Текст книги "Бывшие. Второй раз не сбежишь! (СИ)"

Автор книги: Дана Дейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 43 страниц)

– Что?!

Я возмущённо дёргаюсь, но Герман уже ставит меня на ноги, как чемодан, которому пора на выдачу, и берёт у дежурного ключи.

– Да это вас туда надо!

Фыркаю, разминая запястья в наручниках.

– За издевательство над ни в чём неповинной гражданкой! Зита и Гита, блин! Только в мужском исполнении и с дефицитом мозга.

Герман и этот расцарапанный экземпляр, ржут так, будто я тут стендап комик, а не потенциальная пострадавшая. Звук их смеха, ну точно как у подстреленных гиен на ускоренной перемотке. Но, всё же угомонившись, они оба сделали вид, что серьёзны, правда, выдали себя переглядыванием, как два старшеклассника после удачного пранка.

– Лучше, Вань... Эта Харли Квин будет отдыхать у нас, с крысами и бомжами, организуем принцесске самый лучший курорт в её жизни?

– Гер, упакуем по высшему разряду…

6 глава. Кофейку?

Стою, окружённая двумя стервятниками, как блюдо дня в тюремной столовой. В голове шуршит план побега, а если бахнуть обоих по затылкам и рвануть, пока не очухались? Но тут же мысленно отвешиваю себе звонкую пощёчину, ага, конечно. Я, хрупкая барышня на каблуках, против двух шкафов с лицами, будто их ваять начали лопатой. Не-ет, я же не самоубийца… Подумала я. Подумала… И как любая разумная женщина в состоянии лёгкой истерики, сделала ровно наоборот. ХРЯСЬ! Увесисто, со звуком, как будто вселенная одобрила.

– Стерва!

Я никогда не искала лёгких путей. Мозги? Рациональность? Не, не слышала. Пока они обсуждали, с кем они меня упакуют в камере, я, стоя в гордом одиночестве и слушая их, нащупала что-то длинное и деревянное. Швабра. Настоящая, советская, будто пережившая все генеральные уборки с момента основания участка. Спасибо тебе, какая нибудь тётя Клава. Ты либо фея-хулиганка, либо просто очень дальновидная женщина. Решение пришло само. Без объявления войны. Сначала одному, чётко, по колену. Со звуком. Он выдал звук, на котором можно было бы синтезировать тревожную сирену. Второй даже не успел моргнуть, как швабра уже дружелюбно коснулась и его. Контрольный, прямо на звёздочки. Чисто из солидарности. Чтобы равновесие восстановить. И вот стою я, героиня эпизода «Рассерженная фея правосудия и уборочный инвентарь», а в голове одна мысль… Теперь точно запомнят. Если не по имени, то по технике нанесения ущерба.

– Блять! Дикарка!

Швабра с глухим стуком упала к ногам скорчившихся амбалов, всё, финальная точка моего маленького восстания. Я не стала ждать антракт. Рванула с места, что есть сил по коридору, не оглядываясь, не дыша, будто за спиной не ноги, а хвост пылающего метеора. Первый попавшийся кабинет, и я уже внутри. Захлопываю дверь, как будто она пуленепробиваемая. Паника гудит в ушах. Металась, как муха в банке, ящики, шкафы, подоконники, в надежде найти хоть какие-нибудь ключи, отмычку, швейцарский нож, да хоть зубочистку стратегического назначения. Ничего. Всё, что попадалось, бесполезно. Разве что ценное открытие, у кого-то в отделе был тайник с печеньками. Приятно, но несвоевременно.

– Ну давай! Хоть что нибудь! Ну же!

Похоже, звёзды сегодня дружно пошли на перекур, и без меня. Дверь, конечно, отказалась закрываться на ключ. Вернее, ключа там вообще не было, будто его утащил домовой-диверсант. Пыльные папки летели с полок, как осенние листья, громко, зрелищно и абсолютно бесполезно. Всё напрасно. И вдруг, прямо на столе, как дар небес, шило. Острое, блестящее, явно недолюбливающее замки и здравый смысл.

– Ну здравствуй, моя импровизированная свобода. То, что надо!

Хватая шило, я выдохнула с облегчением, не оружие массового поражения конечно, но хотя бы что-то. В крайнем случае, можно будет продемонстрировать акт самообороны в духе «маленькая, но злая». Я уселась на край стола и начала ковыряться в замке на наручниках, сосредоточенно, с таким лицом, будто чиню микросхему спутника. Металл не поддавался, я уже взмокла от духоты и усилий, когда вдруг… Что-то за спиной хрустнуло. Я замерла. Медленно подняла взгляд. И как в плохом триллере, осознала, я не одна в этом душном кабинете.

– Браво! Среди всех кабинетов ты чётко выбрала мой.

Чёрт… Герман. Стоит, облокотившись о стену, с ухмылкой, и медленно так, чтобы каждый хлопок резонировал с моими нервами, хлопает в ладони. Аплодисменты без зрителей. Или хуже, с одним зрителем, мной в главной роли провалившейся беглянки. Я вздрагиваю, взгляд дёргается по комнате. Угол, стол, пыльные жалюзи, всё. Маленькая, душная, обречённая клетка. Пространства ровно на то, чтобы осознать, а бежать то, некуда. Ну и отлично. Тогда будем импровизировать. С шилом в руке и паникой в глазах, шикарная композиция.

– Ко мне иди.

Он, похоже, даже не заметил, что в моей руке прячется шило, всё его внимание приковано к моим глазам. Тёмные, холодные, прицельные. Как у снайпера на взводе. Я резко прячу острие в рукав, будто это не шило, а ядерная кнопка, и медленно отступаю. Ноги дрожат, сердце лупит, как барабан в военном марше. Я, конечно не из пугливых, но сейчас чувствую себя кроликом на минном поле, где каждый мой шаг может быть последним. Вижу, как у него на лице дернулись жевательные мышцы, резкий, нервный тик. Красивое лицо, но сейчас оно будто натянуто, злое, сосредоточенное, с выражением «ещё одно неверное движение, и ты полетишь в окно вместе со своими истериками». И да, мне страшно. Чёрт возьми, мне по-настоящему страшно.

– Я сказал, иди сюда.

– Не подходи.

– А то что? Ножом меня пырнешь? Ах да... Его же у тебя нет.

Он лукаво усмехается, уголок губ поднимается медленно с той самой опасной уверенностью, а потом, он начинает приближаться. Мамочки… У меня перехватывает дыхание. Его энергетика, живая, густая, почти плотная. Не просто магнит, это какой-то звериный транс, в который проваливаешься, даже если яростно сопротивляешься. Я отступаю. Шаг. Ещё шаг. И вдруг, бац! Спина упирается в массивный стол. Дальше, некуда. Пространство сжалось. Весь воздух будто вытянуло из комнаты. А он идёт. Всё ближе и ближе.

– Я не люблю решать вопросы силой, поэтому, сейчас оторвешь свою задницу и пойдешь за мной.

Он нависает надо мной, вдавливая в столешницу всем телом, близко, враждебно, как каменная глыба с намерением. Его пальцы сжимают моё предплечье, грубо, без права на отступление. Меня затопляет волна, то ли ярости, то ли чистого адреналина, дикого и неконтролируемого. И вдруг, всё размыто. Как будто тело действует само, без согласования с мозгом. Я даже не поняла, в какой момент пальцы нырнули в рукав и нащупали там холодное остриё. Только почувствовала, как ладонь резко выныривает и резким, отчаянным движением врезается в его бок. Хруст ткани. Звук порванной куртки. Шило проходит сквозь байку, как сквозь бумагу. Всё замирает на долю секунды. Даже воздух становится вязким. И я не знаю, кого больше бояться, его или себя в данную минуту.

– Как легко перейти грань... Правда? Вчера тачку разрисовала, а сегодня пырнула мента.

Шипит и морщится от колкой боли.

– Гер…

Смотрю на его куртку, и всё будто в замедленном кадре, кровь. Настоящая, тёплая, густая. Расплывается пятном по ткани, как будто реальность решила доказать, что всё это уже не шутки. Тело моментально бросает в жар. Лоб вспыхивает, ладони леденеют. Горло сдавливает так, будто внутри застрял крик, и не выходит ни звука, ни воздуха. Я не дышу. Не могу. Страх врывается волной, ледяной, стремительной, и сносит всё. Господи… Мои руки. Они в крови. Его крови. Что я сделала? Герман сгибается, корчится от боли, как подрубленное дерево, а я, будто сорвавшаяся с цепи, начинаю метаться по кабинету. Без цели, без логики, с одной мыслью, аптечка. Я же видела её, точно помню, на верхней полке, в каком-то ящике. Руками хватаюсь за всё подряд, сношу какие-то бумаги, отчёты, какие-то карандаши летят на пол, что-то грохочет. Всё сбилось, смешалось, мир сжался до одного действия, найти эту чёртову аптечку и попытаться всё исправить.

– Подожди пожалуйста... Сейчас... Сейчас я помогу.

Горькие слёзы катятся сами, как будто глаза решили, раз ты не в состоянии что-то понять, плачь, может, станет легче. Мой поступок перестаёт быть сценой из кино, он превращается в кошмар наяву, от которого не отмотать назад. Аптечка нашлась как-то автоматически, будто меня туда вела неосознанная паника. Я кое-как усадила его на кресло, Герман стиснул зубы, лицо побелело, но он не проронил ни слова. Куртка липла к телу, и когда я попыталась закатать её, ткань будто держалась на одной крови. Кровь… Она не останавливается. Секунда, и пятно растёт. Ещё секунда, оно уже на моей коже. А руки… Дрожат, словно я стою на сквозняке между паникой и истерикой. Пальцы цепляются за крышку перекиси, но она будто нарочно ускользает. Не слушаются. Совсем.

– Открывайся давай.

Я хочу помочь, спасти, а тело не подчиняется. И только одна мысль стучит в голове, «Дура! Что ты сделала?!»

– Да ладно тебе... Добавь ещё удар и беги, ты же этого добивалась.

– Я не хотела, слышишь?! Не хотела!

Слёзы катятся, но я стираю их окровавленными ладонями, будто этим могу хоть как-то очиститься. Пальцы дрожат, наручники мешают до ужаса, но я всё-таки вскрываю злополучную перекись. Пшик. Запах знакомый, злой, словно сам спирт осуждает. Руки не слушаются, бинт путается, но я делаю всё, что могу. Сквозь панику, сквозь липкую вину, я как-то ухитряюсь перебинтовать его. Его пресс под моими пальцами, горячий, напряжённый, как будто сам пытается остановить кровь. А я только мямлю, потерпи, пожалуйста, потерпи… Сердце колотит так, будто хочет вырваться наружу, спастись первым. Удары отдаются в рёбра, эхом по позвоночнику. И всё это время между нами стоит тишина. Мрачная, вязкая. Герман смотрит на рану. А потом, на меня. Из-под бровей. Тяжело. Густо. Его взгляд не просто злой, он режет. Без слов, без крика. И хуже всего то, что я не могу его винить.

– Если хочешь убить, надо выше целится, а так, задела по касательной.

– Тебе надо в больницу, если я сделала что-то неправильно, я никогда…

Герман со стоном поднимается с кресла, медленно, будто каждый сантиметр движения ему даётся сквозь пламя. Поправляет закатанную байку, взгляд опущен… Но это спокойствие, иллюзия. Я это чувствую кожей. Я стою, как провинившийся ребёнок на минном поле. Мне хочется исчезнуть, провалиться, обратить себя в пыль и рассеяться сквозняком. Но он… Не даёт мне такого шанса. Одним резким движением хватает меня за шею. Не больно, пока. Но достаточно, чтобы дыхание сбилось. Он тянет меня ближе, вплотную, так, что я чувствую жар его тела, пульс злости в кончиках пальцев, и взгляд… Господи, этот взгляд. Там не просто злость. Там обида, ярость, и что-то ещё, такое страшное, что я замираю.

– Если ты думаешь что твои слёзы меня тронут, ошибаешься. Пошла!

Он грубо выволок меня в коридор. Я видела, как он идёт, медленно, натужно, будто каждое движение режет его изнутри. Боль держала его за ребра, но упрямство, за шею. Пока мы шли, дежурный и остальные сотрудники таращились на меня так, будто я только что выпрыгнула из кровавого фильма ужасов. А потом, взгляды перетекали на Германа. На его байку, где расплывалось кровавое пятно. Он дотащил меня до камеры, распахнул её и с силой запихнул меня внутрь. Решётка захлопнулась с грохотом приговора. А потом, он ушёл. Не обернулся. Только шаги, тяжёлые, упёртые, растворились в тишине.

– Если бы я его убила?!

Я рухнула на скамейку, будто меня выключили. Ладони тут же закрыли лицо, не от стыда, а чтобы не видеть. Ничего. Потому что видеть сейчас, это чувствовать боль в полный рост. Где-то внутри всё сжималось, как будто там включили медленный пресс. Глухо, мучительно, без шанса вдохнуть. Я раскачивалась, как сломанная кукла в кресле качалке, шепча вполголоса, «С ним всё будет хорошо… Он сам сказал… Порез не серьёзный…» Слова крутились в голове, как заклинание, пустое, но единственное, что держало на плаву. И вдруг, снова шаги в мою сторону, от которых я испуганно вскочила на ноги.

– Держи, приведи себя в порядок.

Он бросил пачку салфеток почти мне в лицо, не просто кинул, а будто плеснул укор в упаковке. Я машинально поймала их и тут же принялась яростно тереть ладони, кожу, лицо, смывая кровь, страх и остатки собственного безумия. Я даже не поднимала взгляд, не надо. Его внимание давило сильнее стены, я чувствовала его глазами каждый свой вздох, каждое неловкое движение. Как рентген, только с яростью вместо лучей.

– Почему?! Почему она так тяжело оттирается?!

Немного уворачиваюсь в сторону, там более освещенный участок и свет падает намного лучше.

– Чтобы ты помнила чья кровь на твоих руках, теперь будешь жить с этим до конца жизни.

– Я же сказала тебе! Я не специально! Мне жаль! Искренне жаль!

Разворачиваюсь к нему и буквально кричу задыхаясь.

– Ты не знаешь что такое жалость и никогда не поймешь этого чувства, ты бездушная... Наглая... Бессердечная…

– Хватит!

Прерываю его.

– Надменная сука!

Он заканчивает свою мысль и играет пугающе скулами.

– Спасибо что лишний раз напомнил мне кто я такая.

Мы стоим напротив, будто на поле боя. Взгляд в взгляд, сталь в сталь. Его глаза сверлят мои, цепляются, отчаянно, до боли. Неужели это действительно я? Всё из-за меня? Я, та самая, кто разрушает всё, к чему прикасается? В груди ворочается липкое, уродливое чувство. Проглоченная ярость и вина, разбавленные обидой, как кислород с дымом. Его слова жгут, не просто обжигают, а будто взрываются под кожей. Я поворачиваюсь к нему лицом, прямо, честно, почти вызывающе, и внутри всё клокочет. Хочется завыть, по-звериному, на весь участок, чтобы разорвать в клочья это душевное мясо. Чтобы хоть на секунду заткнуть мысли, которые душат изнутри. «Я чудовище. Я чудовище. Я чудовище.» Руки продолжают вытирать кровь. Пятна. Напоминания. Как будто если ототру до последней капли, сотру и вину. Но салфетки закончились. Я использовала почти всю пачку на попытку отмыть то, что отмыть невозможно. Собрала смятые, алые, как куски чужой боли, и с яростью швырнула их в мусорку. Как будто так можно было выбросить всё вместе, страх, стыд и желание исчезнуть.

– Хорошей ночи... Если ты конечно сможешь спокойно спать после того, что сделала.

Герман бросил эти слова с той самой надменной грацией, с какой палач поправляет перчатки. Развернулся и зашагал к своему кабинету, крутя в пальцах ключи от моей клетки, будто это не вещь, а доказательство победы. И всё. Больше я его не видела. Прошло пару часов, или целая жизнь, я уже не различала. И вдруг дверь распахнулась с таким грохотом, будто кто-то пытался вышибить не порог, а саму реальность. Это был отец. Разъярённый, холодный, с лицом, которое не изменилось ни на миллиметр. Такое же жёсткое, ядовитое, как тогда, когда меня впервые усадили за эти решётки. Будто бы я и не выходила. Всё снова, всё по кругу. Он коротко переговорил с дежурным, без эмоций, без нервов, как хирург перед операцией. А потом подошёл ко мне. Медленно. Точно. С тяжестью молчания, от которой хотелось сжаться в каплю.

– Где были твои мозги когда ты это вытворяла?!

– Мои мозги были отдельно от меня.

– Я даже разбираться не буду. Сиди и думай во что ты превращаешь свою никчемную жизнь, трое суток тебе как раз хватит. Вытаскивать я тебя не собираюсь. А когда вернешься домой…

Отец брезгливо окинул взглядом каждый закуток этого отделения, а потом его глаза впились в мои. Он поднял руку и вращая запястьем, очертил в воздухе круг, будто рисовал невидимую карту моей деградации.

– Из этого прекрасного места, мы с тобой очень серьезно пообщаемся.

Я даже не попыталась что-то сказать, а он и не дал бы. Слова, взгляды, объяснения ему были не нужны. Просто развернулся и ушёл, как до него, Герман. Равноценно, холодно, как будто меня здесь и не было. Сколько я просидела в этой клетке, понятия не имела. Ни часов, ни окна, только тоскливая тишина и жёсткая скамейка, которая уже вросла в меня. Казалось, я торчу здесь вечность. Как экспонат. Как воспоминание, от которого никто не может избавиться. Поджала колени под подбородок, обхватила ноги руками. Укрылась собой, будто одеялом от чужого холода. Мысли гонялись друг за другом, рваные, злые, мешающие дышать. Но времени подумать мне, определённо, хватало. И вдруг, скрип двери. Тяжёлые, неторопливые шаги. Я подняла голову. Он… Герман шёл вальяжно, будто пришёл не ко мне, а на перерыв. Куртка застёгнута, лицо порозовело. Ни бледности, ни слабости, ни одного следа того, что между нами случилось. Только в руке дымится стакан с кофе. Иронично так. Горячее, как его взгляд.

– Кофе хочешь?

Неужели решил сжалиться? Пожалел ту самую стерву, суку, которой меня сам же и окрестил? Как благородно. Как великодушно. Я прекрасно знала, да, я виновата. Это не требует пояснений. Но и он не был святым. Я была не из стали, как он думал. Не бесчувственная пустышка. Я переживала. За него. За себя. За то, что сделала и что теперь не развидеть. Во мне плескалась обида. Горькая, липкая, как дешёвое вино, которое не пьёшь, а глотаешь, чтобы забыться. Не только за то, что он сказал. А за то, как сказал. Поэтому я просто отвернулась. Голову вбок, голос тихий, почти шёпот, но с горечью, которая резала сильнее, чем любая истерика.

– Хочу.

Герман ещё пару секунд молча стоял у решётки, будто решал, уйти или остаться. Потом развернулся и ушёл. Звучит дико, правда? Глоток обычного кофе… Раньше, просто привычка. А сейчас, как будто билет обратно в реальность. Ради этого глотка я бы, кажется, действительно могла умереть. Символично, да? Почти убила, и в качестве компенсации он решил напоить меня. Сидела, занимаясь самобичеванием на полную катушку, прокручивая в голове всё заново, пока вдруг не почувствовала движение. Подняла глаза, он уже стоял перед решёткой. В руке, бумажный стаканчик с дымящимся кофе.

– Предлагаю обмен, я тебе кофе, а ты мне все рассказываешь.

– Что? Что ты хочешь от меня услышать?

Искренне не понимала что он хочет знать.

– Например, где были твои мозги когда ты тачку менту разукрашивала?

Тачка. Господи… Я совсем о ней забыла. Стоит, наверное, где-то там, исполосованная моим баллончиком. Но ведь я не просто так её расписала. Это было не про краску, это было про крик. Про то, как внутри всё кипело. Он стоит напротив и смотрит на меня, как будто реально не понимает, с чего на него свалилось это вселенского масштаба катастрофическое наказание. Ну да. Как будто молнии просто взяли и выбрали его в качестве громоотвода. Невиноватый. Бедный. Пострадавший. А я вспоминаю всё. Ссору с Игорем, ту самую, до крика, до дрожи. Потом, взрыв дома, когда мать снова ткнула в мои слабости, не зная, что и без неё внутри всё трещит.

– А твои? Ты конкретно подставил меня, из-за тебя у меня огромные проблемы с женихом!

– Первая начала, какого хера ты вообще устроила у меня в квартире?

Значит… Нашлась-таки та самая «деталь моего гардероба?». Его невеста наткнулась на мой презентик, и вероятно всего, вкусила всю гамму эстетических эмоций. Почему-то стало до дикости весело. Даже абсурдно. Интересно, как он выкручивался. Стоял, чесал затылок и клялся, что это креативная диверсия? Или пошёл по классике, лепил сладкие сказочки, моргал уверенно и в финале, уложил её в кровать, как будто секс, универсальное средство для амнезии. Мужская стратегия, очаровать, отвлечь, задушить страстью любые вопросы. И тут внутри что-то хрустнуло. Резко, до боли в груди. Картинка, он с ней, касания, дыхание, эти выученные движения, направленные уже не на меня. Меня перекосило. Сердце кольнуло так, что перехватило воздух. Я даже не осознавала, как лицо выдало эту вспышку. А он, конечно, заметил. Резкий лязг, дубинка по решётке. Я подскочила, как будто внутри сорвали тормоза. Паника, стыд, злость, всё вспыхнуло одновременно.

– Не спи, ну, я жду ответа.

– А что такое? Невестушке не понравился мой сюрприз?

– Зря старалась, она его не видела.

– Да, что ты?

Поинтересовалась с прищуром. Что-то слабо в это верилось, я положила кружево на самое видное место. Явно его подружка часто у него оставалась, потому что всяких баночек с кремами и духов, на столике было предостаточно. Ну врет же. Разве он бы стал так подло меня подставлять, если бы сам не отгрёб? Подумаешь, трусы оставила, может я их забыла и ездила по Москве, в раздумьях, «Где же вы, мои родненькие?»

– Твой план Барбаросса по расцарапыванию моего лица провалился. Гитлер мстительный!

– Кофе давай.

Уверена, что он не провалился, a точно занял победную позицию на пьедестале под циферкой намбер ван. Герман передаёт мне кофе, вдыхаю аромат напитка. Ммм... Очень вкусный на удивление, не думала что в этой шарашке пьют такой изысканный. Обычно здесь лишь вонючки из автоматов разбавленные. Подношу стаканчик к губам и делаю вид что пытаюсь отпить каплю. Но тут руки снова идут в пляс. Я уже всерьёз думаю сходить и провериться к неврологу на тремор рук, ну, или кто там их проверяет.

– Ты чё творишь?! Одного покушения сегодня мало?!

Гнев. Ненависть. Лютая, безжалостная злоба. На лбу у него, кажется, неоновыми буквами мигает, «УБИТЬ», и шрифт, Caps Lock, жирный, подчеркивание. А всё из-за кофе. Вернее, из-за моего неукротимого тремора, благодаря которому всё содержимое стакана оказалось на его брюках. И теперь там, прямо на паху, тёмное, обидчивое пятно. Такое красноречивое, что даже молчание в комнате кажется пошлым. Словно бы у человека случился непредсказуемый всплеск… Жизненной энергии. Или, наоборот, её досадное покидание.

– Была бы мужиком, врезал! Молись, тебе крупно повезло!

Он орёт так, что у меня чуть не полопались барабанные перепонки, звук пронзал череп, как сирена на заводе. Эхо от стен, ярость в каждом слоге, и всё это, из-за кофе. Вернее, из-за того, где он теперь красуется. Герман резко отлепил промокшую ткань джинс от паха, будто пытался отделиться от самого позора, и уставился на меня.

– Че смотришь? А это я еще тут только сижу пол дня. Тебе самому себя не жалко? Оформи страховку, a?

Уголки его рта вздёрнулись в хищной усмешке. Он резко тянет меня за рукав через решётку, настолько резко, что я ударяюсь щекой о стальные прутья. Боль едва не выбивает слёзы, но страх сильнее. Передо мной не человек, бык на арене. И я, неосторожно размахивая своей дерзостью, стала той самой красной тряпкой.

– Готовься... Твои трое суток плавно перетекают в пятнадцать... А ещё, скучать тебе здесь точно не придётся... Жди соседей по камере… Стерва.