Текст книги "Бывшие. Второй раз не сбежишь! (СИ)"

Автор книги: Дана Дейл

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 43 страниц)

– Гер, что не так?

Я готова была кричать и возмущаться, но не успела ничего сообразить, как одним ловким движением он повернул меня лицом к двери и задрав на пояс юбку, засунул в мою киску два пальца. От этого действия я вскрикнула и сильнее прогнула ему навстречу спину.

– Ах, даааа... Боже, ещё!

– Да, малышка, сейчас тебе будет охуенно!

Сквозь шум в ушах, я услышала как звякнула пряжка его ремня и через считанные секунды его пальцы одним толчком заменил большой член. Я чуть сознание не потеряла, громко вскрикнув, на что Герман слегка схватил меня за горло и притянул к своей груди, шепча на ушко...

– Подобные действия могут быть квалифицированы как мелкое хулиганство, часть 1 статья 20.1 КоАП РФ и влекут наложение административного штрафа в размере от 500 до 1000 рублей, или административный арест на срок до 15 суток... Поэтому, будь тише малышка…

– Ах, я буду... Только не останавливайся..

Его хватка на шее ослабла, но до конца руку он не убрал. Второй рукой шлёпнув меня по попке, он стал вколачивать в меня свой член. От возбуждения мои соки текли по бёдрам, но меня это ни капли не отвлекало. Его учащённое дыхание и пошлости, что он не переставая шептал мне на ушко, сводили с ума. Когда я хотела кончить, Гер опустил руку мне на клитор, а второй схватился за сосок, сжав его до сладкой боли. Пальцами он размазывал влагу по пульсирующему бугорку, надавливая и ещё сильнее приближая мой оргазм.

– Гер... Я сейчас.

– Давай, малышка, кончай!

Схватив двумя пальчиками мой клитор, он слегка его оттянул и сжал, в этот же момент меня накрыл сумасшедший оргазм. Громко вскрикнув, я почувствовала, как влажные пальцы, проникли мне в рот, и я услышала грубую команду, охрипшим от возбуждения голосом.

– Соси!

Обсасывая его пальцы, я чувствовала свой вкус и готова была кончить ещё раз от этих действий. Герман стал ускоряться и я почувствовала, что и без того его большой член стал увеличиваться в размерах. Ещё пару грубых толчков и вытащив ствол, Герман стал кончать на крышу. А вместо члена всунул в меня сразу три пальца и стал быстро ими меня трахать. Мне хватило нескольких толчков чтобы кончить второй раз. В глазах потемнело и ноги абсолютно перестали меня слушаться. Но упасть мне не дали крепкие руки, которые подхватили меня и уже через мгновение я сидела на коленях Геры, на пледе, что был расстелен для нашего романтического вечера...

– Я тоже люблю тебя, Громов…

16 глава. Это ошибка

С момента нашего жаркого свидания с Германом прошло уже несколько дней. Сегодня, его день рождения. Вот только он так и не признался мне в этом. Ни звонка. Ни сообщения. Ни намёка на то, что я вообще существую. Он будто испарился. И я не понимала, почему. Эта внезапная отстранённость резала по живому. Каждый день без него тянулся мучительно долго, как будто время нарочно замедлило шаг. Никогда себя не навязывала людям. Но здесь… С ним… Я устала ждать. Устала гадать, появится ли он, вспомнит ли обо мне, скажет ли хоть слово. Спасибо Нате, хоть кто-то счёл нужным поставить меня в известность, что вообще сегодня за день. Не раздумывая, я приняла решение, которое показалось мне единственно верным. Я не собиралась сидеть в стороне и ждать, пока он соизволит вспомнить о собственном дне рождения. Лёгкий макияж, волосы подкалываю красивой заколкой, платье, лёгкое как облака, да и по цвету, такое же, в котором я чувствовала себя красивой и уверенной. В руках, небольшой подарок, который я успела найти за пару дней, перебрав десятки вариантов. И я поехала к нему. Потому что молчание, это не ответ. Да и увидеть я хотела его до невозможности.

– Надеюсь, ты не будешь на меня злиться.

Я ехала к нему с комом в горле и сотней мыслей в голове. За окном мелькали улицы, но я их почти не замечала, всё внимание было внутри. Сжимала в руках подарок, как якорь, как оправдание.

Сердце то замирало, то начинало колотиться с новой силой. Что я вообще делаю? Но останавливаться уже не хотелось. Когда добралась до его дома, зашла в холл многоэтажки и встала у лифта. Он ехал, как назло, медленно, будто нарочно тянул время. Каждая секунда казалась вечностью. Наконец, двери со скрипом распахнулись, и я вошла внутрь. Лифт плавно поднимался, этаж за этажом, а в груди нарастало странное, липкое чувство тревоги. Как будто что-то было не так. Как будто я опаздывала к чему-то, что уже началось без меня. Я подошла к двери его квартиры, выдохнула, нажала на звонок. А потом… Замерла. Потому что дверь открыла она… Его невеста. Живая, реальная, стоящая в дверях с наглой улыбкой. Как будто это её дом. И возможно, так оно и было.

– Ну надо же, сама Ульяна Соболевская пожаловала к моему жениху, чем обязана?

Будто ведро ледяной воды вылили прямо на голову. Холодно стало не телу, душе. Её голос, колючий, с ядом в каждом слове, моментально выбил меня из равновесия. А взгляд… Таким взглядом смотрят, когда уже решили, что ты враг. Она стояла на пороге, как часовой, не давая мне ни малейшего шанса ступить внутрь.

– Что ты здесь делаешь?

Спросила она с нажимом, будто я вторглась на чужую территорию.

– А Герман? Он дома?

Голос предательски дрогнул.

– Герман в душе.

Отрезала она, скрестив руки на груди с таким видом, будто только что выиграла войну.

– Повторяю вопрос, что ты делаешь в такую рань у моего жениха?

Жениха. Слово ударило, как пощёчина.

– Что? Прости… Я не…

Начала мямлить, но не успела договорить. Потому что в этот момент мой взгляд метнулся за её спину. И там, в проёме, появился он. Герман. Только что вышедший из душа, в одном полотенце, с каплями воды на ключицах. И с выражением лица, которое не умело врать.

– Ульяш…?

Он выдохнул моё имя, тихо, почти беззвучно. А у меня внутри всё оборвалось. Мир будто провалился под ноги. Махровое полотенце плотно облегало его бёдра, а капли воды медленно стекали по рельефному прессу, оставляя влажные дорожки на коже. Я на секунду задержала взгляд на его груди, машинально, почти болезненно и невольно прикусила губу. Но стоило встретиться с ним глазами, как всё внутри сжалось.

В них, пустота. Не боль, не растерянность, а пугающая, глухая пустота. Он не смотрел на меня. Опускал взгляд, будто стыдился. Будто уже всё сказал, молчанием. И тут в тишину, как нож, врезался голос его невестушки.

– А ты, видимо, ей ещё ничего не сказал, да?

София повернулась к нему, выжидающе, почти с ленивым торжеством. А я стояла, не дыша.

– Не сказал что?

Прошептала я.

– О чём ты?

– Ну же Герман, расскажи о нашей замечательной новости, пусть она за нас порадуется.

Соня продолжала стоять, скрестив руки на груди, словно в броне из собственного самодовольства. Она буравила Германа довольным взглядом, как будто контролировала каждую его мысль. И лишь на мгновение она повернулась ко мне, медленно, с расчетом, чтобы точно зафиксировать каждую эмоцию на моём лице. Её глаза скользнули по мне, как скальпель точно и безжалостно. Она хотела видеть боль в моих глазах. И кажется, уже наслаждалась ею.

– Выйди, я поговорю с Ульяной наедине.

Голос Германа прозвучал резко, почти отрывисто. Холодно. Жёстко. Но не для неё, для ситуации. Потому что смотрел он только на меня. С тревогой. С виной. С тем особым выражением, которое появляется у человека, знающего, что сейчас кому-то разобьёт сердце.

– Нет любимый.

Отрезала Соня, не сдвинувшись с места.

– Говори при мне... Мы же почти семья.

И как бы невзначай, упёрлась рукой в дверной косяк, перекрывая мне путь. Намеренно. Хищно.

– Я не понимаю. Что значит «вы семья?» Что ты хочешь мне сказать?

Я металась взглядом между ними, Герман, Соня, снова Герман. Он молчал. А я уже начинала догадываться. И всё равно ждала, как приговор.

– Соня, выйди!

Рык Германа прозвучал резко, как выстрел, он застал меня врасплох. Я даже подскочила на месте, будто ток прострелил по позвоночнику. Он был другим. Совсем другим. Не тот Герман, что держал меня в объятиях пару дней назад. В этом голосе не было ни тепла, ни сомнения, только напряжение и что-то пугающе чужое.

– Я останусь здесь! Со своим мужчиной. И отцом моего будущего ребёнка.

Тишина после этих слов была оглушающей. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Как будто кто-то выдернул воздух из комнаты. Герман посмотрел на меня. Его глаза, стеклянные, прожигали насквозь, но не от злости. От чего-то глубже. Губы дрогнули в кривой, тревожной усмешке, не радость, не раскаяние, а что-то между болью и обречённостью. А я… Я падала. Медленно, беззвучно, в бездонную пропасть, где каждое чувство, которое я к нему испытывала, разбивалось о скалы реальности. И всё это, из-за одного её слова. Одного точного удара, которым она разрушила нашу иллюзию. И, возможно, моё сердце.

– Что? Прости?

– Тебе не послышалось.

С ядовитой сладостью повторила Соня.

– Я жду ребёнка. Нашего с Германом ребёнка.

Она произнесла это с таким нескрываемым удовольствием, будто только ради этого момента и жила. Я, кажется перестала дышать. Мир вокруг сжался до одного звука, её голоса.

– Ребёнка?

Шепчу, почти беззвучно, не веря, не в силах осознать.

– Мы женимся через пару месяцев.

Добавила она, глядя мне прямо в глаза.

– А ты, я надеюсь, забудешь сюда дорогу.

Хрупкий, выдуманный мир, в котором я ещё недавно жила, покатился прочь, как стеклянный шарик по наклонной, разбиваясь на тысячи осколков. Осколков надежд. Осколков чувств.

– Значит, тогда… На крыше…

С трудом выговариваю слова, смотрю прямо в глаза Герману.

– Это было твоё прощание со мной?

Он не ответил. Мы просто стояли, убивая друг друга взглядами. Он сделал шаг ко мне, приблизился почти вплотную, потянулся рукой, будто хотел утешить, остановить, вернуть хоть что-то. Но я резко отшатнулась, выставив ладонь между нами.

– Не трогай меня. Не смей.

Больно. До крика. До рёва. До пустоты.

– Нет… Ульяш, это было всё по-настоящему. От чистого сердца, я…

– От чистого сердца?!

Перебиваю, голос срывается на крик.

– А оно у тебя есть?! Сердце?!

Злость вспыхнула мгновенно, как огонь по сухой траве. Она клокотала внутри, жгла, выжигала всё живое. Эта боль, не просто обида. Это предательство. Предательство всего, во что я верила. Его слова о любви, его прикосновения, его взгляд, всё это сейчас рухнуло, как карточный домик под порывом ветра. И я больше не могла сдерживаться. Эмоции накрыли лавиной. И меня прорвало. Горькие, солёные, удушающие слёзы хлынули сами собой. Я плакала, не за него. А за себя. За ту, которая ещё вчера верила, что это было настоящим.

– Маленькая… Прошу тебя, не надо… Я не могу выносить твоих слёз… Ульяш…

Герман снова тянется ко мне, медленно, с осторожностью, будто боится спугнуть. Пальцы почти касаются моего лица, он хочет стереть каждую слезу, каждую каплю боли. Но я резко отворачиваюсь.

– Не прикасайся ко мне.

Выдыхаю, а его руки повисают в воздухе, беспомощные, ненужные. Потом медленно опускаются, как будто вместе с ними опускается и он сам.

– Герман?! А ничего, что твоя будущая жена и мать твоего ребёнка стоит здесь и всё это слушает?! Пока ты утешаешь свою мимолётную шлюшку?! Сколько их у тебя было?! Думаешь, я не знаю?! Пусть проваливает!

Она кричит, не подбирая слов, и в её голосе, злость, ревность, унижение. Но мне плевать. Я не слышу её. Я смотрю только на него. На Германа, который с трудом сдерживает себя. Я вижу, как он сжимает кулаки, как хрустит шеей, будто пытается удержать зверя внутри. И вдруг, взрыв. Голос низкий, холодный, как сталь.

– Не смей говорить о ней ни слова. Уяснила? Закрой рот и выйди!

Он разворачивается к ней через плечо, в его взгляде, ледяное предупреждение. Но и Соня не отступает.

– Я больше не собираюсь терпеть всех твоих шлюх!

Шипит она.

– Хочешь, чтобы я сама её спровадила? Да без проблем!

Она резко идёт на меня, лицо искажено гримасой отвращения, шаги быстрые, угрожающие. Я не двигаюсь. Не боюсь. Пусть. Но Герман встаёт между нами. Молча, резко, с силой перехватывает её за руку.

– Даже не думай! Разучилась меня слышать?! Я сказал тебе выйти!

– Ты посмотри как эта сука влезла в твой мозг! Да я её сейчас...

Я закрываю глаза, готовясь к удару. Мне всё равно. Пусть бьёт, хлёстко, унизительно, как ей хочется. Может, физическая боль хоть на миг заглушит ту, что рвёт изнутри. Ту, которую не видно, но от неё не спрятаться. Ссадины заживут. Синяки сойдут. А вот сердце… На разбитое сердце не наклеишь пластырь. И всё же, удара я не чувствую. Ничего не чувствую. Вместо этого, сильные объятия. Герман резко подхватывает меня на руки и прижимает к себе. Я не сопротивляюсь. Просто позволяю ему нести меня, как куклу без воли. Он вносит меня в спальню, захлопывает за собой дверь и поворачивает ключ. Щелчок замка звучит, как отсечка от всего, что осталось снаружи. Но в следующую минуту, за дверью слышны крики. Соня не унимается. Её голос, злой, сорванный, как у взбешённой собаки на цепи. А я обмякла в его объятиях, не двигаясь. И не знаю, что страшнее, её ярость… Или его тишина.

– Открой дверь!

Кричит Соня за стеной, голос её срывается на истерику.

– Ты не имеешь права так поступать с матерью своего ребёнка! Открой, слышишь?!

Герман не реагирует. Ни слова, ни взгляда в сторону двери. Он ставит меня на ноги, но я тут же отступаю, инстинктивно, как от огня. Он делает шаг вперёд, медленно, но я отступаю снова. Один шаг. Второй. Спина упирается в холодную стену. Он подходит ближе. Его руки ложатся на мои плечи, крепко, но не грубо. Я слышу, как бешено стучит его сердце. Он тоже на грани. Ему больно. Так же, как и мне. И это сводит с ума. Ненавижу! Люблю! Ненавижу за то, что люблю! Но боль застилает глаза слезами, а разум, ядовитой, разъедающей обидой.

– Давай спокойно поговорим, как взрослые люди. Просто выслушай меня.

– Не говори ничего!

Выпаливаю, отшатываясь.

– Не хочу! Противно! И ты противен!

Судорожно хватаюсь за горло, будто не хватает воздуха. Дышать тяжело, грудь сдавлена, как будто внутри всё ломается. Я отвожу взгляд, не хочу видеть его глаза. Не хочу видеть в них жалость. Потому что она добьёт. Но он не позволяет. Властно, но осторожно поднимает мой подбородок, заставляя смотреть на него.

И я смотрю. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё, что между нами рухнуло.

– Ульяш… Пожалуйста. Ты сейчас на эмоциях. Но не надо так. Давай просто… Поговорим. Давай попробуем спасти хоть что-то.

Я вытираю слёзы холодными ладонями, но они всё равно текут, упрямо, предательски. Собираю остатки воли в кулак. Дура! Дура, что впустила его в свою душу. Зачем? Зачем позволила себе поверить, открыться, довериться? Теперь я умираю. И если мне больно, пусть будет больно и ему.

– Знаешь, почему я пришла?

– Нет.

Отвечает он, настороженно.

– Чтобы сказать тебе лично, нам больше не о чём говорить. То, что было между нами, ошибка. Огромная, глупая, непростительная ошибка.

Я вижу, как он сжимается. Как в глазах появляется боль. Но мне всё равно. Сейчас, всё равно. Потому что если я не сделаю ему больно, я просто не выдержу. Конечно, это не была ошибка. Это была любовь. Моя. Настоящая. Я умирала без него. А он? Что чувствует он, я не понимаю. Глаза пустые. Холодные. Но вдруг, вспышка. Лицо меняется, в нём появляется что-то дикое, надломленное.

– Ошибкой, значит?!

Взрывается он, и с яростью бьёт кулаком в стену. Костяшки разбиты в кровь. Зачем? Зачем калечить себя? Меня подмывает броситься к нему, взять его руку, аккуратно обработать раны, прижать к себе. Но я останавливаю себя. Он не хочет жалости. И я, тоже.

– Именно.

Бросаю холодно.

– Вдруг поняла, что мне это не нужно. Ты мне не нужен. Всё кончено. Да и не было ничего. Надеюсь, ты будешь счастлив.

– Не было ничего?!

Смотрит он на меня, как на чужую.

– Ты уверена в этих словах?

– А ты? Ты уверен в том, что говорил мне? Потому что, как оказалось, я для тебя, просто очередная… Очередная «шлюшка». Сколько их было, Герман? Какая я по счёту? Ну?! Что ты молчишь?!

Тишина. И в этой тишине, всё. Вся ложь. Вся правда. Вся боль.

– Ты никогда не была для меня, как ты выразилась, «шлюшкой». Ты была для меня особенной. Единственной! И сейчас… Есть только ты! Зачем ты пытаешься сделать из меня морального урода? Ты правда думаешь, что я играл с тобой?

Он берёт мои ладони в свои, прижимает к губам, зарывается в них лицом, будто ищет в них прощение. А я стою, как камень.

– Играла я. Ты, мой ухаб. Моя ошибка. Понимаешь?

Опускаю глаза. Вру. Не могу смотреть на него, иначе всё рухнет. Его хватка слабеет, я решительно вырываю руки. Они горят от его поцелуев, как будто он оставил на коже следы.

– Повтори!

Просит он.

– Повтори это, глядя мне в глаза.

С усилием поднимаю взгляд.

– Ты моя ошибка, Громов. Я жалею, что так непростительно ошиблась. Жалею, слышишь?

Он молчит. Потом, коротко, почти без эмоций.

– Очень надеюсь, что ты больше так не ошибёшься, Соболевская.

– Я тоже на это надеюсь.

Он отступает, давая мне пространство. В этом шаге назад, всё то, чего между нами больше не будет.

– Чуть не забыла…

Говорю, уже почти у двери.

– С днём рождения, Громов. Прости, что испортила тебе день. Это тебе… В качестве компенсации.

Я достаю из сумочки бархатную коробочку, открываю её. Внутри, тонкая золотая цепочка, а на крошечном кулоне выгравированы слова: «07:12. Участок. Начало.» Только мы с ним знаем, что это значит. Только мы помним то утро, когда всё началось, с взаимной злости, с колких фраз, с презрения, которое почему-то цепляло. С ненависти, которая оказалась слишком похожа на притяжение. Руки дрожат, но я всё равно подхожу, застёгиваю её на его шее. Пальцы едва касаются кожи, и этого достаточно, чтобы внутри всё сжалось. Последнее прикосновение. Последний подарок. Последний раз, к нему.

Ему она идёт. Цепочка ложится на его шею, как будто всегда была его частью. Он не двигается. Стоит с закрытыми глазами, будто пытается удержать внутри всё, что рвётся наружу. Потом медленно подносит пальцы к кулону, касается его, как чего-то святого. Открывает глаза. Смотрит. Читает выгравированное вслух, глухо, почти безжизненно.

– 07:12. Участок. Начало…

Он качает головой, медленно, с горечью, будто не верит, что всё это происходит.

– Убери!

Чеканит резко, голос хриплый, с надрывом.

– Оставь себе. На память… О мимолётной шлюхе.

Собственные слова режут. Прости меня, Герман… Я просто… Люблю. Слишком сильно. И потому, отпускаю. Я ведь знала, что всё может закончиться именно так. С самого начала знала. Но пусть хоть эта крошечная часть меня, эта цепочка, останется с ним. Как след. Как шрам. Как память.

– Прощай, Громов.

Я открываю дверь. Соня кричит что-то за спиной, но я не слышу. Я выбегаю на улицу, не оглядываясь. На автомате достаю телефон, вызываю такси. Пальцы дрожат, экран плывёт перед глазами, но я всё равно нажимаю «Подтвердить поездку.» Через пару минут подъезжает машина. Я сажусь на заднее сиденье, захлопываю за собой дверь, и только тогда позволяю себе разрыдаться. Слёзы текут без остановки. Кажется, душу выворачивает наизнанку.

– Куда едем?

Интересуется водитель.

– Просто… Поезжайте. Куда угодно. Только вперёд.

Машина трогается с места. А я, с разбитым сердцем, с пустотой внутри, еду прочь. От него. От себя. От всего, что больше не вернуть. И вдруг, не думая, совершаю самый необдуманный поступок в своей жизни. Беру в руки телефон. И набираю номер. Тот самый. Который помню наизусть.

– «Привет.»

– «Неожиданно. Неужели соскучиться успела? Или что-то случилось?»

Слёзы душат. Душа горит, как будто внутри разлили бензин и подожгли. Перед глазами, белая пелена, всё размыто, будто мир больше не хочет быть чётким. Я сижу на заднем сиденье такси, сжимаю телефон в пальцах, и резко наклоняюсь вперёд, стучу по сиденью водителя.

– Остановите, пожалуйста. Здесь. Срочно.

Такси резко сбавляет скорость и съезжает на обочину. Я почти вылетаю из машины, захлёбываясь воздухом, будто только что вынырнула из-под воды. Стою, дрожа, вцепившись пальцами в ремень сумки, и пытаюсь вдохнуть. Просто вдохнуть.

– «Игорь? Когда ты мне предлагал переехать… Это было серьёзно? Ты правда этого хочешь?»

– «Сколько ты меня знаешь? Я разве мог бы просто так разбрасываться словами?»

– «Нет… Не знаю… Я… Я согласна. Согласна выйти за тебя замуж. И переехать к тебе.»

Слова вылетают, как будто не мои. Я уже не понимаю, что делаю. Боль внутри сменилась на глухую ярость, на отчаянную попытку убежать от себя.

– «Ты правда согласна? Согласна стать моей женой?»

– «Да.»

– «Я через неделю возвращаюсь. Тогда и перевезём твои вещи.»

– «Хорошо.»

Я стою у обочины, не моргая, глядя в одну точку. Как кукла, из которой выпустили воздух. Пустая. Безвольная. Сломанная. Всё внутри, умерло.

– «Уль, я люблю тебя.»

Любит… А я? Я люблю? Нет. Не его. В сердце уже давно поселился другой. Чужой. Недосягаемый. Тот, кто никогда не станет моим. Я открываю рот, чтобы ответить, но язык не поворачивается. Слова застревают в горле.

– «До встречи…»

УТРО.

Лежу на какой-то скамейке, будто выброшенная на берег. Спина ноет так, словно позвоночник вот-вот треснет пополам. Кажется, если сейчас встану, просто развалюсь. Руки и ноги не слушаются, онемели до состояния ваты, как будто кости вытащили, а внутрь набили пустоту.

Медленно, с усилием, начинаю открывать глаза. Веки тяжёлые, как свинец. Картинка перед глазами плывёт, всё размыто, будто мир забыл навести резкость. Промаргиваюсь, и тут же жалею, от увиденного чуть не ослепла.

– Доброе утро!

Раздаётся слишком бодрый голос.

– Зачем так орать…

Стону, сдавливая виски, которые пульсируют, как будто внутри кто-то отбивает марш.

– Ой… Ва-а-анечка? Это ты?

– А кто ж ещё.

Ухмыляется он.

– Как спалось?

– Превосходно.

Бурчу, не открывая глаз.

– Мечта любой женщины, проснуться на лавке с ощущением, что тебя переехал каток.

Покосившись в сторону Ванечки, страдальчески сморщилась. Он стоял напротив, как ни в чём не бывало. Медленно оглядываю всё вокруг, растирая затёкшие руки. Опускаю голову, на губах появляется горькая, почти невольная усмешка. Знакомое местечко. Слишком знакомое. Те же стены. Та же решётка. Тот же запах кофе. Я уже сидела здесь. А перед глазами всплывает он, грозный следователь, Громов. Холодный, раздражённый, с тем самым взглядом, от которого тогда всё внутри сжималось. Как мы воевали здесь, как бросались словами, как цеплялись друг за друга, будто в этом была жизнь. Словно всё началось именно с этой решётки. С ненависти. С искры, которая тогда казалась огнём. И вот я снова здесь. Но уже одна. И всё по-другому. Пусто. Больно. Что было ночью, не помню. И честно, неважно. Главное, лишь бы не встретить его. Не хочу. Не могу. Не хочу снова видеть его глаза. Не хочу слышать его голос. Не хочу, чтобы он снова существовал в моей жизни. Пусть исчезнет. Пусть останется только цепочка. И память, которую я всё равно не смогу стереть.

– Смотрю, взялась за старое?

Усмехается Ванечка, не упуская шанса меня поддеть.

– Да пошёл ты!

Раздражённо бросаю, даже не глядя в его сторону.

– Так я, между прочим, только что пришёл.

Невозмутимо парирует он.

Я демонстративно закатываю глаза, цокаю языком, скрещиваю руки на груди и с усилием опускаюсь на скамейку, будто даже сидеть здесь, личное унижение.

– О, это, видимо, к тебе.

Кивает Ваня в сторону входа. А я уже понимаю кто там может быть… Нет. Только не он. Прошу. Умоляю. Пусть это будет кто угодно, только не он. Но судьба, как всегда, с мерзким чувством юмора. Я слышу этот голос. Хриплый. Родной. Любимый до боли. И сразу, укол в груди. Резкий, предательский. Как будто кто-то с силой вонзил иглу прямо в сердце. Кто вообще придумал эту любовь? Как её вылечить? Как не умирать от неё каждый день? Как?

– Вань, привет. Ну что, как ночь? Без происшествий?

Герман. Спокойный, собранный, проходит мимо камеры, разговаривая по телефону, не удостоив меня даже беглого взгляда. Я не понимаю, он меня не заметил? Или делает вид, что не замечает? Что хуже, равнодушие или игра в равнодушие?

– Привет. А с подружкой своей не поздороваешься?

Скалится дежурный, передавая Герману какой-то ключ.

– Так я же только что с тобой поздоровался, Вань.

Не оборачиваясь, отвечает он.

– Ха-ха, очень смешно! Вон… Повернись к лесу передом.

Этот комик-надзиратель, не скрывая ухмылки, кивает в мою сторону. Я, конечно, картина маслом, восседаю на деревянной скамье, как на троне, с видом безумной злодейки всех времён. Харли Квинн на минималках. Только без макияжа и с похмельем в глазах. Герман завершает звонок, убирает телефон в карман куртки. Медленно поворачивает голову. Взгляд, тёмный, как горький шоколад. Холодный, как февраль. Прямо в меня. Без улыбки. Без тени эмоций.

– За что её взяли?

Герман даже не смотрит на меня, обращается к Ване, будто я, мебель.

– Да там целый букет.

Лениво отвечает тот, с видом знатока. Целый букет, ага. Ой, ну конечно. Я просто отдохнула. Как все приличные люди отдыхают. Наверное. Хотя… Если честно, я даже не помню, что было вчера. Вообще. Провал. Но это ведь не преступление, правда?

– Вот прям даже не сомневаюсь.

Хмыкает Герман, скрестив руки на груди. Он медленно приближается, шаг за шагом, как будто собирается допросить меня лично. Ваня идёт следом, и вот они уже стоят напротив, два строгих взгляда, нацеленных на меня. А я, как на скамье подсудимых. Сижу, как школьница, которую застали за чем-то неприличным, и не знаю, куда деть руки.

– Поведай мне…

Говорит Герман, не отводя взгляда.

– А заодно и гражданке Соболевской, о её вчерашних приключениях. По её виду, она явно в состоянии амнезии.

Ваня шумно выдыхает, втягивает воздух носом, как будто готовится к лекции. А у меня внутри всё сжимается. Ой, чувствую… Накосячила я знатно. И сейчас это будет весело. Точнее, страшно.

– Сначала пыталась купить наркоту.

Начал Ваня с невозмутимым выражением лица.

– Потом облила самбукой охранника ночного клуба и попыталась его поджечь.

Я уже открыла рот, но он продолжил, не давая вставить ни слова.

– Ну а на десерт, в щепки разнесла лобовуху патрульной машины. Кстати, той самой, которую пару месяцев назад угнала. Видимо, решила закрыть свой гештальт.

– Охереть…

Констатирует Герман своё заключение. Сижу, слушаю, и сама не верю в происходящее. Это всё, я? За одну ночь? Подбородок вздёргивается сам собой, хмурюсь, будто пытаюсь вспомнить хоть что-то.

– Доказательства, Ванечка? А не попахивает ли это… Наговором?

Он приподнимает бровь, но я уже вхожу в роль.

– Ну серьёзно.

Продолжаю, театрально разводя руками.

– Сначала ты меня обвиняешь в попытке поджога, потом в порче имущества, теперь вот в наркоторговле. А завтра что? Убийство президента России на меня повесишь?

– Гражданка…

Начинает ошарашено Ваня, но я не даю ему вставить ни слова.

– Нет, хранитель решётки, подожди.

Перебиваю.

– Ты же понимаешь, что без доказательств, это всё просто клевета. А за клевету, между прочим, у нас тоже предусмотрена ответственность. Так что, если ты продолжишь в том же духе…

Киваю на решётку.

– Боюсь, тебе придётся пересесть. Ко мне. На мою лавочку. Будем сидеть вдвоём, обсуждать, кто из нас хуже.

Ваня фыркает, но в глазах мелькает смешок. А я, скрестив руки на груди, с самым невинным выражением лица, добавляю.

– Так что, дружочек, или предъявляй фотодоказательства, или готовься к встрече с адвокатом. Я, между прочим, знаю свои права. И умею быть очень… Убедительной.

Гордо выступаю, скорее для приличия, чем из уверенности. Ваня усмехается, не глядя на меня.

– Точно! Хочешь фотки глянуть?

Обращается к Герману.

– Есть на что посмотреть?

Тот спрашивает спокойно, почти лениво.

– Сам взгляни.

Герман подходит ближе, склоняется над телефоном. Его лицо не меняется, только брови медленно поднимаются вверх, будто с каждой новой фотографией он открывает для себя новую степень моего безумия. Он прищуривается, разглядывая экран, а потом медленно переводит взгляд на меня. Исподлобья. Долго. Тяжело. И вот что странно, в его глазах нет ни злости, ни насмешки. Ни укора, ни разочарования. Только ледяное, выжженное равнодушие. Как будто я, просто случай. Просто статистика. Просто кто-то, кого он больше не хочет знать.

– Что уставился?

Огрызаюсь на Германа, не выдержав.

– Не начинай плеваться ядом, он на меня не действует.

Снова опускает взгляд в телефон.

– Смотрю, ты опять вернулась к своей прошлой жизни?

– Тебя это не касается!

Хищно усмехается, потирает подбородок двумя пальцами, как будто обдумывает, как бы ещё уколоть. Он облизывает нижнюю губу, медленно, вызывающе, и делает пару шагов ко мне.

– Жениху дать позвонить?

– Невесте своей позвони.

– Я ее только утром видел в своей постели, я еще не соскучился.

Как же мерзко было это слышать. Как глубоко его голос, его интонации, его холод пробирали в самую суть моей души, которая, чёрт побери, всё ещё любила его. Сволочь! Ненавижу! Всем сердцем! Всем телом! Каждой клеткой! Он что, решил добить? Добить окончательно? Вдавить в землю, чтобы не осталось ни капли достоинства? Я больше не могла молчать. Не могла сдерживать этот ком, который душил изнутри. Если он пытается ранить, я тоже буду. Если он играет в жестокость, я сыграю лучше. Я подняла голову, и решила ударить. Словом. Холодно. Метко. Так, чтобы он тоже почувствовал, каково это, когда боль не кричит, а режет изнутри.

– Знаешь, я тебе даже немного завидую. У тебя невеста в постели, а у меня… Ничего, Игорь возвращается через неделю. Перевезу к нему свои вещи, и тоже буду засыпать и просыпаться в объятиях любимого человека.

– Ты решила к нему переехать?

Голос Германа звучит ровно, но глаза… Карие, тёмные, вспыхивают, как от подожжённой спички. Я вижу, как в них загорается злость, быстрая, прожигающая, почти животная. Он сдерживается, но плохо. Мои слова, как масло в огонь. И я это знаю. И делаю это намеренно.

– А разве будущие муж и жена не должны жить вместе?

Парирую с притворной наивностью, будто вычитываю эти слова из брошюры о счастливой семейной жизни.

– Мне глубоко насрать, где ты и с кем ты будешь жить!

Рявкает он. Я улыбаюсь. Победно. Глупо. Как дура. Но улыбаюсь. Больно тебе, милый? Терпи. Мне тоже было. И не один раз. Какая странная у нас история, началась с ненависти, и ей же, по иронии, всё и закончилось. Только теперь, без искры, лишь пепел.

– Если тебе так насрать, то вытри здесь пол.

– Что ты сейчас сказала?

– Сказала, вытри пол!

Повторяю чётко, с нажимом.

– Забрызгал всё своими слюнями от злобы. Тут уже скользко от твоей ярости.

Он делает шаг ко мне, в глазах сверкает злость, но я не отступаю.

– Дура!

Выплёвывает он.

– Мудак!

Не остаюсь в долгу. Мы стоим в шаге друг от друга, как два бойца на ринге, уставшие, злые, но всё ещё не готовые сдаться. Я отворачиваюсь резко, будто ставлю точку. Он разворачивается и уходит, шаги тяжёлые, гулкие. Дверь его кабинета захлопывается с такой силой, что, кажется, где-то на потолке осыпалась штукатурка. А я так и остаюсь посреди этой клетки, с пульсирующей болью в груди. Смотрю в пол, в то самое место, где он только что стоял.