Текст книги "Неизвестный сталкер. Том 2 (ЛП)"

Автор книги: Далия Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц)

Глава 23

С тяжелым предчувствием я отправляюсь в полицейский участок в этот понедельник утром.

Я не потрудилась перезвонить им, боясь того, что могу услышать. Предпочла провести выходные с Делко – будто постоянное присутствие рядом с ним могло защитить его от копов и обвинений.

Все выходные шел снег. Он хрустит под моими ботинками, когда я выхожу из машины. Холод больно жалит щеки и кончик носа. Я пытаюсь поплотнее укутаться в шарф и спешу укрыться внутри здания.

Автоматические двери открываются, и в меня ударяет волна тепла. На мгновение накатывает облегчение, но оно быстро проходит. Нервозность стала моей ближайшей подругой, и я боюсь, что после этой встречи с детективами она станет моей единственной спутницей.

В этот момент я бы всё отдала, чтобы переживать из-за приближающихся семестровых экзаменов. Тревога – всегда дрянное чувство, но есть страхи, которые предпочтительнее других.

Я вздыхаю и иду к стойке регистрации, мельком оглядев гигантский вестибюль. Полицейская стучит по клавишам, не отрывая глаз от монитора. Она не замечает моего приближения. Я откашливаюсь, и она удивленно поднимает на меня взгляд.

– Добрый день, чем могу помочь?

Я быстро провожу языком по внезапно пересохшим губам и нервно постукиваю ногтями по лакированной поверхности стойки.

– Здравствуйте. Я Скайлар Саймон, свидетель по делу утонувшего студента…

В её глазах вспыхивает узнавание, и она перебивает меня, вставая и оставляя компьютер.

– Следуйте за мной.

Она обходит стойку, и я киваю, слегка удивленная тем, что она знает, кто я такая. Должно быть, все копы в городе в курсе этого расследования. Я иду за ней по коридору серовато-белого цвета. Свет здесь ослепительный, а стены увешаны плакатами о вреде наркотиков, профилактике нападений и кибербезопасности.

Вскоре мы оказываемся в декорациях типичного детективного сериала: перед нами раскинулся «open space». Повсюду полицейские в форме или в штатском – обсуждают дела или принимают заявления. Мы спускаемся по ступеням в это общее рабочее пространство. Идя за полицейской, я краем уха слушаю гул голосов, а в нос бьет резкий запах кофе.

В конце зала начинается другой коридор с несколькими дверями. Она открывает одну из них и приглашает меня войти.

С одного взгляда я понимаю: это комната для допросов. Металлический стол посередине, два стула друг против друга. Третий небрежно приткнут в углу. Камера наблюдения под потолком, динамики в углах стен. Справа от меня – огромное зеркало во всю стену.

Я вхожу в нерешительности.

Тревога подступает к горлу, когда я осознаю серьезность ситуации.

– Присаживайтесь, мои коллеги скоро будут. Хотите чего-нибудь выпить?

Первым порывом было отказаться, но я чувствую, что мне не помешает немного прийти в себя. Киваю.

– Чай. С сахаром, – уточняю я. – Спасибо.

Она с улыбкой кивает и выходит, закрывая за собой дверь.

Я говорю себе, что её улыбка – добрый знак. Копы не улыбаются преступникам или их сообщникам.

Тишина в комнате оглушительная. Гул из общего зала сюда не доходит. Мне кажется, я слышу, как сердце колотится прямо в мозгу, а кровь несется по венам.

Наконец я выдвигаю стул и сажусь, ожидая чая и детективов. Бросаю мимолетный взгляд на часы над дверью, молясь, чтобы это не затянулось. Чем быстрее всё пройдет, тем меньше я успею сказать. Это очевидно.

Я делаю глубокий вдох и долго выдыхаю. В этот момент дверь открывается, и входят двое до боли знакомых следователей. За ними идет полицейская с дымящейся кружкой, ставит её передо мной и уходит, оставляя напарников занимать свободные места.

Агент Харрис не так улыбчив, как обычно. Серьезность, застывшая в чертах его лица, теперь делает его похожим на коллегу – вечно угрюмого Уильямса.

У меня внезапно пересыхает во рту в предчувствии худшего. Я спешно хватаю кружку и делаю робкий глоток, чтобы хоть как-то восстановить способность говорить. Она мне понадобится. Мои холодные пальцы находят спасение в тепле обжигающей керамики, и я цепляюсь за это ощущение.

– Мисс Саймон, – приветствует меня агент Уильямс кивком головы.

На моем лице появляется натянутая улыбка, но я молчу, не в силах вымолвить ни слова. Он удовлетворяется этим подобием улыбки, ничуть не задетый моим молчанием. Затем подается вперед, сцепив пальцы в замок и отложив блокнот с ручкой, будто обдумывая то, что собирается сказать.

– Вы помните человека, которого мы задержали вместе с вашей подругой во время нашей последней встречи?

Мои губы сжимаются. Я киваю.

– Да. Это мой отец. Но я полагаю, он сам вам это сказал, чтобы оправдать нападение, – язвительно бросаю я.

Полицейские обмениваются быстрым неуверенным взглядом и подтверждают моё предположение кивком.

– Мы привыкаем сообщать подобные вещи, но это никогда не бывает легко, знаете ли.

Я хмурюсь, переводя взгляд с одного на другого. Что это значит?

Харрис лишь отстраненно вертит в руках ручку, соглашаясь со словами напарника и не глядя на меня.

Я делаю второй глоток, который обжигает язык и небо, прежде чем согреть желудок. В голове роится миллион вопросов.

Нашли ли они настоящего убийцу Эндрю?

Вышли ли они на Делко?

Нашли ли они тело моего отца?

Считают ли они меня виновной? Сообщницей?

Детектив, ведущий допрос, глубоко вздыхает:

– Мисс Саймон, ваш отец был найден мертвым в ночь на пятницу, второе декабря.

При этих словах сердце в груди совершает болезненный кувырок.

Я закрываю глаза на несколько долгих секунд, чтобы унять бешеный пульс, а затем делаю еще глоток чая. Обжигающая жидкость больше не приносит утешения. Её вкус смешивается со вкусом желчи, подступающей к горлу.

Нет, я не удивлена. Я знаю об Алеке, и я точно не собираюсь им об этом говорить. Но мне интересно, известили ли Кристен.

Внезапное беспокойство, которое я испытываю, связано не с участью моего родителя или будущим Кристен, а с судьбой Делко. Я должна точно знать, что им известно, чтобы понять, что его ждет.

– Что случилось? – спрашиваю я.

В груди странным образом разрастается нетерпение. Будто нездоровое любопытство узнать детали его конца, сценарий его смерти, то, как именно Делко это сделал.

Я стараюсь скрыть свой сомнительный интерес, делая вид, что изучаю колыхание чая в белой чашке.

Агент Харрис откашливается, прежде чем ответить мне прямо:

– Нас вызвали по адресу вашего отца очень поздно, потому что бригада пожарных обнаружила тело. Дом был заполнен дымом.

Заполнен дымом?

Я отрываю взгляд от чая и поднимаю голову.

– Тело вашего отца находилось в его машине, мотор работал, а гараж был заперт. Дым успел проникнуть в большую часть дома.

Недоумение овладевает моим разумом, и моя реакция не ускользает от взгляда следователей. Я не понимаю, что Делко вообще творил всё то время, что провел в доме с Алеком.

Я рискую задать вопрос:

– О... он задохнулся?

– Ну, нет. Вскрытие показало опасно высокое содержание алкоголя в организме.

При этих словах полицейский открывает папку, которую до этого держал закрытой, и достает документ, кладя его прямо передо мной. Я отодвигаю чашку в сторону, беру бумагу и пробегаю глазами по медицинскому жаргону.

– Чуть более 4,9 грамма на литр крови, – уточняет полицейский.

Мой взгляд цепляется за цифру, и я понимаю: его убил алкоголь. Никто не выживает при такой концентрации.

– Дым не успел наполнить его легкие. Он скончался вскоре после того, как завел двигатель.

Я не могу в это поверить. Делко заставил его пить? Это единственное объяснение. Или же он сам приговорил себя, учитывая все те пустые банки и бутылки, что я видела в доме той ночью. В таком случае Делко его и не убивал вовсе.

Я цепляюсь за эту мысль, чтобы расслабить напряженное тело.

– И еще…, – продолжает полицейский, доставая из папки небольшой пластиковый пакет. – Мы нашли вот это в одной из его рук.

Я смотрю на пакетик, который он бросает передо мной поверх медицинского заключения, и замечаю внутри клочок бумаги. Достаю его, чтобы изучить.

Записка.

Быстро пробегаю глазами. Это послание от Кристен для Алека, в котором она сообщает, что ей нужно уйти от него вместе с детьми.

На микросекунду я представляю, как Делко сам написал это письмо и вложил его в руку Алека, разыгрывая какой-то извращенный сценарий – как то «самоубийство» Нейта, которое он так легко инсценировал. Но он писал мне достаточно часто, чтобы я узнала его почерк. И это не почерк Делко. Это действительно почерк Кристен.

– Мы полагаем, что ваш отец пытался сесть за руль, чтобы найти женщину, написавшую это…, – объясняет полицейский. – Вы её знаете?

Мне требуется несколько секунд, чтобы собрать все детали пазла воедино. Картина той ночи наконец обретает форму в моей голове, и это так… изощренно. Я смотрю на полицейских, ошарашенная, не в силах поверить, с какой легкостью Делко каждый раз умудряется выходить сухим из воды.

Детективы, кажется, принимают мой ошеломленный вид за шок. В конце концов я киваю.

– Да. Это его жена. Он бил её, и я помогла ей уйти, – объясняю я им.

Если он начал беспробудно пить, то именно из-за этого. И если копы думают, что его убил алкоголь… Мои глаза расширяются.

У меня могут быть проблемы.

– Вы считаете, он умер из-за меня? Из-за того, что я помогла его жене и детям сбежать? – вспыхиваю я.

Полицейские напрягаются, а агент Харрис поднимает руку в успокаивающем жесте.

– Нет. В этом нет вашей вины, мисс Саймон. Мы считаем это несчастным случаем.

– Ваш отец сам во всем виноват, мисс, – добавляет Уильямс.

Я и не замечала, что перестала дышать, пока из груди со свистом не вышел весь воздух. Какое облегчение. Только не хватало, чтобы его смерть повесили на меня из-за того, что Делко решил сделать выпивку орудием преступления.

– Но это еще не всё…

И когда я уже думала, что сюрпризы закончились, один из них поворачивается к зеркальному стеклу и делает короткий кивок. Через пару секунд дверь открывается. Входит та самая полицейская, держа в руках что-то черное и громоздкое.

Шлем. Тоже в большом пластиковом пакете.

Здесь всё, кажется, превратилось в улики. Сердце снова пускается вскачь – я не знаю, чего ждать на сей раз.

Полицейская кладет шлем на стол и уходит, закрывая дверь.

Я растерянно перевожу взгляд со шлема на полицейских. Лица их внезапно становятся мрачнее, серьезнее…

– Мы нашли это в доме вашего отца.

Он кивает на шлем.

Я пытаюсь сохранить бесстрастное лицо и не выдавать волнения. Не знаю, что и думать. Неужели Делко совершил ошибку, оставив этот проклятый шлем у моего родителя? Он надел его на голову отца, чтобы мне не пришлось видеть его тяжелый, обвиняющий взгляд, когда я была полураздетой.

В горле встает ком, глаза начинает щипать от осознания: он, возможно, только что оставил прямое доказательство своего присутствия.

– Это тот самый шлем, который был на человеке, спасшем вас от нападения Эндрю Коллинза в день его смерти?

Я не могу ответить. Я не хочу отвечать.

Мотаю головой, пытаясь изгнать из мыслей образы Делко за решеткой. Я не могу сказать правду. Не в этот раз.

– Н… нет, – лгу я.

Агент Уильямс вскидывает бровь, а Харрис слегка хмурится.

– Нет?

– Нет, – повторяю я со слезами на глазах.

Тяжелое молчание повисает между нами на несколько секунд, прежде чем агент Харрис делает вдох.

– Мисс Саймон, записи с камер кампуса показывают, что это именно та модель. Нам просто нужны ваши показания, чтобы закрыть это дело, – мягко объясняет он.

Я снова качаю голвой. Плечи начинают дрожать от подступающих рыданий, которые я не в силах сдержать. Страх, что они доберутся до Делко – или уже добрались, – сдавливает меня со всех сторон, мне нечем дышать.

Полицейский кладет свою руку поверх моих, но я резко отдергиваю их и прячу под стол. Слышу, как он вздыхает.

– Внутри этого шлема была обнаружена ДНК вашего отца, – жестко вмешивается его напарник. – Мы понимаем, что вы хотите защитить его память, но факты неоспоримы. Даже если он поступил как герой по отношению к вам, он всё равно должен быть признан виновным в убийстве Эндрю Коллинза.

Мне требуется несколько секунд, чтобы переварить информацию. Чтобы осознать, что о Делко нет ни единого упоминания, и они искренне верят, что моего отца убил Эндрю.

Я вскидываю голову от удивления, глаза всё еще на мокром месте.

Я понимаю…

Делко сделал так, чтобы свалить всё на Алека, одновременно отомстив за смерть своей младшей сестры и лучшего друга… Он убил двух зайцев одним выстрелом и предусмотрительно не сказал мне ни слова о своем плане.

Только сейчас я осознаю, почему он так торопился и был так уверен в финале. Почему он купил тот второй шлем, когда подарил мне модель с кошачьими ушками.

Он спланировал всё заранее.

И я понимаю, почему он так настаивал, чтобы я говорила правду.

Сделав так, чтобы я ничего не знала и не видела, он избавил меня от необходимости лгать полиции.

Всё напряжение, копившееся последние недели, испаряется в один миг, и я наконец-то чувствую, что могу дышать. Грудь расширяется от глубокого вдоха, и на глаза наворачиваются новые слезы, которых я совсем не ждала. Я внезапно разражаюсь рыданиями. Я плачу от облегчения, спрятав лицо в ладонях, осознавая, что всё наконец-то закончилось.

– Мисс…

Я не даю ему договорить и киваю, выпрямляясь и поспешно вытирая щеки.

– Да, – говорю я. – Да, это тот самый шлем, который я видела.

Из-за слез всё плывет перед глазами; не знаю, кто именно из них протягивает мне платок, но я беру его и стираю соленые дорожки и всё то, что мешает мне видеть.

Я смотрю на них – они мягко улыбаются, с сочувствием глядя на меня. Они явно так же, как и я, рады, что это дело наконец раскрыто.

– Очень хорошо. Думаю, мы закончили, – говорит один из них, поднимаясь со стула.

Напарник следует его примеру, и я тоже встаю, отчего ножки стула со скрипом проезжают по плитке.

– Спасибо за вашу неоценимую помощь, мисс Саймон.

Он протягивает руку, которую я нерешительно сжимаю, а затем киваю и пожимаю руку его коллеге.

Они оба провожают меня до самого выхода, и я едва успеваю добежать до урны у дверей участка, чтобы опустошить желудок. Мысленно я даю себе обещание: избегать любого стресса в ближайшие дни и больше никогда не пить такой сладкий чай.

* * *

Уже больше одиннадцати, когда я наконец нахожу Сару и Келисс в кафетерии. В ресторане на удивление многолюдно – обычно здесь куда спокойнее. Я не видела такого столпотворения с самого первого дня учебы.

Экзамены в конце семестра всё ближе, и большинство студентов решили начать подготовку, штурмуя помещения факультета и университетские библиотеки.

Я быстро замечаю девочек за столиком – они догадались занять мне место. С трудом пробираясь сквозь толпу голодных студентов, я дохожу до них и сокрушенно вздыхаю, буквально рухнув на стул.

– Вид у тебя неважный, – замечает Келисс, откусывая кусок размороженной пиццы.

– Ты разве не будешь есть?

Сара удивляется, видя, что я пришла с пустыми руками. Она права: я даже не потрудилась отстоять очередь, чтобы купить хоть какой-то перекус. Но у меня так крутит живот, что я не в силах проглотить ни кусочка. Я думала, что после того, как история с полицией закончится, тошнота пройдет, но, похоже, это было никак не связано.

Я качаю головой и морщусь, снова чувствуя вкус желчи в горле.

– Мне нехорошо, – выдыхаю я.

Келисс хмурится и обеспокоенно наклоняется ко мне:

– Всё прошло плохо?

Я понимаю, что она имеет в виду допрос, который закончился несколько часов назад. Я предупреждала их, что пропущу утренние занятия.

– Они нашли убийцу Эндрю, – сообщаю я им.

У девочек одновременно округляются глаза, кажется, они сейчас просто выскочат из орбит. В тот момент это выглядит даже забавно.

Они молчат, ожидая подробностей. Но я колеблюсь – стоит ли рассказывать всё? Им незачем знать, что я впутала своего отца в эту историю. Это слишком мрачно. Стоит какой-нибудь лишней паре ушей подслушать это, и информация разлетится по всему кампусу – меня тут же заклеймят дочерью убийцы (как будто того, что я сплю с одним из них, недостаточно).

От этой мысли меня пробирает дрожь стыда и дискомфорта. Поэтому я просто невинно пожимаю плечами.

– Я не знаю, кто это. Они просто поблагодарили меня за помощь следствию, – лгу я.

Подруги выглядят разочарованными, но в итоге принимают мой ответ. Возможно, когда-нибудь я расскажу им об этом, опустив некоторые детали, которыми лучше не делиться, но пока я не хочу даже думать об этой истории.

Весь оставшийся час я наблюдаю, как они едят и обсуждают экзамены и стресс от мысли, что можно завалить последний год. Но они справятся, за них я не переживаю.

Что касается меня, слезы наворачиваются на глаза, когда я осознаю, как мало внимания уделяла учебе в последние месяцы. Я бросила мать и родную страну, пообещав себе взять всё лучшее от американского образования, а в итоге сплю со своим сталкером с наклонностями убийцы и скрываю правду от полиции, покрывая его выходки.

Слезы ярости на саму себя и разочарования от возможного провала застилают мне взор. Я на грани взрыва, мне хочется кричать во весь голос, чтобы избавиться от этого напряжения.

И эта гребаная тошнота, которая никак не прекращается!

Я открываю рот, чтобы сделать глубокий вдох, но замираю, чувствуя, как содержимое желудка подступает к горлу.

Я бросаюсь к мусорному баку рядом с нашим столиком, бесцеремонно расталкивая всех на своем пути, и меня выворачивает остатками завтрака.

Слышу, как девочки вскакивают со своих мест и подбегают ко мне, встревожено спрашивая, что случилось. У меня нет сил отвечать: я уверена, что стоит мне произнести хоть слово, и меня вырвет снова.

Келисс берет меня за плечи и тянет к выходу.

– Идем в медпункт.

* * *

Я пытаюсь сосредоточиться на вкусе мятного леденца, который дала мне Сара, чтобы унять тошноту, пока жду возвращения медсестры. В руках у неё какой-то документ – я узнаю свою медицинскую карту, которую заполняла при поступлении в университет.

Она улыбается, усаживаясь за стол напротив меня, и открывает папку из крафт-бумаги.

– Итак, расскажите мне, что с вами происходит?

С чего бы мне начать?

Я делаю глубокий вдох, чувствуя, как мятная прохлада проходит через горло в самые легкие, и мне становится немного легче.

– Вот уже несколько дней меня мучает тошнота. Не знаю почему... – лгу я.

Я умалчиваю о том, что вся эта история со смертью Эндрю Коллинза, гибелью моего отца и необходимостью лгать полиции, чтобы защитить своего парня-убийцу, наверняка сказалась на моем здоровье.

Я наблюдаю, как она внимательно изучает мою карту. Она отмечает отсутствие аллергии на продукты или лекарства, затем задает вопросы о том, что я ела в последнее время. Я отвечаю коротко, она не находит ничего подозрительного, и я начинаю раздражаться.

– Были ли у вас половые контакты в последние недели?

Её вопрос застает меня врасплох, я едва не давлюсь слюной. Раздумывать долго не приходится, и я отвечаю, нервно потирая вспотевшие ладони о джинсы:

– Гм... да.

Она кивает, внезапно закрывает мою папку и встает, чтобы открыть шкаф, где я замечаю коробки с пластырями и рулоны бинтов. Она достает нежно-розовую коробочку и протягивает её мне. Сердце пускается вскачь, когда я узнаю логотип теста на беременность.

– Туалет прямо здесь, – она указывает на дверь в конце кабинета. – Вы знаете, как им пользоваться?

Я с опаской смотрю на коробку и нервно киваю.

Она улыбается, будто подбадривая меня, и я встаю со стула на ватных ногах.

Очередная тяжесть падает мне в желудок, но на этот раз не так, будто меня сейчас вырвет. Это ощущение давящее и болезненное. Другой ком в горле мешает дышать и жадно хватать ртом воздух. Я заставляю себя сделать глубокий вдох, принуждая легкие раскрыться, чтобы вернуть дыхание в норму и унять бешеный пульс.

Дрожащими руками я открываю коробку, несколько раз едва не уронив всё на пол. Наконец я извлекаю тест-полоску, приспускаю штаны и белье и сажусь на унитаз. Мне требуется несколько минут, чтобы выдавить из себя хоть каплю, но в конце концов у меня получается.

Хотя раньше я никогда этого не делала, я начинаю молиться.

Неважно, будет тест положительным или нет, я молюсь, чтобы всё было хорошо.

Я никогда особо не задумывалась о семейной жизни. Не тогда, когда моими единственными заботами были мать и учеба. Не тогда, когда желание связать жизнь с мужчиной было последним в моем списке.

Я не готова...

Я не готова оказаться с ребенком на руках сразу после окончания учебы. Не готова оставить свою жизнь в стороне, чтобы полностью посвятить себя его жизни.

И я не готова растить его одна...

Даже если я люблю Делко и он – тот, кого я желаю больше всего на свете, он всё еще мужчина, которого я знаю всего несколько месяцев. Он всё еще тот, кто терроризовал меня дни и ночи напролет, кто ранил и использовал меня. Он всё еще тот, кто отнимал жизни людей, которые приближались ко мне, так или иначе. И одной смерти уже было слишком много.

Как я смогу доверить ребенка рукам, способным на такое?

От этой мысли меня сотрясает тяжелое рыдание.

И всё же я убеждена, что он никогда не причинит ему вреда. Он на это не способен. Не с таким хрупким существом. Мне достаточно увидеть его с Лили: он самый нежный и добрый человек, которого я знаю. Так почему же мысль о ребенке от него так меня пугает?

Внезапно в памяти всплывает образ моего отца, и я понимаю: меня ужасает мысль, что он может его бросить.

Бросить меня.

Я даже не знаю, могу ли я рассчитывать на то, что он хотя бы захочет этого ребенка. Я не выживу, если он окажется ему не нужен.

Если я окажусь ему не нужна.

Я не такая, как моя мать, я не настолько сильная.

Я вытираю слезы, текущие по щекам, убираю тест и кладу его на край раковины, пока одеваюсь. Выхожу из туалета с тестом в руке, даже не взглянув на него, предпочитая, чтобы результат озвучила медсестра.

Ждать приходится недолго:

– Он положительный.

Новость не удивляет меня так сильно, как следовало бы. Что еще это могло быть? Я поняла это еще в тот момент, когда она протянула мне коробку. Это было очевидно; вид этого теста напугал меня не просто так.

Удивительно, но медсестра не поздравляет меня, как сделал бы любой другой медик. Должно быть, по моему лицу она видит, что это совсем не «радостная весть». Не сейчас.

– Вам стоит сдать кровь в лаборатории. Результаты будут точнее, и вы будете знать наверняка.

Я киваю, сдерживая новые слезы, забираю свои вещи и благодарю её за уделенное время.

В приемной меня ждут Сара и Хелисс. От них мой убитый вид тоже не скрывается. Они встают мне навстречу.

– Я беременна.

* * *

Около двух часов дня я возвращаюсь домой. Я даже не потрудилась пойти на занятия – еще одна причина, по которой я с треском провалю этот год. И от этого мне хочется выть.

Я бесцеремонно бросаю вещи на кухонный островок и в ярости ухожу в спальню.

Всё кончено: убийства, расследование смерти Эндрю, допросы в полиции... И всё же мне кажется, что всё идет наперекосяк.

Неделями мой мир вращался только вокруг Делко и этих историй с моим отцом, до такой степени, что я забыла о самой себе. Я знала, что мне плохо, что этот постоянный страх за Кристен и Делко разъедает меня изнутри. Неделями я ставила других выше себя и забросила самое важное: свое здоровье, учебу и бдительность. Ни разу я не обеспокоилась состоянием своего тела, вечно работающего на пределе. Ни разу я не была всерьез вовлечена в учебный процесс и подготовку к лекциям. Ни разу я не подумала о том, чтобы надеть гребаный презерватив.

Я рушусь на кровать с единственным желанием – выплакать все слезы до полного изнеможения.

Уткнувшись лицом в подушку, я кричу во все легкие, пока хватает сил.

Крики, на удивление, приносят облегчение. И я кричу снова. Снова и снова, пока не становится слишком больно.

В голове стучит, в груди жжет, язык знает только вкус соленых слез, а мышцы живота ноют от напряжения, но я выдыхаю.

Я знаю, что не могу держать всё в себе. Не хочу говорить об этом с подругами. Не могу сказать Делко. А Кристен... она сейчас, должно быть, измучена не меньше моего.

В этот момент мне нужна мама.

Я вяло приподнимаюсь на кровати – лицо опухло, тело стало тяжелым, а голова пустой и одновременно свинцовой. Беру ноутбук со стола и запускаю FaceTime, даже не потрудившись проверить время во Франции.

После второго гудка мама берет трубку.

Видя, как она рада моему звонку, я осознаю, как сильно по ней скучаю, и слезы тут же появляются снова, еще более горячие и горькие.

Её лицо меняется, когда она видит меня, становится тревожным.

Я решаю не ходить вокруг да около.

– Мам, я натворила дел.

Она смотрит вопросительно, но отвечает не сразу. Я вижу через камеру, как она перемещается по нашему дому в поисках более спокойной комнаты, и узнаю мягкий диван в моей девичьей спальне, на который она садится.

– Ты меня пугаешь, – признается она. – Что происходит, Скай?

Я не знаю, с чего начать. Столько всего случилось с нашего последнего разговора, мне столько нужно ей рассказать. Я знаю, что снова разрыдаюсь, если произнесу хоть слово. Поэтому я даю себе время отдышаться и позволяю кому в горле немного разойтись.

– Ты помнишь парня, о котором я тебе рассказывала? – начинаю я.

Мама кивает, нервно поднося руку к губам, внимательно слушая то, что я собираюсь сказать. Я вижу по её глазам, что она ждет худшего. В конце концов, моя история отчасти похожа на её: мама встретила Алека, приехав на учебу в США по программе обмена.

Чем Делко может отличаться от Алека в её глазах?

Но я не могу позволить ей так думать, не могу допустить, чтобы она хоть на секунду вообразила, будто Делко поднял на меня руку.

В чем я и уверена, так это в том, что каким бы жестоким он ни был с другими, он никогда не обидит меня так, как Алек обижал маму. Делко никогда не причинит мне боли. Не после всего, что он сделал с теми, кто посмел обидеть меня.

– Всё ведь наладилось, правда? – спрашивает она тихим голосом.

Я киваю с легкой улыбкой, и она улыбается в ответ, понимая, что речь не о насилии.

– Мы переспали, – нервно смеюсь я, вытирая одинокую слезинку на кончике носа.

Смущенная тем, что обсуждаю с ней такие темы, я нервно потираю брови, избегая её забавленного взгляда на экране. Говорить о парнях – это одно, но открыто обсуждать секс – совсем другое.

– И я...

Сообщить о беременности оказывается гораздо труднее, чем я думала. Я прячу лицо в ладонях, чувствуя, как слезы обжигают веки, и испускаю дрожащий вздох. Я боюсь разозлить её, потерять её доверие, предстать перед ней в худшем свете. Что она подумает обо мне потом?

Все те разы, когда она шептала мне, как гордится мной, моей работой и решимостью добиваться успеха. Все эти слова потеряют смысл, когда она поймет, какую незрелость и безответственность я проявила.

Она для меня – всё, так же как и я для неё. Она была самой чудесной матерью и сумела идеально восполнить отсутствие отца все эти годы. Я делала всё, чтобы вернуть ей эту любовь, показать, что она всё сделала правильно, добиваясь успехов сама. Я хотела пойти как можно дальше и дать ей всё: обеспечить комфортную старость, жизнь, которую она заслуживает. Только она и я.

А сегодня я собираюсь всё испортить, потому что эту жизнь мне придется посвятить своему ребенку – если я решу его оставить. Но я в ужасе от одной мысли о том, чтобы отнять жизнь у такого крошечного существа...

Наконец я делаю глубокий вдох, поднимаю голову и позволяю словам самим сорваться с языка:

– Я беременна.

Тишина между нами длится несколько секунд. И я ни разу не решаюсь поднять глаза на экран, чтобы встретиться с её взглядом – возможно, осуждающим, или выражением лица, наверняка разочарованным. Время словно замерло; это ложное спокойствие давит на меня, и я больше не могу сдерживать рыдания от стыда, который меня захлестывает.

– Прости меня. Я была глупой, я не подумала, я...

Я рассыпаюсь в извинениях, будто просьба о прощении у мамы и всей Вселенной может исправить мои ошибки. Плач душит меня, я почти задыхаюсь и не сразу слышу утешительные слова мамы.

– Ты меня слышишь?

Я поднимаю заплаканные глаза на экран и вижу её обеспокоенный взгляд, в котором нет ни капли гнева или разочарования. Рыдания застревают в горле, заставляя слезы отступить.

– Успокойся, дорогая. Всё будет хорошо, – успокаивает она меня.

– Ты не сердишься? – шепчу я неуверенно. – Я знаю его всего несколько месяцев, и...

– Тебе двадцать четыре года, Скай, – перебивает она. – Такое случается, детка. Условия не идеальны, и именно это тебя пугает, но у тебя есть время подумать, что ты хочешь делать, еще не поздно.

Я киваю. Мне так хочется, чтобы она была здесь, чтобы я могла её обнять.

Тишина снова воцаряется между нами, но на этот раз она более мирная. Мама дает мне время прийти в себя и осознать новость.

Она права. Этот ребенок – не конец света; я еще могу решить, как поступить. Но я не могу принять такое важное решение за спиной у Делко. Я должна ему сказать. Это и его ребенок тоже.

– Знаешь, со мной произошло почти то же самое, когда я была беременна тобой. Ты была маленьким сюрпризом, но я полюбила тебя с той самой секунды, как узнала, что ты есть.

Я робко улыбаюсь сквозь последние слезы. Но это не то, что я чувствую, думая о том, что находится у меня внутри. Оно пугает меня и сдавливает грудь, держа в плену моего собственного тела, которое внезапно перестало быть моим. Оно – как обещание тяжелого будущего.

– Это не... Это не то, что я чувствую, мам.

– Ничего страшного. Если ты решишь его оставить – если вы решите его оставить... – поправляется она. – У тебя будет время, чтобы привыкнуть к этой мысли. И у тебя впереди вся жизнь, чтобы начать заново, если ты решишь иначе.

Я киваю, нерешительно проводя рукой по животу. Пока я ничего не чувствую, но его присутствие – это уже тяжелый груз в самой глубине меня.

– А твой друг об этом знает?

Я поднимаю глаза.

– Мой друг? – усмехаюсь я.

Мама закатывает глаза с понимающей, чуть насмешливой улыбкой.

– Отец ребенка, – поправляется она. – Он знает?

– Еще нет. Я... я немного боюсь ему говорить, – признаюсь я ей.

Она понимающе кивает. Мне кажется, я почти чувствую тепло её рук, обнимающих меня, будто она совсем рядом.

– Ничего страшного. Возьми столько времени, сколько тебе нужно. Но он должен знать, Скай. Это важно. Хорошо?

Я соглашаюсь.

Конечно.

Я испускаю дрожащий вздох, но чувствую себя гораздо спокойнее. Благодаря ей.

– Я скучаю по тебе.

– Я тоже скучаю по тебе, дорогая, – вздыхает она, поворачивая голову в сторону той части комнаты, которую мне не видно на экране. – Даже Спуки грустит.

Словно подгадав момент, мой пес заливается лаем, выражая свое недовольство. Мы с мамой смеемся.

– Я тоже по тебе скучаю, Спуки! – заверяю я его.

Он появляется в кадре рядом с мамой, высунув язык, и лает снова. Я так рада его видеть. И мне тоже не терпится снова прижать его к себе.