Текст книги "Бывшие. Второй раз не сбежишь! (СИ)"

Автор книги: Дана Дейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 43 страниц)

18 глава. Дежавю

Господи, за что мне всё это? Кто вообще придумал алкоголь? Я вчера явно была в секте, пей, страдай и повторяй. С похмелья я клянусь себе, как последняя святая, всё, ни капли, ни под дулом, ни в радость, ни в горе. Но как только отпускает… Эйфория, амнезия и снова бокал. Интересно, я одна такая слабовольная или это уже диагноз? Пейте молоко, дети. А не то поймёте, как это, когда болят даже волосы. Я честно пыталась открыть глаза. Это было хуже, чем экзамен в универе, боль, страх и непонимание. Где я вообще? Прищурившись, наконец осознаю, лежу, оказывается, на чьей-то мощной, горячей груди. А по моему животу расположилась какая-то крепкая, чужая рука. Чужая. Не моя. Не из сна. Рефлексы берут вверх, подрываюсь, активируя боевые навыки неизвестного происхождения, и с размаху сталкиваю тело с кровати. Громкое «хлабыщ» сотрясает воздух, кажется, пол под ним вот-вот да треснет.

– Ауч! Ты вообще в себе?!

Осторожно, почти как шпион на разведке, крадусь к краю кровати, и когда я наконец выглядываю из-за горы подушек…

– Тыыы?!!

Вырывается из меня с такой смесью ужаса, удивления и проклятой неловкости, что это звучит почти как обвинение.

Мамочки… Что вообще происходит?! Резко вскакиваю на гигантскую кровать, сражаясь с шелковыми простынями, как с зыбучими песками, ноги тонут, паника нарастает.

– У меня что, дежавю?!

Вырывается вслух, хрипло, будто сама реальность решила поиграть в переигровку. Глаза мутные, пытаюсь протереть их, безрезультатно. А зрение всё равно зацепилось за него. За него!!! И вот он сидит, как будто не прошло ни дня, ни ночи, ни истерик. Герман. Наглый, спокойный, неприлично уверенный. Внутри, все эмоции кружат как торнадо в стакане. Ты, идиотка! Дура! Что ты творишь?! Сама хотела забыть. Сама клялась, ни шагу, ни слова, ни взгляда в его сторону. И что? Снова здесь. Снова возле него.

– Да нет, это у меня дежавю, Соболевская.

Говорит он, с таким выразительным взглядом, что, кажется, земля подо мной начинает подтапливаться от стыда. Он приподнимает бровь, царственно, даже насмешливо. Скрещивает руки на груди и разваливается на ковре, как будто это трон, а не пол в постпохмельной квартире.

– Не поняла…

– Посмотри на себя. Ты выглядишь… Отпадно.

Отпадно? Я?! Да я чувствую себя, как вчерашний пакет из-под фастфуда, забытый на солнце. Мусоропровод бы меня зажевал, и с отвращением выплюнул обратно.

– Чёрт…

И только сейчас до меня доходит, я стою перед ним абсолютно голая. Абсолютно. Без намёка на прикрытие, как сцена без декораций. А он… Абсолютно невозмутим. Валяется на полу, будто мы не в трагикомедии, а в каком-то греческом мифе, где я, нимфа, случайно заблудившаяся в спальне главного беззастенчивого героя. Он сканирует каждый миллиметр моего тела с таким спокойствием, будто я, медицинская диаграмма. Мне становится жутко стыдно. Срываю одеяло и стремительно заворачиваюсь в кокон, как бабочка, решившая что ей нужно срочно свернуться в спячку.

– Скажи мне, что у нас ничего не было… Как и в прошлый раз. Ведь не было, да?

– Хорошо. Не скажу.

Скалится, как будто торгуется на чёрном рынке логики.

– То есть… Всё было?

Герман ухмыляется, широко, хищно. Медленно поднимается, и я бы отдала всё, чтобы он поднялся не настолько демонстративно. Его достоинство выставлено напоказ без намёка на скромность. Да что уж, с гордостью. А я, просто стою. И тупо пялюсь, как подросток перед постером из секс-шопа. Утренняя эрекция делает из меня статую идиотизма.

– Соболевская, мои глаза находятся выше.

Замечает он лениво, даже не пытаясь прикрыться. Ему неловкость, как вода утке. А затем, он просто плюхается обратно на кровать и заводит руки за голову.

– Скажи мне, пожалуйста, что ничего не было? Я просто у тебя переночевала… Правда?

Он молчит. Не секунду, несколько. Он точно знает, что делает. Гаденыш! Спокойный, самодовольный, способный довести меня до истерики одним взглядом. Он снова усмехается, проводит языком по нижней губе. Да что же ты творишь, подлющий змей искуситель?

– Было, милая. И не раз. И не два. И даже не три…

– Господи.

– О даа, малышка… Это я.

Самодовольно тянет этот голозадый Аполлон, как будто вчерашняя вакханалия, это его личная победа. А я стою, ничего не помню. Чёрт возьми, ничего. Как я вообще сюда добралась? Как мой алкогольный мозг вспомнил его адрес, когда я в «трезвом уме» еле вспоминаю пин-код? Прикрываю лицо рукой, как будто стыд можно спрятать. Нет, он уже расползся под кожей, по венам, сильнее вчерашнего градуса.

– Не мог меня просто домой отвезти?! Да хоть бы у подъезда кинул… Или на диване бросил. Нет, надо было притащить в спальню. В кровать. Опять!

Говорю в обвинительном тоне, а он только шире улыбается.

– Ты воспользовался мной. Моим состоянием.

– Ох, я бы ещё поспорил, кто кем воспользовался. Ты сама всю ночь ко мне лезла. Терзала. Без перерыва.

Что?! У меня есть оправдание, я вчера состояла из этанола на девяносто процентов. Продолжаю стоять на кровати, переминаясь, как школьница, пойманная за списыванием. Отвожу взгляд, будто одежда появится оттого, что я её мысленно призову. Герман поднимается. Спокойно. Медленно. Обходит кровать и подходит ко мне, будто хочет закрыть последнее пространство между нами. Я ощущаю его дыхание на коже, тёплое, уверенное, и в отличии от моего, совсем не постпохмельное. Он смотрит мне прямо в глаза. И от этого контакта хочется не упасть, а исчезнуть. Но руки его неожиданно нежные, когда он помогает мне спуститься с кровати. Мы стоим слишком близко. Как будто всё вчера не прошло, а продолжается.

От его близости перехватывает дыхание. Я прикрываю глаза, но тут же ощущаю, как его ладонь скользит в мои волосы, неприлично нежно. Пальцы касаются затылка, он притягивает меня ближе, как будто бы сдерживал это движение всю ночь. Касание вспыхивает в груди, не просто тепло, а настоящий вулкан, бурлящий, срывающий с меня остатки сомнений.

– Мне вот интересно… Я один пытаюсь заглушить боль любыми способами, и всё без толку?

– Боли сильнее нет, чем боль в сердце. В разбитом сердце, да?

Наши взгляды сплетаются. Прожигаем друг друга молча, будто в них, вся наша не написанная история. Он чертовски красив. И от этого невыносимо. Улыбка сама выходит на губы, рисуя ямочки, как финишные знаки слабости. Мне хочется прикоснуться, чтобы доказать себе, что он настоящий. Его ладони ложатся на мою талию. Я замираю, вся, до кончиков пальцев. А потом его рука, свободная и теплая, касается моей щеки.

– Зачем ты сопротивляешься мне? Зачем отталкиваешь?

– Почему отталкиваю? Потому что мы не можем. Не должны. Неужели ты не понимаешь? Гер… И я последняя дура, что вообще сюда приехала.

Я опускаю глаза. Не хочу, чтобы он видел, как в них слишком много боли. А он берёт меня за запястье, тыльной стороной ладони прикасается к своим губам, медленно, осторожно. Затем, к своей груди. И я тут же чувствую, сердце. Стучит безумно.

– Чувствуешь? Как оно бьётся рядом с тобой?

– Чувствую.

Почти шепчу. Конечно, чувствую. Моё бьется в той же ритмичной агонии, лишь немного тише.

– Ты всё видишь. Всё понимаешь. Не отталкивай. Я же не тащил тебя силой, ты сама пришла.

– Если бы я не выпила лишнего… Меня бы здесь не было.

– Ты забавная под градусом. Такая… Откровенная.

– Не поняла. О чём ты сейчас?

На его лице мелькает полуулыбка, не ясная, даже не ласковая. Скорее, как штрих боли, замаскированной под шутку.

– Без меня ты не можешь... Ни жить. Ни дышать. Задыхаешься…

И вот оно, я снова под его властью. Всего на секунду, но достаточно, чтобы вспомнить, да, он стал моим кислородом. Моя зависимость, мой яд, мой единственный смысл в бессмысленных днях. Самый опасный наркотик, самый страшный капкан, я всё ещё в нём, вся, до последнего кусочка. Но реальность бьёт в лицо, его беременная невеста. И волна ревности накрывает так стремительно, что кажется, сейчас вырвет душу вместе с лёгкими. Всё внутри переворачивается, клокочет, грызёт.

– Что ты несёшь?! Да… Да я тебя ненавижу! Я… Я не могла тебе такого сказать!

Вру. В глаза. В слова. А он смотрит, молча, тяжело. И я понимаю, снова раню. Тупо, жестоко.

– Пусть будет так…

Он выдыхает, садится на край кровати, опустив плечи. А я лихорадочно мечусь взглядом, будто мои вещи исчезли в другом измерении.

– Запомни, Герман, это был последний раз. Уяснил?

Слова звучат резко, но на самом деле я сама себя уговариваю. Потому что даже сейчас не уверена.

– Сама удержишься?

Он смотрит с недоверием. Знает меня лучше, чем я сама.

– Не сомневайся. Даже если захочу, у меня есть жених. Для таких… Целей.

Он потирает переносицу, тяжело качает головой. Вдох, через силу. И вдруг снова приближается ко мне.

– Не смотри на меня так.

– Иногда мне просто хочется тебя придушить…

– Это взаимно, милый мой.

– Твой?

Хотелось кричать. Да! Мой. Только мой. Но всё внутри уже надрывалось, как тонкая нить. Я ненавидела эту любовь, запретную, болезненную, без права на будущее. Пыталась стереть его из памяти, его адрес, его голос, его прикосновения. Всё тщетно. Он пульсировал во мне, как головная боль. И вот опять, это утро, эта комната, этот он. И снова я никуда не бегу. Хотя он не держит. Могу уйти хоть сейчас. Но стою. Вкопанная.

– Мне пора. Всё помню. Кофе, дома, завтрак, дома. Так что… Спасибо, что не оставил меня на улице.

Стараюсь выглядеть независимой хотя бы на словах.

– Ну, ночью ты себя вела хорошо. Завтрак заслужила.

Язвит, этот ходячий Чеширский кот, в трусах, в которых осталось больше желания, чем ткани. С пола, хлоп! Он подхватывает очередной трофей, натягивая на свою, простите, идеальную задницу. Уверенный, дерзкий, словно телосложение, это его юридическая неприкосновенность. Кладёт поцелуй на мои губы. Нежно. Слишком нежно.

– И трусики свои не ищи. Эти тоже… Пали смертью храбрых.

Кидает он напоследок и исчезает за дверью.

– Всё возместишь!

Надутые губы, хмурая поза. Господи, сколько он уже уничтожил моего белья? У меня затраты на трусы после его появления, как на акционную сумку от Louis Vuitton.

– Тебе без них лучше… Попке проще дышать.

Доносится в ответ, как последняя капля абсурда.

– Идиот!

– Бельевой маньяк…

Он запомнил. Улыбка непроизвольно растекается по лицу. Я, закутанная в одеяло, всё ещё стою как музейный экспонат его легкомыслия. Иду следом, словно по инерции. Барный стул, мой личный Эверест. Залезаю на него с изяществом уставшей кошки. И снова не могу оторвать глаз. Он в этих чёртовых плавках. Натянутых, как капкан. Сидят на нём, как литые. Его задницу можно изучать как экспонат в музее формы. Она преступно идеальна. И эти трусы… Он явно берёт на размер меньше. Специально. Для эффектности. Для того, чтобы я… Вот так… Снова захотела.

– Ммм…

Губы ноют, нижняя губа почти в крови от укуса. И из глубины меня вырывается стон. Долгий. Живой. Вызывающий.

– Будешь так смотреть, трахну тебя прямо на этом столе.

– Вот, не надо мне здесь угрожать.

– Не нарывайся лучше.

– Действительно, ещё скрутишь и упакуешь в обезьянник. Знаем... Проходили…

Я сидела напротив, подперев подбородок рукой, и не могла оторвать взгляд. Как-то внезапно в голове всплыли картинки, будто мы не просто вместе, а давно и уютно женаты. Засыпаем в обнимку, просыпаемся под один будильник, а потом он жарит омлет, пока я наблюдаю за ним с этой самой точки. Где-то в груди кольнуло странное, почти ласковое тепло.

– Гер... Ты такой сейчас мил...

Мягко говорю, но не успеваю закончить предложение. Раздается противный звонок в дверь, который заставляет меня испуганно подпрыгнуть на месте.

– Кто там ещё?!

Герман ставит две тарелки с аппетитным омлетом на столешницу и порывается уже пойти открыть дверь.

– Это твоя невеста?

– Вряд ли. Её нет в городе.

– Сразу говорю, через балкон я прыгать не буду.

Огрызаюсь, но внутри всё дрожит. Если это действительно она, что тогда? В памяти всплывает её взгляд, словно пропитаный ядом, от которого мне становится физически плохо.

– Это не она. Успокойся, ты дрожишь вся.

– Не открывай!

Выпаливаю, чуть ли не срываясь на крик, машинально цепляясь за Герину руку, как за спасательный трос.

– И как ты себе это представляешь?

Он отвечает спокойно, почти с ленцой.

– Ну, представь, что тебя будто нет дома… Просто не открывай, прошу. Побудь со мной… Просто побудь.

Он наклоняется, обнимает мою голову и целует так нежно, будто хочет затереть всё, страх, воспоминания, даже самого звонящего. Я притягиваю его к себе, не в силах отпустить, как будто если отпущу, вернусь в реальность, от которой хочется спрятаться. Звонок всё пищит и пищит, словно кто-то решил, что если не достучаться, он будет кричать через металл. Да кому там так невтерпёж?! Герман нехотя отстраняется, проводит большим пальцем по моей щеке, и шепчет.

– Сиди здесь. Я скоро.

– Упёртый баран!

Бормочу с досадой, наблюдая, как он не спеша натягивает майку и шорты. Он был слишком спокоен. Беззаботный. Как удав, проглотивший груз тревог и отдохнувший. Меня это злило до невозможности.

– Я всё слышу.

– А я и не шептала!

Он направляется к двери, а я понимаю, торчать в одеяле посреди кухни, слишком уж... Даже для меня. Решаю действовать… Хотя это скорее действие отчаяния. Мозг всё ещё в тумане, и почему-то лучший план, который он выдал, это было спрятаться на балконе. Дверь балкона не защёлкивается, поэтому я просто прикрываю её, держа раму пальцами, почти по-детски, почти с верой, что это укроет меня от всего.

– Привет! Я тут как дятел долблю уже десять минут! Где ты пропал?! Уже подумал, всё, помер, мой братец.

– С самого утра, серьёзно? Какого хрена ты припёрся, Тим?!

Чуть приподнимаюсь, стараясь разглядеть, что там творится за балконной перегородкой. Тим уже устроился, важно почесал ухо, сел за стол с видом человека, пришедшего на деловую встречу… С орехами. Загребает горсть солёного арахиса из пиалы, разваливается в кресле, закидывает ногу на ногу. Всё чинно, с расстановкой. Он что, серьёзно сюда пришёл просто орехов поесть? Грызёт с таким аппетитом, будто неделю голодал. Сидит, уплетает, настоящий гость с отдельной миссией.

– Ты ради этого припёрся ко мне в такую рань?

– Просто заехал по пути. Оу… А я смотрю, ты тут не один?

– С чего ты взял?

Тим скривился, то ли в удивлении, то ли в сарказме, и метнул взгляд на сервированные Германом тарелки. Завтрак нетронут, но уже кричит о присутствии кого-то ещё.

– Неужто всё это ради любимого братца?

Герман опирается о барную стойку, озирается, и становится очевидно, он сам не понимает, куда я подевалась. Момент повисает, но его быстро разрывает телефонный звонок, резкий, навязчивый.

– Жди.

Обращается Гера к брату и уходит в комнату.

– Иди, иди.

А я тем временем, держу оборону за стеклопакетом, пальцы уже онемели, плечи затекли, сердце уходит в пятки. И в какой-то миг вырывается в полный голос.

– Блять!

– А вот и домовой проявился… За молочком явилась? Или всё-таки на печеньку? Хотя нет, что это я? Ты явно пришла на запах омлета, верно?

Он с издёвкой произносит, распахивает балконную дверь, и всё, мне уже нечего терять. Поднимаюсь. Уставшая, всклокоченная, но стою. Передо мной он, Тим, с той самой идиотской ухмылкой, словно всё это представление было исключительно ради его удовольствия.

– Зачётный прикид, для званого завтрака так нарядилась?

– Другого времени не нашёл, чтобы навестить брата?

– Интересная у нас беседа получается... Вопросом на вопрос... Я помешал? И вообще, может выйдешь?

Раздражённо вздохнула, ведь деваться уже было не куда. Тим подал мне руку, принимаю её и переступаю порог балкона. Я уже хотела сказать ему, что это не то, о чём он подумал... И что я оказалась здесь совершенно случайно, но меня прервал мобильный телефон, который настойчиво разрывался в коридоре. Да что же это такое?! Почему именно сегодня мы всем так срочно понадобились?

– Извини.

Лечу в коридор, достаю из сумочки мобильный и принимаю вызов.

– «Да?»

– «Неужели подняла... Ты спишь ещё?! Уль, я чего звоню, я сегодня прилетаю, встретишь меня?»

Боже... Я совсем о нём уже забыла. Неужели так быстро прошла эта ничтожная неделя? Помню что тогда наговорила Игорю со злости, обещала золотые горы, и переехать, и предложение принять, и встретить его из аэропорта. А вот теперь, я понимала что мне надо объясниться с ним, как можно скорее. Так сказать, забрать слова обратно.

– «Хорошо, встречу, как раз нужно поговорить, во сколько ты прилетаешь?»

– «B 15:40.»

– «Значит, в 15:40 буду возле аэропорта.»

– «Тогда, до встречи, малыш.»

– «До встречи, Игорь.»

Отключаю вызов, присаживаюсь на небольшой пуфик, опуская голову вниз. Дура? Да, возможно. Сама уже в себе запуталась.

– Беги быстрее, невестушка, а то, женишок нервничать будет!

Поднимаю голову, напротив с перекошенным от злости лицом стоит Герман. Бесится. Раздражён. Его ледяной взгляд колким холодом отражается по всему моему телу.

– Гер, я не…

– Проваливай, и больше не попадайся мне на глаза!

Он резко переменился в настроении, его голос чуть ли не срывался на хрип, в налитых кровью глазах пылала ненависть ко мне.

– Резкая вспышка бешенства?

– Я тебе сказал, проваливай! Ты ещё здесь?

Поднимаюсь, делаю один решительный шаг к нему навстречу.

– Стоит лишь на мгновение подумать что ты нормальный, как ты снова превращаешься в бездушную скотину.

– Если ты высказалась, дверь там!

Головой он кивнул в сторону двери, не глядя больше на меня, он пошёл на кухню. А я поплелась следом.

– Вот так просто? Берёшь и прогоняешь?

Я стояла в недоумении, ведь пару минут назад, он был совершенно нормальный. Мой вопрос он намеренно проигнорировал, оставляя его без ответа.

– Громов, ты придурок бесчувственный!

Не собиралась больше к нему лезть. Решила дать возможность остыть этому пыхтящему паровозу. Больше не говоря ни слова, пошла в комнату, оделась, вышла, чмокнула Тима в щёку на прощание и удалилась.

От лица Германа.

Стою, вжимаясь лопатками в холодную стену, слышу, как со щелчком захлопывается входная дверь. На миг мне кажется, может, всё-таки я для неё значу хоть что-то? Но её решительность разбивает эту мысль, как молоток хрупкое стекло. На первом звуке вызова, Игорь зовёт её, и она уже в пути. Без колебаний, без оглядки. Зачем тогда все наши разговоры, прикосновения, если он, её приоритет? Стеклянная чашка выскальзывает из пальцев и с глухим треском раскалывается, как я внутри. Горькое пятно кофе мгновенно растекается по светлому полу, заливая пространство тёмным пятном, будто чёрной дырой. Такое же бессмысленное и пожирающее, как пустота, оставшаяся во мне.

– И что это было сейчас?

– Блять!

Ругаюсь сквозь зубы. Только сейчас замечаю, узкий осколок стекла впился между пальцами. Кровь тонкой линией струится по коже, но я ничего не чувствую. Боль? Нет. Плевать. Всё равно она, лишь слабое эхо той, что гложет изнутри. Душа саднит, как открытая рана, которую никто не собирается лечить.

– Нормальная такая ревность, кто-то конкретно влип.

– По полной, но сука! Как же бесит, что по каждому его звонку, она срывается и едет к нему.

Чёрт! Наорал на неё в порыве ярости… Обидел. Придурок! Срываю с пальцев осколок чашки, острый, как мои слова. Кровь стекает, я загоняю руку под ледяную струю. Болит бок. Болит всё. Что за чёртова фантомная боль? Она уходит, и порез будто оживает. Пульсирует, будто её отсутствие записалось в мои ткани, как вирус. Как зараза, что проникает под кожу, вползает в вены, поселяется в каждой клетке. Где, мать его, найти противоядие? Или я уже заражён без шанса на выживание…

– Ну, так он же жених.

– Охуенная поддержка с твоей стороны!

Пытаюсь спрятать боль, натянуть маску безразличия, отрепетированную до автоматизма. Что я ей хотел доказать этим спектаклем? Что способен жить без неё, как и она без меня? Только всё испортил.

– А чего ты хотел? Что она бросит его и будет с тобой иногда встречаться, в перерывах между Соней?

– Всё! Закрыли тему!

– Брат, послушай, она мне конечно очень нравится, но у тебя скоро будет ребенок, это не совсем правильно по отношению к Соне. Определись окончательно.

– Знаю я. Но ничего не могу сделать, просто люблю её.

Ho она, раз за разом расхерачивала моё сердце на мелкие осколки. Не понимаю, почему это все называют разбитым сердцем? Полное чувство того, что все кости внутри сломаны.

– Улька тоже любит, это видно. Но, вам не быть вместе... Уже...

Тим сзади, его рука сжимает моё плечо. Я выключаю кран, и всё, что могу, это разнести столешницу кулаками. Грохот. Кровь выстреливает новым потоком. Даже боль не удивляет. Только кажется, если выжму эту рану до конца, может, уйдёт и она. Хотя бы из крови. Хотя бы из вен.

– Харэ себя колечить!

– Малой, не лезь! Нашёлся проповедник сопливый.

– Как она вообще у тебя оказалась?

Тим молча протягивает полотенце. Беру, не глядя. Наматываю на руку, затягивая тугую повязку до онемения. Сажусь прямо на холодный пол, спиной упираясь в шкафы. Плитка давит, дерево под лопатками скрипит. Всё как в киношной сцене, где персонаж сломался, но продолжает делать вид, что дышит. В голове, пусто. Только глухое жжение в пальцах и стук крови в висках напоминают, что тело ещё здесь. Остальное, где-то там, где её нет.

– Ночью в драбадан приехала, в рупор орала на весь двор.

– Где только взяла его ночью?

– Знаешь, как-то не успел спросить, не до этого нам было.

– Ну да, ночью-то, разговоры вести, ишь я чего удумал. Лучше же потрахаться, причём, очевидно что всю ночь, а на утро прогнать ту, без которой подыхаешь, как надоедливую шлюху.

Тим садится рядом на пол. Между нами царит немая тишина. А потом и вовсе, малой лупит меня по затылку. Пиздец!

Сижу в ахере, нихера не соображаю, за что только что отхватил?!

– Охуел?!

Ответно, кулаком прохожусь по его плечу.

– Гандон ты агрессивный, братец!