Текст книги "Бывшие. Второй раз не сбежишь! (СИ)"

Автор книги: Дана Дейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 43 страниц)

20 глава. Прощай

Мы застыли друг напротив друга, буквально на секунду, но она кажется была вечностью. Герман стоит у меня в комнате, будто это его территория, а не моя. Балкон за спиной открыт, ночной воздух тянется внутрь, словно сам притянул его сюда. Пока он лез по перилам, у меня внутри всё сжалось. Молилась, чтобы родители не выглянули в окно. Или, хуже того, чтобы Игорь не решил ко мне подняться. Он же там, внизу, в столовой, обсуждает самое масштабное событие своей жизни, эту ненавистную женитьбу, с моими родителями. А тут он, балконный акробат, нарушитель тишины, ходячая катастрофа. Герман смотрит на меня, как будто точно знает, что я ничего не скажу. Не закричу, не выставлю его обратно. Потому что я, в его ловушке. Потому что часть меня хочет, чтобы он остался.

– Так и будешь молчать? Ты пару минут назад была так красноречива, а сейчас, язык проглотила?

Я весь день старалась выкинуть его из головы, честно. Но чем сильнее старалась, тем больнее становилось от этой стенки, которую я сама между нами выстроила. И вот он, стоит передо мной, оглядывает меня с голодным, беззастенчивым вниманием, как будто пытается перечитать меня по кусочкам. Его взгляд вдруг падает на мои руки. Чёрт… Он что-то понял. Я резко натягиваю рукава кофты, прикрывая покрасневшую кожу. Не хватало ещё обсуждения этого.

– Зачем ты здесь? Я же тебе всё сказала.

– А я тебе сказал, нам надо поговорить. И мы поговорим, и мне плевать, хочешь ты того или нет.

– Уходи... Внизу родители, Игорь, не дай Бог тебя здесь увидят... Прошу, уходи!

– Плевать на всех, сейчас есть только я и ты.

Вот бы и мне тоже было всё равно. Но от этого «я и ты» внутри всё трещит. Я не хочу, чтобы он уходил. Я хочу, чтобы он схватил меня и унёс, чтобы всё исчезло, Игорь, дом, нелепая свадьба, моя затравленная версия себя.

– Выслушай меня, дай мне всё объяснить и извиниться. Да, перегнул. Да, переклинило. Сам себя ненавижу за все эти ужасные слова.

– Говори.

– Прости за вид, конечно... Но, заниматься скалолазаньем я сегодня не планировал.

Он тяжело выдыхает, пальцы нервно вцепляются в затылок, будто он пытается вытащить из себя что-то несказанное. Мгновение, Герман тянется под байку. Я не успеваю спросить, что он делает, как из-за спины появляется измятый букет белых лилий, неловкий, сбившийся, но такой… Живой.

Дурак мой… Любимый... Букет выглядит так, будто его спасали из-под поезда, лепестки едва держатся и медленно осыпаются на пол, оставляя тонкий, нежный аромат в воздухе. Но от этого он только трогательнее. Как он вообще узнал, что я люблю лилии? В тот раз же были типичные розы, а теперь… Что-то личное, что-то обо мне. Я не могу удержаться, усмехаюсь, почти с тоской. Беру этот смятый, несерьёзный, но чертовски искренний букет. Прижимаю к лицу, вдыхаю аромат. Боже… запах, как прикосновение, чистый, честный. Чарующий.

– Спасибо…

– А теперь, вернёмся к разговору, только общаться мы с тобой будем не здесь.

– Я никуда с тобой не поеду.

Испуганно выпаливаю, крепче сжимая в руках букет.

– Я не спрашивал твоего мнения.

Герман уверено и медленно принялся надвигаться на меня, я лишь выставила руку вперёд, упираясь своей ладошкой в его огромную, каменную грудь.

– Стой где стоишь!

Моя героическая попытка остановить его хрупкой ладонью выглядела жалко и даже немного комично, он лишь дернул бровью, усмехнулся, а в следующий момент, букет который был в моих руках, уже летел на кровать, распадаясь в прыжке. Без лишних слов, без пауз, Герман резко подхватил меня, легко, будто я невесомая, и закинул на своё плечо.

– Эй!

Я начинаю отчаянно брыкаться, ну, как отчаянно… Скорее по привычке, для приличия. Потому что, если быть честной, когда я у него на плече, выгляжу ровно как рюкзак, беспомощная, болтающаяся, с нулевым шансом вырваться. Сопротивляться бессмысленно, но ведь надо показать, что я не согласна. Хотя бы для галочки. Он это прекрасно знает, и всё равно тащит меня, как свою любимую сумку, которую никто не спрашивает, хочет ли она идти или нет.

– Сиди смирно, а будешь брыкаться, отшлепаю тебя по твоей сладкой заднице.

– Ну ты и псих, Громов!

Усмехаюсь, прикладывая ладонь ко лбу.

– Твой личный псих.

Он, конечно, не мог пройти мимо возможности заявить о себе, лёгкий шлепок по ягодице, уже как его фирменный жест собственника, а потом, к нему возвращается нежность. Ладонь скользит туда же, как будто говорит, «не злись, я же любя». Да-да, именно то, чего не хватало, я, болтающаяся у него на плече как дорогая ручная кладь, и он, нежный варвар, разыгрывающий спектакль в духе «жесткий, но с сердцем».

– Может ты мне ещё дуло пистолета к виску приставишь?

– Могу приставить что нибудь другое, и не к виску.

– Извращенец! Пусти меня, пока я тебя не покалечила.

От этих явных намеков мне становится не по себе. Нет! Я же понимаю, если мы окажемся сейчас наедине, сдерживаться будет практически невозможно. А я не могла... Не могла после Игоря поддаться его власти. Противно. Меня словно окунули в самую загнившую яму. Тут уж я начала снова ёрзать на его плече, крутилась так, что случайно ударила его локтем меж рёбер. Дура! Только сейчас понимаю что ударила его в место пореза. Он зашипел от боли, но хватку не ослабил.

– Ссс... Вот вообще сейчас не за что отгрёб.

– Переживёшь!

Пытаюсь выглядеть бездушной сукой, лишь бы он меня сам от себя оттолкнул, ведь так же проще, проще ненавидеть. А самой до одури больно… Больно видеть как каждый раз он корчится и мучается испытывая физическую боль, она словно каким-то чудным образом передаётся и мне.

– Пожалей свои красивые ножки, будешь продолжать брыкаться, полетим с твоего балкона вниз.

Понимаю что веду себя глупо. Хочешь разговор? Поговорим... Всё так же вися у него на плече, устало выдохнула, упираясь рукой о свой подбородок.

– Вот так, умница, ты мне доверяешь?

– Хм… Дай подумать…

Чувствую как он качнул головой в мою сторону. Выжидающе ожидает, даже с места не сходит. Доверяю ли я ему? Всецело... Доверяю и душу, и тело, но упрямо это скрываю. Театрально подставляю палец к губам, демонстрируя ему, что принимаю сейчас якобы самое важное решение в своей жизни...

– Нет!

Герман нагло ухмыльнулся, открыл дверь ведущую на балкон и аккуратно стал перелазить через балконную перегородку.

– Да мы же убьёмся! Пусти меня!

– Не дёргайся.

Мы кое-как добрались до машины, вернее, он меня донёс, как свою личную багажную единицу. Подойдя к тачке, он, не озаботившись романтикой, просто скинул меня на кожаное сиденье, как будто это не я, а пакет с лапшой быстрого приготовления. Холодная кожа сиденья моментально дала понять, что это был не самый мягкий приём, и конечно, я тут же отбила локоть о бардачок. Всё логично. Если уж он похищает, то с лёгким элементом травмы. Стиль у него такой, дерзкий, громкий и как всегда, абсолютно неудобный.

– Ай, можно аккуратнее? Ты так галантен, просто охренеть!

Действительно, я больно ударилась. Локоть моментально заискрил неприятной колкой судорогой, доставляя значительный некомфорт.

– Сделай одолжение, уложи спать своего внутреннего демона.

– Скажи мне, мистер Халк, твои качалки уже закрыты, некуда силы деть? Давай в другой раз я стану объектом для твоих пыток, ок?

– Меньше нужно руками размахивать и оказывать сопротивление.

Он щёлкнул ремнём, не спеша. Потом подался ближе, пальцами скользнул по щеке, лёгкий нажим костяшек, будто метка.

– Прости меня, не хотел сделать тебе больно...

– Не хотел, но сделал.

Обойдя вокруг машины, Герман быстро уселся на своё место и завел мотор.

– Голодна?

Смотрю перед собой через лобовое стекло на зажжённый уличный фонарь, который меня завораживает мозаикой бликов. Молчу. Просто сижу в тишине.

– Ульяш...?

Замечаю боковым зрением как он разворачивается в полуоборота, хочет дотронуться до моего лица, но резко его рука зависает в воздухе. Не решается...

– Ты решила поиграть со мной в молчанку?

Скрестив руки на груди, отвернулась к холодному чуть запотевшему стеклу его тачки и молча продолжила смотреть на свет в окне первого этажа. Что я сейчас делаю? Что будет потом? Когда я вернусь после этой прогулки? Родители наверняка взбесятся, да и мой женишок будет в ярости. Но, я не хочу. Понимаю что надо вернуться, но меня будто гвоздями прибивают к этому креслу.

– Хорошо, давай помолчим.

Раскинувшись в кресле, Герман напряжённо обхватил оплету руля. Слышу раздражающий, бьющий по нервам стук его пальцев по коже, но упорно пытаюсь игнорировать все эти его действующие мне на нервы явления.

– Ну, хоть ядом своим попрыскай, скажи что ты меня ненавидишь, скажи что я мудак, скажи хоть что нибудь, твоё молчание меня раздражает.

– Мне нечего тебе сказать, Громов.

Произношу так тихо, что сама себя не слышу.

– Понял, поедем в тишине.

Герман заводит джип, и мы выезжаем на пустую ночную улицу. Куда, не знаю и честно говоря, плевать. Главное, что он рядом. Я откидываюсь в кресло, щурюсь в окно и залипаю на отражения фонарей в мокром асфальте. Мы скользим по городу в лайт-режиме, едва мигающие светофоры, редкие машины, где-то вдалеке гул. Потом вдруг трясёт по ухабам, машина плещется по грунтовке. А через минут десять, мы уже на просёлке, где фонари почти отключены, а за ними, тёмные заросли сосен. Наконец появляется тот самый дачный домик, в котором Тим отмечал свой день рождения. Как только авто притормозило, я сразу выхожу из машины, вдох, резкая свежесть ночного воздуха, а следом за мной вышел Герман, без лишних слов.

– Пойдём, давай этот вечер проведём вместе, просто ты и я, без всяких выяснений отношений?

– Хорошо.

Извлекая из машины пару пакетов, вероятно, с продуктами, Герман направился ко мне. Он ласково коснулся моей руки, сплетая наши пальцы в крепкое объятие, и решительно повел за собой в дом. Пока он занимался разбором покупок, я, погруженная в тишину, не отрываясь следила за его действиями.

– Всё как ты любишь, бургер, картошка и твой джем.

– Ежевичный… Помнишь…

Уголки моих губ трогает лёгкая усмешка. Даже такую незначительную деталь он не упустил… Герман взял бутылку вина, ассорти из сыров, мои обожаемые бургеры с жареной картошкой, и мы вышли во внутренний двор, устроившись на террасе под открытым небом.

– Злишься?

– Нет.

Какое-то время мы сидели в тишине, еда так и стояла не тронутой. Герман разлил вино по бокалам, передал один мне в руки, а свой отставил в сторону. Чувствовала на себе поглощающий взор его глаз. Каждый из нас на пару минут задумался о своём. А потом мы решили поговорить.

– Почему у нас всё так?

Отпила один небольшой глоточек игристого и отставила бокал в сторону.

– Как?

– Мы вроде бы испытываем что-то друг к другу, а вместе быть не можем.

– Не можем...

Смотрю на него, а сама чувствую щемящую боль в груди.

– Давай, прекратим всё это?

Сама себя уговаривала держаться хладнокровно, но слёзы пытались уже затуманить мои глаза, я с огромным трудом сдержала их, не пролила ни единой капельки, сейчас плакала моя душа, глаза оставались полностью сухими.

– Что, это?

– Сколько бы раз мы не говорили друг другу что это наша последняя встреча, и больше нам не нужно пересекаться, как всё тут же делаем наоборот.

Герман встал, подошёл ко мне и присел на корточки напротив. Преданно смотрит в мои глаза, a мне становится ещё хуже. Опускаю веки вниз, стыдно... Стыдно смотреть в его любящие омуты и вести себя так, будто ничего не произошло.

– Может, дело в том, что мы уже не умеем жить друг без друга?

– Гер, хватит. Это неправильно.

– Знаю. Я не должен писать тебе, не должен приезжать. Каждый раз твержу себе, «вот это, последняя встреча». И всё равно ищу повод. Иду туда, где ты, как на автомате.

– Я себя ненавижу. Чувствую себя последней тварью. У тебя, невеста, которая ждёт твоего ребёнка… А я всё ещё рядом. Как будто у меня нет тормозов.

Я срывалась на крик, мне больно. Всё, я сдалась, надеялась, что в душе он простит меня, я верила, но жить так… Зная, что я всегда буду третьей лишней… Нет. Тяжело. Я боялась. Да, я любила его, одним им лишь болела, но больше не могу… Не выдержу этой пытки…

– Я прошу тебя. Если ты ко мне хоть что-то чувствуешь, отпусти меня. Ты представить себе не можешь, как мне сейчас больно, Гер.

Обида... Обречённость... Все мои слёзы именно сегодня, как мне показалось выплаканы под ноль. От душевной дрожи и боли, я уже не слышала собственного голоса.

– Представляю! Потому что я чувствую тоже самое!

Вздрагиваю от его ледяного и сурового тона. Срываясь на крик, Герман уже не мог сдерживать своей душевной, терзающей боли.

– Подумай о своём ребёнке.

– Причём здесь мой ребёнок?! Я от него не отказываюсь, да и никогда не откажусь, но Соню я не люблю, ребёнок этого не изменит! Ты! Ты мне нужна!

Герман взял моё лицо в ладони, уверенно, но бережно. Большие пальцы скользнули по скулам, согревая кожу. Он не отводил взгляда. Уставился прямо в глаза, будто в поиске ответа, который я никак не решалась озвучить.

– Ульяш, не молчи, прошу тебя.

– Гер…

Наконец, тихо выдавливаю я из себя.

– Я не смогу быть той, кто всегда в стороне. Мне больно знать, что ты никогда не будешь только моим. Между нами всегда кто-то стоит. И я устала делать вид, что это нормально.

Конечно, я говорю не только о Соне. Есть ещё Игорь. Сегодня он дал понять прямым текстом, я для него собственность. Даже не человек. Я никогда не буду по-настоящему свободна от его контроля. Он душит меня. Всё, что я чувствую к другому, он гасит. Без стыда, без пауз. Морально и физически.

– Что ты мне сейчас пытаешься этим сказать?

Герман вскочил, отступил на два шага назад, будто воздух между нами стал кислотой, а я, источник ожога. И да, может, именно такой я и стала для него в этот момент. Я смотрю, как он дышит тяжело, сжав кулаки. Он молчит, но я знаю, внутри него взрыв.

– Я пытаюсь тебе сказать, что с этой самой минуты… Всё закончилось. Между нами больше ничего нет и не будет.

Я поднимаюсь, тихо, решительно, с последним упрямством. Хочу просто уйти, не разбирать то, что уже и так развалилось внутри на обрывки. Но он не даёт, Герман делает шаг, резкий, почти угрожающий, будто за доли секунды превратился в дикого зверя, рвущегося за своё. И тогда я тоже делаю шаг, не назад, а вперёд. Вытягиваю руку резко, твёрдо, как барьер, как вызов. Всё, стоп. Хватит.

– Не надо.

– Зачем ты всё сейчас рушишь?! Сука! Зачем мне разбиваешь грёбанное сердце?! Зачем уничтожаешь наши чувства?!

Взгляд Германа пугал меня до безумия, никогда ещё я не видела его таким. Отчаянный, сбившийся с толку, непонимающий, загнанный в угол. Черты лица в миг стали грубее, сейчас он кажется мне опаснее.

– Отпусти меня.

– Нет, я тебя не отпущу... Я лишусь без тебя дыхания! Слышишь?! Ты та чёртова доза этого жизненно необходимого глотка кислорода! Вспомни мои слова, там, на крыше, что я тебе говорит? М?! Ты! Только ты заставляешь моё сердце биться.

Герман резко сокращает расстояние между нами и без лишних церемоний хватает меня за локоть. Одним движением разворачивает, спиной к себе, прижимает к груди так плотно, будто пытается запечатать меня в своём пульсе. Горячее дыхание касается моего уха, тёплое, тревожное, как первое предупреждение. Мамочки… Кажется, дышит не он, а буря. А в спину отдаются удары сердца, быстрые, упёртые, почти как код, который пытается взломать мой барьер.

– Почему? Вот зачем ты держишь меня возле себя и мучаешь?

– Да потому, что Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Да, я жить без тебя не могу!

Слова которые причиняют сладкую боль. Любит... Почему же так больно?! От волнения, чувствую как дрожит его хриплый голос. Меня бросает в дрожь, ноги предательски подкрашиваются, a мне хочется кричать. Кричать о боли, и одновременно своей любви.

– Я люблю тебя больше жизни! Я хочу повторять эти три слова снова и снова, тебе, каждый день, каждый час, каждую минуту. Люблю только тебя... Соболевская, вбей это себе в голову! Услышь меня наконец!

– Гер, не надо... Не надо... Не рви мне душу..

Мне так плохо, осознавая то, что мы не сможем быть вместе, моя душа горела адским пламенем, мне никогда не было так больно. В душе нескончаемая печаль, обида, злость. Лучше бы, чтобы мы не встретились тогда. Хотела потеряться в тумане, раствориться в воздухе, чтобы не искали, чтобы не болело, чтобы не терзало.

– Я говорю сейчас тебе, что люблю тебя, слышишь? Люблю! Что мне ещё сказать, или сделать, чтобы ты просто осталась со мной рядом? Что?!

Встряхивает мои плечи и одним рывком разворачивает меня к себе за талию, дернул максимально неосторожно и резко, так, что нечаянно прорвал карман на моей кофте. Мы стоим на террасе, под открытым ночным небом. Истязаем друг друга мучительным взором, сжигаем, уничтожаем. А потом всё как в тумане. Слышу глухой звук падающих таблеток, которые разлетелись в разные стороны.

– Что это?!

Медленно он опускает глаза на деревянную подмостку, выпускает меня из своих цепких оков и присаживается на одно колено, поднимая и крутя в руках эту белую таблетку.

– Пиздец!

Громко матерится, с психов, ногой разметает таблетки в разные стороны, а потом разьярённо хватает меня за плечи и усаживает моё озябшее тело в садовое кресло, опасно нависая надо мной. Приблизился почти вплотную, неожиданно хватается за шею, заставляя смотреть ему прямо в глаза.

– Ты совсем последний разум пропила?! Ты чё творишь?! Вообще не соображаешь?! Я тебе эти таблетки в задницу по одной запихну!

– Не кричи пожалуйста.

Тихо шепчу, но неконтролируемый гнев буквально застилает его глаза.

– Ты подумала о других?! О матери?! О отце?! Знаю плевать, но, обо мне?! Обо мне ты подумала?! Как я буду без тебя?! Сука, безмозглая! Дура, блять!

Кричит. Срывается ещё больше, я даже слова не могу вставить, он оглушает меня своим гневным монологом. Я разбудила его внутреннего демона. Он пытается до меня достучаться, и я слышу... Понимаю что не думала головой и он прав. Сейчас то я всё прекрасно понимаю.

– Лично придушу, если ещё раз увижу! Услышала?!

Мне в эту минуту было мучительно плохо, его выражение лица меня убивало. Опустила голову. Я не смотрела больше на него, специально игнорировала. А потом... Потом, я решила это всё закончить.

– Герман... Я сегодня переспала с Игорем.

Произнесла его имя полностью. Так холодно и так безжалостно. Он резко замолчал. Между нами ужасная немая тишина. В этот момент я по настоящему понимаю что такое боль. Боль в его взгляде... Боль в моей душе, которая сейчас как воздушный шарик лопнула в одночасье.

– Ты хотела этого?

После того, что сегодня произошло, моё сердце разбилось на мелкие осколки. И эти хрупкие осколки уже не собрать... Я же лично упрекала его за невесту, а сама что?! Уже побывала в цепких объятиях Игоря и это после того, что он сотворил со мной... Взял силой, взял против моей воли..

– Отвечай! Я задал вопрос! Ты этого хотела?!

Как мне с ним быть? Как находится рядом, зная что я предала Германа?! Сердце кровоточило, огромный ком подкатил к горлу, неровный пульс застучал в висках. Мне так хочется броситься в его надёжные и нежные объятия, чтобы укрыл от всех бед, но мне так стыдно. Стыдно даже просто посмотреть в ему в глаза...

– Да.

– Повтори!

Вокруг нас повисла звенящая тишина, глядя в глаза друг друга, по моим щекам стал проявляться маленький ручеек из слёз, я думала там засуха, надеялась что не будет этих горьких капель. Но они хлынули мощным потоком, застилая глаза этой болезненной пеленой.

– Я сама этого хотела, я вдруг поняла, что очень люблю Игоря… Очень.

21 глава. Курорт

Я повернула ключ в замке так тихо, как только могла. Почти не дышала, лишь бы не разбудить родителей. Хотя кого я обманываю? Они наверняка уже поняли, что меня не было дома. На часах почти два ночи. Я не готова к их взглядам, к этим бесконечным, душным нотациям. Сейчас мне нужно только одно, тишина. Пространство. Время, чтобы прийти в себя. После ссоры с Германом внутри всё будто вывернулось наизнанку. Я не хотела конфликта. Думала, мы взрослые люди, и сможем расстаться спокойно. Без крика. Без драмы. Но когда он попытался меня остановить, схватил за руку и начал говорить всё это… Я сорвалась. Слова летели, как осколки стекла, острые, обидные, злые. Чем больше мы пытались объясниться, тем сильнее ранили друг друга. В какой-то момент я просто вырвалась и ушла. Без оглядки. Без плана. Судя по тишине, Игоря у нас дома не было. И слава богу. Свет нигде не горел. Я уже почти проскользнула мимо гостиной, надеясь добраться до своей комнаты незамеченной, как вдруг, вспышка света. Резкая, как прожектор на сцене. И передо мной, будто два строгих судьи, стоят родители. Лица напряжённые, злые. Молчание, тяжёлое, давящее. От него хочется исчезнуть. Раствориться в воздухе. Стать невидимой.

– Явилась?

Интересуется отец. Он сдержанный, почти холодный. На его лице не было злости, только усталость. А вот мама…

– Самая настоящая дрянь! Ты где была?! Позорище! Кого мы воспитали с отцом?!

Её голос, как удар хлыста. Хлёсткий, режущий, унизительный. Она приближается, в этом движении, угроза, привычная, как тень. Замах. Пощёчина. Звонкая, хлесткая, с такой силой, будто родная мать хотела стереть меня с лица земли. Щека вспыхивает, не просто боль, а жар, как будто кожу прожгли раскалённым металлом.

– Вероника! Прекрати!

Вмешивается папа.

– Посмотри на неё! Посмотри в каком она виде! Да её убить мало! Как можно было сбежать с ужина непонятно куда?!

Да, выглядела я ужасно. Лицо распухло от слёз, которые лились без остановки всю дорогу. Волосы растрёпаны, сбились в беспорядочные пряди, я же неслась по улицам, не разбирая дороги, будто пыталась убежать от самой себя, от боли, от всего. Я застыла на пороге, молча, как тень. Смотрела на них, не в силах вымолвить ни слова. Мать ещё на шаг приближается ко мне, её глаза полны ярости, рука снова взлетела в воздух, уже знакомый жест. Опять ударит? Но прежде чем удар достиг моей щеки, отец резко шагнул вперёд и перехватил её запястье.

– Я сказал тебе, прекрати!

Папа резко отталкивает мать и подходит ко мне. Обнимает. Сильно, по-настоящему. Я не помню, когда он последний раз делал это. И от этого, я просто не выдерживаю. Разрываюсь в рыданиях.

– Па, мне так плохо...

– Расскажешь?

– Угу.

Всхлипываю, вытираю слёзы ладонью. А мама смотрит на нас с отвращением.

– Сергей?! Ты в своём уме?! Твоя дочь снова выставила нас перед Игорем идиотами, а ты решил её пожалеть?! Господи... Какие же вы оба ничтожества! Противно смотреть. Папочка решил вступиться за шалаву доченьку?

Она сверлит меня безумным взглядом, полным яда, и вдруг начинает смеяться, резко, громко, с каким-то мерзким надломом. Смех звучит так, будто её сорвало с реальности. Мне становится по-настоящему страшно. Я вздрагиваю и инстинктивно отступаю на два шага назад.

– Завтра же пригласишь Игоря на ужин, сама! Поняла?! Будешь перед ним извиняться, как хочешь! Умоляй, ползай на коленях, в конце концов, ноги раздвинешь, не впервой же, да?!

– И ты ещё называешь себя моей матерью?

Слова вырываются почти шёпотом. Я не поднимаю на неё глаз, просто не могу. Смотреть на неё отвратительно. В этом человеке нет ни капли тепла. Ни сочувствия. Только холод и злость.

– Твой такой любимый Игорёк, сегодня взял и изнасиловал твою дочь! Я пойду! Обязательно пойду, но в полицию! Хочешь?!

Она смотрит на меня сверху вниз, как будто всё мной сказанное, в пределах нормы. Как будто так и должно быть. А я сегодня едва не сломалась, кричала, задыхалась от боли, будто меня вывернули наизнанку. Но ей плевать. Всё, что её волнует, эти жалкие извинения перед Игорем, этим монстром, которому я вообще ничего не должна.

– Что?! Это правда?!

Отец смотрит на меня, глаза расширены от шока.

– Ну конечно...

Мама тут же подхватывает.

– Ты же знаешь свою дочь. Она готова выдумать всё что угодно, лишь бы её пожалели. Игорь бы никогда так с ней не поступил, ты его знаешь уже сколько лет! Хватит, оставь её. Завтра разберёмся.

Она берёт отца под локоть, уже тянет его прочь. Конечно. Когда она хоть раз пыталась понять меня? Никогда. В ней нет ни капли сочувствия. Она даже не слышит, что я говорю. Не слышит меня вообще.

– Я не договорил с дочерью.

Смотрит на меня.

– Поговорим?

Я даже кивнуть не успела, снова влезла мама.

– О чём ты с ней хочешь поговорить?! Ты собираешься слушать весь этот бред и клевету на Игоря? Открой глаза наконец!

– Вероника, закрой рот и иди к себе!

Резко бросает отец. Мама лишь усмехается. Что смешного в этом всём? Я никогда не пойму, как можно быть такой безразличной. Особенно к собственной дочери. Она покачав головой разворачивается, поднимается на второй этаж по ступеням, медленно, с достоинством, словно возвышается на собственный пьедестал высокомерия. Я слышу, как скрипит лестница, как щёлкает замок её с папой спальни. И остаётся только тишина. Холодная, как она сама.

– Пойдём. Расскажешь всё спокойно.

Говорит отец, уже тише.

– А зачем? Тебе правда интересно меня слушать? Она же права… Что бы я ни сказала, вы всё равно выберете любую сторону, кроме моей.

– А я попробую услышать тебя.

Я не помню, когда мы в последний раз просто сидели рядом и говорили. Без упрёков, без напряжения, без попыток доказать, кто прав. Я выговорилась, рассказала всё что копилось внутри, всё, что болело, всё, о чём я боялась признаться даже самой себе. Я рассказала о Германе. О том, как мне страшно и одиноко. Папа молчал, но не отстранённо, он сидел на диване, чуть наклонившись ко мне, и в какой-то момент просто обнял. Не резко, не формально, аккуратно, как будто боялся спугнуть. Его рука легла мне на ладонь, вторая, обвила спину, я почувствовала, как он прижимает меня к себе. Я позволила себе заплакать. Не сдерживаться. Не играть сильную. И в этом объятии, тёплом, тихом, настоящем, я вдруг снова стала той самой маленькой девочкой, которую просто услышали. Без условий. Без требований. Это было важно. Это было нужно. Это было по-настоящему.

– То, что ты к Герману что-то чувствуешь, я понял. А он? Что он чувствует к тебе?

– Говорит, что любит.

Я вспоминаю его слова, и на лице невольно появляется мягкая, почти детская улыбка. Он ведь сегодня буквально срывал голос, кричал о своей любви, как будто хотел, чтобы весь мир услышал. А я… Я разрушила этот момент. Безжалостно. Как будто он ничего не значил.

– Значит, Игоря, в отставку?

– Ты позволишь мне это сделать?

Отец шумно выдыхает.

– Могу дать совет. Решать, конечно, тебе. Но я за Игоря. Чтобы между вами ни произошло, вы оба взрослые люди, оба виноваты. Он любит тебя. И, в конце концов… Он выгоден. И тебе, и нам.

– Выгоден…

Повторяю, будто пробую это слово на вкус.

– Выгоден. Как будто я, разменная монета.

Пока я изливала душу отцу, в комнату вошла Аннушка, с большим подносом, на котором дымился ароматный чай. Мне стало невыносимо стыдно. Сколько всего я наговорила ей, этой женщине, такой родной, такой близкой сердцу. Глупая! Я ведь её обидела… Но в её взгляде не было ни капли презрения, ни тени злости.

– Аннушка, прости меня, пожалуйста…

Я вырвалась из отцовских объятий, вскочила с дивана и бросилась к ней, обняв крепко, прижав к себе, как будто хотела загладить всё одним этим порывом.

– Не вздумай плакать, я уже всё забыла.

Сказала она мягко. Я отстранилась, заглянула в её добрые глаза, и правда, не злится. Она погладила меня по голове, помогла снова устроиться на диване, заботливо укрыла пледом и села рядом. Я чувствовала её тепло, положила голову ей на плечо, как в детстве.

– Ну, а ты что скажешь? Ты ведь всё знаешь, от тебя в этом доме ничего не скроешь.

Обратился к ней отец, скрестив руки на груди. Аннушка печально улыбнулась, сжала мою руку и заговорила.

– Моя девочка… Ты должна сама понять, чего хочешь. Если Герман живёт в твоём сердце, тут и говорить не о чем.

– Но не забывай и о своём женихе. С ним тоже придётся объясниться. Чего ты сама хочешь?

Они ждали ответа. А я ведь знала. Давно знала. Но это проклятое «но»… Почему оно так мешает?

– Я хочу быть счастливой. И любимой. А не просто существовать рядом с Игорем, как приложение к его жизни.

– Ты не приложение, дочка. Игорь любит тебя. Не всё бывает гладко. Вы оба молоды, оба с характером. Надо учиться говорить, искать компромиссы… Скажу честно, я за Игоря. Но, глядя на тебя сейчас… Я уже не знаю, что думать.

Я смотрела на него с благодарностью, почти с трепетом. Неужели это происходит наяву? Он сидит рядом, слушает меня, не кричит, не обвиняет. Я ведь была уверена, что именно он сорвётся, что закроет меня дома, как в клетке. А вместо этого, тишина, понимание.

– Я не могу без Германа. Мне кажется, это и есть настоящая любовь…

– Но ты же говорила, что вы не можете быть вместе. Почему?

– Обстоятельства.

Выдохнула я, тяжело, почти сдавленно, и плотнее завернулась в плед, будто он мог защитить меня от реальности.

– Какие такие обстоятельства?

Отец нахмурился.

– Ульяна, если начала, говори до конца.

Им не нужно знать о этих обстоятельствах. Не сейчас. Я не готова говорить о том, что Герман скоро станет отцом. Не моего ребёнка. Только представив, что это могла быть я, что я могла носить под сердцем нашего малыша, сердце сжалось. Всё могло быть иначе. Я могла быть счастлива. Могла бы летать от радости. Но судьба, как всегда, решила по-своему.

– Я сама разберусь. Не давите на меня… Хотя бы сейчас.

Отец помолчал, а потом вдруг добавил.

– Знаешь, у меня есть одно небольшое предложение. Думаю, сейчас оно будет как нельзя кстати…

ОТ ЛИЦА ГЕРМАНА.

Она ушла. Просто развернулась и ушла. Холодно, отстранённо, без капли сожаления. Словно между нами никогда ничего не было. Бросила лишь напоследок, «На этом всё». И всё, мать его, действительно закончилось. Я стою, как прибитый, смотрю в небо, не вижу ни света, ни смысла. Внутри, не сердце, а пыль. Не осколки, не трещины, просто мелкая, едкая пыль, что режет изнутри, будто наждаком по живому. И самое хреновое, я даже не могу закричать. Просто стою. И медленно дохну. Как идиот, впустил её. Открылся до дна, пустил глубже, чем кого-либо до неё. А она? Растоптала всё, что между нами было. Всё, что я чувствовал. Прошла по моим эмоциям, как по грязи, даже не оглянувшись. Оставила меня с пустотой. С болью, которая не орёт, она грызёт. Молча, методично, как ржавчина, разъедает изнутри.

– Безжалостная сука ты, Соболевская!

Бешенство рвёт меня изнутри. Здравый смысл? Пошёл к чёрту. Она любит его?! Любит?! Да как, мать его, такое вообще возможно?! Я не могу себя контролировать, сдерживаюсь, но это уже на грани. Она же мне говорила… Шептала, что задыхается без меня, что жить не может. И что теперь, всё это было ложью? Гнилая, мерзкая ложь? Сука… Я чувствовал её. Каждую дрожь, каждое дыхание, когда она была рядом. Видел, как её тело горело под моими руками, как она терялась в моих объятиях. Это нельзя было подделать. Или можно? Может, она просто мастерски играла, скрывалась под маской, крутила мной, как хотела? Голова трещит. Всё летит к чертям. Я ведь знал, знал, что между ними что-то было, догадаться несложно. Но услышать это из её уст… Услышать, как она признаёт, что была с ним… Это как удар в грудь. Как будто кто-то вырвал из меня всё, что было живым, и растоптал.