Животное…
Серега, лениво улыбаясь, промолчал. Обед, хоть и скудный до безобразия, все же спихивал организм в дремотное состояние – и он, откинувшись на рюкзак, лежал и слушал свист летящего мимо ветра. Порезанный рукав Илья припоминал каждый раз, стоило слегка подмерзнуть. Хотя сам понимал, что счет шел на секунды, и ворчал чисто для порядка. К тому же сам отказался с Хенкеля куртку снимать. Так что пеняй на себя. Первое время он как-то обходился – нашел длинную тесемку и обвязывал рукав вкруговую, как колбасу. Но рука была правая, она все время работала костылем, веревочка терлась о ложу винтовки – и уже не второй день лопнула. А потом еще раз. И еще. Знайка связывал ее снова и снова – но с каждым разом тесемка становилась все короче. В очередной раз он просто не смог обернуть ее вокруг руки и выбросил. И шел теперь, хлопая по ветру рукавом. Словно огромная черная птица.
– Надо было все же взять у Хэнка куртку, – сказал, наконец, Серега. – Он тощий, тебя всего на два размера больше. Ему уже без надобности…
– Да кто ж знал… – отозвался Знайка. – А потом уж поздно – не откапывать же…
Хенкеля, Точку и Одина уложили по традиции – в полной снаряге и с оружием. Оставив самую малость боезапаса – бойцы серьезные, этого им на первое время хватит. Там. А потом и своим разживутся. Заодно и покажут себя. Серега каким-то рациональным умом понимал, что нужно забрать всё – и патрон до последнего, и эти три рациона, которые они положили рядом, и даже те три глотка воды, что остались стоять на холмиках в кружках… Понимал, что эти мысли, лезущие голову – сплошная религия. Мракобесие. Понимал… но иначе не мог. Это в Доме, в цивилизации, с ее грубым материалистическим подходом, павший в бою отправлялся в Отработку. Пусть и со всеми положенными воинскими почестями. Но слишком долго обойма жила в отрыве от рациональности. Поневоле одичаешь. И вот уже суеверия, вот уже и веровать понемногу начинаешь… В Иисуса, в Аллаха, в Мутомбу или свое что-то изобретешь – неважно. В посмертие. И важно тебе знать, что не тут и не сегодня всё закончится. Важно тебе знать, что будет еще продолжение. Важно знать, что это – лишь первая ступень. Инициация, если на то пошло…
…Если и есть ад на земле – это точно Джунгли, ворчал Илья, ковыляя рядом. Это был первый день, когда сдох топливник платформы-самоделки и они шагали бок о бок – мелкий опирался на костыль, а Серега поддерживал, помогая освоиться. Холодина! Еще Данте говорил, что девятый круг ада – ледяной. Озеро Коцит, в которое грешники вмерзли по горло и испытывают вечные муки холодом. Есть у нас в Доме секта. Ну как секта… небольшой кружок, человек пятнадцать. Так вот они тоже считают, что мы живем в ледяном аду. Бог не стерпел выкрутасов человеков и стер с лица земли. Правда, у сектантов ещё на контрóллеров завязано – якобы на поверхности теперь совсем другая цивилизация. Машинная. И вообще – так, чисто умозрительно – очень даже стройная теория получается. Ведь чем отличается человеческая цивилизация от машинной? С точки зрения высшего организма – бога, отстраненно взирающего на копошение мелких букашек внизу – ничем. И те и те занимаются какой-то не совсем понятной фигней. И те и те – воспроизводят сами себя. И те и те имеют какие-то свои, понятные только им, цели. И обе цивилизации хотят выжить: в машинах это заложено программой, а в людях – инстинктом, что, по сути, та же самая программа, только биологическая. Но вот вреда окружающему миру, который создал этот самый бог, машинная цивилизация все же меньше несет – она более рациональна и логична, ей чужды алчности, жадности и прочие людские пороки. И разве не могла богу прийти в голову мысль заменить неблагодарных человеков, забывших его?.. Запросто, проворчал Серега. Уже пытался две тысячи лет назад. Был прецедент… Знайка печально усмехнулся. Программатор так и не сказал, как обстоят дела на поверхности. Только испугать попытался. И в записках Дюмина и Родикова тоже понимания нет. И как же не хочется мне верить, что наверху теперь пустоши!.. Что-то не везет человечеству раз за разом, кивнул Серега. Наверно, и впрямь за дело… Знайка пожал плечами. Человечество не образчик нравственности. Это так. Но у нас есть очень важное качество: мы умеем учиться. Воспитать в себе человека – тяжело. Но можно и нужно. Может, мы просто не успели его воспитать и апокалипсис грянул раньше? А может, это одна из наших ошибок на пути взросления и мы все же пройдем ее, оставим позади? Все зависит от угла зрения. Помнишь Голос Глубин? Ты ведь тоже тогда, услышав, посчитал, что мы в преисподней. Что мы, остатки человеческой цивилизации, наказаны и судорожно выживаем в аду. Но разве не может быть наоборот?.. Разве не может оказаться, что Дом – это Ковчег, в котором спаслись те, кому суждено возродить человечество?..
– Серег. Серега-а-а…
Сотников вскинулся – Знайка, пододвинувшись поближе, тормошил его за плечо.
– Заснул что ли?
– Есть немного… – зевнув, потянулся он. В последнее время, как перешли на совсем уж урезанный паек, организм начинал впадать в ступор. Стоило только оказаться в покое. Тело словно понимало необходимость строжайшей экономии – и выключалось, оставляя в работе только какие-то сторожевые системы. Сотникову, открывшему в себе это новое состояние, оно нравилось – порой он даже сравнивал себя с контрóллером. Боевая машина. Морф.
– Идем?.. – спросил Илья
– Да, встаем, – Серега встряхнул головой, сгоняя остатки тяжелой мутной дремоты… – Нечего рассиживаться. До вечера еще километра три одолеем – и нормально.
Тронулись – и опять упругой подушкой ударил ветер. И снова двинулся навстречу бетон, и снова поплыли мимо, появляясь из мрака впереди и исчезая во мраке сзади, кольца тюбинга.
– Слушай. Я тут подумал. А что будем делать, когда и этот фонарь сдохнет? – спустя пару минут спросил Знайка. – Ослепнем же…
– Не бзди, – бодро отозвался Серега. – ПСО и без света может. Тем более тут прямо и прямо. По стеночке, по стеночке… – он усмехнулся. – Да и скоро уже. Вчера двести девяностый прошли. Еще пару дней – и выйдем на нулевой. Жопой чую.
– Жопа – это аргумент, – проворчал Илья. – Но знаешь… стремно как-то. Сколько мы?.. Четыре обвала уже прошли? И все не полные, все время полгалереи – но свободно. Прет нам – дьявольски. Согласен?..
Серега пожал плечами. Может, и прет. Что касается обвалов – так точно прет. Обвал – это тупик. И тогда все. Ни вперед ходу нет, ни назад. Отрезаны от всего мира. Ложись возле обвала и помирай.
– Если что – патроны есть… – помолчав, сказал он.
– Пистолет? – деловито поинтересовался Знайка.
– Пулемет, – Серега похлопал по ствольной коробке СКАРа. – Как дам длинной – даже сообразить не успеешь.
– Ну и ладно. Ну и хорошо, – успокоенно ответил Илья. Вздохнул… – Но лучше сначала нулевой увидеть. Хоть одним глазком! А потом и подохнуть можно.
Серега промолчал. Подохнуть так подохнуть. Подумаешь…
Мысли о смерти теперь редко приходили ему в голову. Не то что в первые дни. Тогда ведь разом все навалилось. И потеря обоймы, и Знайка – непонятно еще было, выкарабкается или нет. Первые дни Илья редко приходил в себя. Очнется ненадолго – и назад в беспамятство. Организм боролся, и Серега прикладывал все силы, чтоб вытянуть товарища. Сумел. Но пока тянул – чего только в башку не лезло. Теперь же… То ли притупилась вот эта острота ощущения обреченности, когда один на руках с полумертвым товарищем, а то ли привык уже к мысли, что впереди страшный нулевой и нет хода назад… А может, и дохлый от усталости организм настолько уже изнемог, сипел еле-еле на пределе слышимости, что на себя стало уже действительно плевать… Но скорее всего – влиял Знайка. Илья был поразительно равнодушен к смерти. Дойти до нулевого и увидеть – вот что было для него по-настоящему важно. И подохнуть до этого знаменательного события – ни-ни. Потом – ничо, потом уже можно. И ведь тогда, у завала, – именно потому и орал на него, сукин сын. Сам потом признался.
…До самого конца дойти – это нам обязательно надо, говорил Знайка. Было это совсем недавно, вчера – а может, и позавчера, или даже дня четыре назад – перед самым отбоем, когда он, ворочаясь и пыхтя, умащивался спиной к спине, для лучшего согревания. Умащивался – и разглагольствовал. Пусть даже и пусто там, на нулевом. Это знаешь, как в средние века первооткрыватели всё хотели до краешка Земли добраться. И узнать, наконец! И китов увидеть, и черепаху, и место, куда спускается небесная твердь… Вот так же и мы. Честно тебе скажу – тогда, у завала, очень уж испугался, что сломаешься ты. Может, и не застрелишься, конечно – но сломаешься. Совсем. До усрачки испугался. Видал я ваших, кто обойму потерял… Тяжело, конечно, кто спорит. Неподъемно! А я… я же не дойду один! Вот и злил тебя. У меня инстинктивно вышло. Я ж тебя знаю как облупленного. Для тебя злость – лучший мотиватор. И ведь получилось, а? Расшевелил я тебя, согласись? Ах ты конь ты педальный, ласково сказал Серега. Это, значит, ты не того обосрался, что я щас пулю себе в лобешник пущу – хотя у меня и в мыслях не было – а обосрался ты потому, что я пущу – и ты один останешься и не сможешь до самого конца добраться. То есть, значит, не за меня ты волновался – а за себя. Свинья ты научная, вот ты кто. Ни боже мой, отозвался Илюха. Если и свинья – только под дубом. Вот с этой свиньей я согласен. Которая в поисках рыщет, уточнил Серега. Именно, ответил Илья. Ведь только тогда мы и превращаемся из свиньи в человека, когда не бесцельно жрем и кишку напрягаем – но тогда, когда познаем окружающее. В этом наша цель. Ну, цели-то разные у человека бывают, отозвался Сотников. И не только эта цель отличает человека от свиньи. Не спорю, согласился Знайка. Разные. Но должна она быть обязательно. Без цели человек – так себе. Он презрительно сплюнул. Без цели человек не живет – существует. Влачит, так сказать, жалкое существование. Главное, чтоб была она, эта цель. Понимаешь? Это первое. А второе – должна это быть не такая цель, чтоб пожрать повкуснее или под себя побольше нагрести. Не-е-ет. Это цели мелкие, подленькие. Цель должна быть такая, чтоб мир после тебя лучше стал. И потом, в конце жизни, тот, у кого была она, эта цель, кто посвятил себя ей – путь даже и не во всем достиг!.. но шел шаг за шагом!.. – тот, оглядываясь назад, чувствовать будет, что жизнь достойно прошла. Полно. А тот же, кто просто жил – проживал, проматывал – тот пустоту в душе будет чувствовать. Бессмысленность. Нищее это существо, жалкое, можно сказать – человек без цели, или с целью мелкой, поганенькой. А ведь это страшно – под старость вдруг понять, что ты ничего полезного в мир не принес. Впустую жил, впустую прожил. Даже программу-минимум не выполнил: и дерева не посадил, и дома не построил, и ребенка не родил. Страшно, понимаешь? Оглядываясь назад – видеть, что ничегошеньки ты не сделал. Просрал то, что было тебе отпущено…
– Вода! Вода, Серега! Вода! – завопило в наушнике. Сотников встрепенулся, выныривая из омута мыслей – впереди, в луче бледного света, между ребрами тюбинга серебрилась небольшая лужица.
Потом они сидели в соседней нише – и пили чай. Горячий. С сахаром. В плитке еще оставался какой-то минимальный процент заряда – и они решили, что именно сейчас и стоит его потратить. Норма воды последние четыре дня – двести грамм на день. Организм, конечно, с этим был категорически не согласен и теперь восполнял объемы. Выпить горячего, согреться! И они пили. И отдувались, утирая выступающий на лбу горячий пот. И переглядывались. И перемигивались весело – теперь-то дорога шустрее пойдет!.. И смерть, которая все эти дни кружила рядом – то приближаясь и недобро глядя провалами глазниц, а то снова отдаляясь, но не уходя совсем – снова проклинала их, бессильно выглядывая из черных углов, звеня косой о бетон и громыхая старыми костями. Опять обманули безносую. А выкуси-ка. Не на тех напала.
