Текст книги "Неизвестный сталкер. Том 2 (ЛП)"

Автор книги: Далия Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 21 страниц)

Глава 22

Делко удалось уснуть, в отличие от меня.

Я понимаю это по его медленному, глубокому дыханию. И по тому, как он время от времени тихонько похрапывает.

Я не перестаю бросать раздраженные взгляды на будильник. Часы летят пугающе быстро, и я боюсь, что скоро увижу первые лучи солнца.

Я устало вздыхаю. Пытаюсь найти хоть что-то, за что можно зацепиться, что помогло бы мне уснуть.

Его дыхание.

Его тепло.

Биение его сердца вместо колыбельной.

Но ничего не помогает. Над до мной всё еще парит тень тревоги и эта проклятая тошнота.

И когда я уже почти готова провалиться в сон, звук сирен снаружи вырывает меня из оцепенения.

То ли скорая, то ли копы.

От этого звука сердце подпрыгивает к горлу, и я почти жду, что сейчас постучат в мою дверь, чтобы забрать его.

Я прижимаюсь к Делко еще сильнее, будто пытаясь этому помешать, и его рука машинально смыкается вокруг меня.

Кадры этого вечера снова проносятся в голове, и я зажмуриваюсь от вспышки стыда, когда осознаю, что я вытворяла на глазах у собственного отца.

Уверена, это будет преследовать меня еще долго. Я буду думать об этом каждый раз, когда буду ложиться в постель и закрывать глаза перед сном.

Я была непоправимо ослеплена влечением, ведома желанием.

Больше не принадлежала самой себе.

Я слегка трясу головой, словно пытаясь вытряхнуть эти жуткие воспоминания из памяти.

О чем я только думала…

Я почти благодарна за то, что его больше нет в живых и он не сможет напомнить мне, как я позволила мужчине трогать себя, будучи полураздетой, прямо перед ним.

И вдруг стыд сменяется виной. Это похоже на внутреннюю битву, которая разыгрывается в моей голове и сдавливает грудь. Очередной узел тревоги и беспокойства завязывается в желудке.

Кожа начинает чесаться.

Я нервно растираю предплечья, чтобы избавиться от этого неприятного ощущения. Ногти глубоко впиваются в кожу рук.

Дыхание становится болезненным. Мне хочется закричать, чтобы выплеснуть всё это напряжение, которое меня гнетет.

Ярость.

Пальцы сжимаются в кулаки так сильно, что ногти оставляют на ладонях следы в форме полумесяцев.

Что я наделала?

Как я могла позволить такому случиться?

Я сглатываю и делаю глубокий вдох.

Но ведь это был не первый раз…

Случившееся с Нейтом и Эндрю бьет наотмашь.

Они это заслужили.

Никто не заслуживает такой смерти, – спорю я сама с собой.

Но они собирались причинить мне боль…

Я поднимаю голову на того, кто этому помешал.

В то время как любой здравомыслящий человек чувствовал бы страх и отвращение, находясь в его объятиях после всего содеянного, я с удивлением обнаруживаю в себе лишь печаль и благодарность. И каплю гнева.

Печаль – оттого, что он способен на такие чудовищные вещи, как лишение жизни. Благодарность – видя, что он ставит мою жизнь и безопасность выше жизней других. И гнев – от мысли, что этого человека могли так сломать и разбить, что подобные поступки стали для него единственным способом преодолевать препятствия.

Но я боюсь представить, что успел бы сделать Нейт и что сотворил бы со мной Эндрю, если бы не Делко.

Единственное, чего я боюсь – что смерть отца не станет последней. Что я обречена оставаться бессильной перед его действиями, соучастницей поневоле, как это было сегодня и во все предыдущие разы.

Даже зная, что я не смогла бы ничего остановить, даже если бы захотела, даже если Алек заслуживал наказания за отнятые им жизни – я не могу избавиться от этого чертова чувства вины. Вины за то, что оставила человека в беде, на пороге смерти, человека, которого можно было спасти. И если я виню себя за то, что бросила того, кто это заслужил, то как Алек не чувствовал того же самого, когда бросил умирать невинных?

Как он посмел сделать это и уйти, как ни в чем не бывало?

Как он смог забыть и прожить последующие годы в полном спокойствии?

Чувство горечи растет в моей голове, прежде чем тяжело разлиться по груди. Челюсти сжимаются, чтобы сдержать слезы ярости, но уже поздно. Они застилают зрение, жгут веки и отчаянно катятся по щекам.

Кажется, ярость Делко стала моей собственной, и я ненавижу Алека еще сильнее за то, что он сделал.

В этот миг я желаю ему сдохнуть во второй раз.

Я смотрю на шрам, пересекающий лицо спящего и расслабленного Делко.

Несколько минут назад я обожала его. Теперь – ненавижу.

Он уродлив, потому что он несправедлив, и Делко его не заслужил.

Новые слезы подступают к глазам, снова пробуждая тошноту.

Я отбрасываю одеяло, сбрасываю его руку с себя и покидаю постель. Скрываюсь в ванной и, заперев дверь на ключ, опустошаю желудок в унитаз.

Меня выворачивает наизнанку, внутренности болезненно скручиваются, хотя выходить уже нечему.

Я сижу над унитазом еще несколько минут, опершись на сиденье, беззвучно плача и ожидая, когда спазмы, терзающие желудок, утихнут.

Внезапно раздается стук в дверь.

Я резко выпрямляюсь, вытираю губы салфетками, смываю всё в унитаз и торопливо стираю слезы со щек.

Делко настаивает. Он снова стучит, а затем пробует открыть дверь, дергая за ручку.

Я делаю глубокий вдох, прежде чем ответить ему голосом, который стараюсь сделать непринужденным:

– Сейчас выйду, – говорю я, вытирая всё еще красные глаза.

Собственный голос кажется мне более надломленным, чем хотелось бы. Я морщусь.

Ручка дергается снова, и я вздрагиваю, оборачиваясь к двери. Сердце в груди начинает биться чаще.

Что это с ним?

Я сглатываю.

– Скайлар, открой дверь.

Я хмурюсь.

Его голос, приглушенный дверью, звучит жестко и нетерпеливо. Я улавливаю в нем тревогу. В конце концов я сдаюсь и отпираю замок, пока он не вырвал дверь с петлями.

Я обхватываю себя руками, когда дверь мгновенно распахивается.

Его взгляд долю секунды ищет мой, и я молюсь о том, чтобы не выглядеть слишком несчастной.

Но когда я снова вижу этот жуткий шрам, так несправедливо перерезавший его лицо, челюсти сжимаются, нижняя губа начинает дрожать, а глаза – снова щипать.

Я разжимаю руки. Успеваю лишь увидеть его силуэт, расплывающийся из-за слез, когда он входит в ванную, а затем прячу лицо в ладонях в тщетной надежде скрыться.

Его сильные, массивные руки смыкаются вокруг меня и притягивают к нему, пока я рыдаю в свои ладони.

Я чувствую, как его подбородок ложится мне на макушку, а руки пытаются утешить, медленно поглаживая спину – от корней волос, которые он ласково массирует, до поясницы.

Делко ничего не говорит. Он просто держит меня, прижатую к твердой и горячей коже его обнаженной груди, ожидая, пока это пройдет.

Я чувствую, как он скрипит зубами над моей головой, слышу, как он сглатывает.

Не знаю, о чем он думает, но это его злит.

Он занимается самобичеванием, и что бы он там себе ни вообразил – он наверняка ошибается.

В конце концов я отнимаю ладони от лица, вытираю слезы на щеках и обнимаю его в ответ.

Прижавшись щекой к его груди, я задерживаю дыхание, стараясь унять рыдания. Делаю глубокий, дрожащий вдох и подстраиваю свое дыхание под его.

Делко слегка отстраняется, чтобы взять коробку с салфетками с полки в ванной и протянуть мне несколько штук. Я беру их и в сотый раз вытираю щеки под его обеспокоенным, изучающим взглядом.

– Скажи это. Это из-за меня и того, что произошло, – делает он вывод своим низким, глубоким голосом, в котором сквозит раздражение.

Я качаю головой, вытирая кончик покрасневшего носа. Он снова ошибается. Это не имеет никакого отношения к его поступку или к тому, что случилось сегодня вечером.

– Нет, – всхлипываю я. – Нет, это…

Я закрываю глаза, чтобы собраться с мыслями, и отстраняюсь от его теплого тела, готовясь всё объяснить. Его руки на моей спине удерживают меня, не давая отодвинуться далеко, бережно храня нашу близость.

– Я злюсь, – признаюсь я, опустив взгляд на татуировки, покрывающие его левую руку; теперь мне кажется, что я наконец-то понимаю их смысл. – Мне жаль, что с тобой это случилось. Мне жаль за то, что сделал Алек, я…

– Замолчи.

Я мгновенно умолкаю и поднимаю глаза.

Я и не заметила, как он весь напрягся.

Слезы подступают снова, но я проглатываю их, часто моргая, пока они не наделали новых бед.

Его руки перемещаются с моей талии к лицу, он берет его в ладони, как чашу, и большими пальцами стирает последние соленые капли с моего подбородка. Его движения на удивление нежные, что резко контрастирует с его яростным, темным взглядом.

Я прикусываю губу, чувствуя стыд, и опускаю глаза, понимая, что расстроила его.

– Не плачь по мне, – приказывает он. – Никогда. Мне не нужна твоя жалость.

Я резко вскидываю голову, пораженная.

– Это не…

Жесткие, суровые черты его лица заставляют меня заткнуться.

Я всё равно киваю, и мой взгляд падает на его армейский жетон, лежащий между грудными мышцами. Я сглатываю.

Это не была жалость…

– Я просто злилась, – объясняю я, глядя на свои босые ноги на холодном кафеле. – Ничего больше.

Его руки всё еще держат мое лицо, и я почти не чувствую, как он притягивает меня ближе, чтобы запечатлеть поцелуй на макушке.

Я вздыхаю, ощущая его губы на своей коже, и закрываю глаза.

Слезы и тошнота измотали меня куда сильнее, чем этот проклятый вечер. Теперь, когда я выговорила свои страхи и то, что меня грызло, мне становится легче.

Ярость.

Да.

Ярость на Алека за то, что он поступил так, как поступил. За то, что он сделал Делко таким, какой он сейчас – сломленным, импульсивным, с сердцем, полным горечи и обиды, человеком, который злится на весь мир за свою судьбу. Ярость от осознания того, что это будет преследовать его до конца жизни, что он больше не сможет нормально жить в обществе: выражать чувства, общаться и, прежде всего, прощать. Сохранять жизнь, не бросаться на других из-за малейшей ошибки.

Нейт и Эндрю стали жертвами его глубокой ярости. Выходом для неё. И хотя они заслуживали того, чтобы их обезвредили, их смерть не должна была случиться. Любой другой просто помог бы мне, не отнимая ничью жизнь.

Теперь я понимаю их лучше, чем кто-либо – тех героинь, что умоляют сохранить жизнь своим обидчикам: ими движет страх.

Страх, что месть поглотит мужчину, которого они любят. Страх потерять его, если он окончательно погрузится в безумие.

– Обещай мне, что это был последний раз, Делко.

Я чувствую, как он вздрагивает от моего умоляющего тона, и поднимаю на него глаза, впиваясь своим взглядом в его.

Я намерена быть непреклонной.

– Обещай мне, что Алек был последним, и что после него ты больше никому не причинишь вреда.

Желвак на его челюсти дергается, когда он стискивает зубы, услышав мою просьбу. Кажется, будто я внезапно потребовала от него достать луну с неба.

Сердце пропускает удар, я хмурюсь.

– Неужели тебе это так необходимо?

– Нет. Но ты не можешь просить меня оставлять в живых тех, кто ранит тебя или касается так, будто ты им принадлежишь, – огрызается он, раздраженный.

Я чувствую, как горят мои щеки и грудь, и поджимаю губы, сдерживая неуместный румянец.

Я обхватываю его запястье, пока его рука всё еще прижата к моей горящей щеке.

– Никто больше не причинит мне вреда, – уверяю я его.

И я в этом уверена. Теперь всё кончено. И эти убийства тоже должны прекратиться.

– Но у тебя нет права распоряжаться чужими жизнями и смертью. Ты не можешь вершить самосуд, это не твоя роль, – отчитываю я его. – Я не смогу жить с мыслью, что ты ничем не лучше их.

Я чувствую, как он напрягается, мышцы под кожей натягиваются, как струны. Мои слова звучат жестко, но это правда – то, что я чувствую.

– И я не смогу жить в вечном страхе, что тебя отнимут у меня и бросят в тюрьму. Зная, что я могу потерять тебя в любую секунду. Я больше не могу это принимать, и так не должно продолжаться… Больше никогда.

Моя угроза звучит завуалированно, но я уверена, что он понял её идеально.

Я была бы готова уйти от него, лишь бы он больше не тронул ни волоска на чьей-либо голове, лишь бы обеспечить ему свободу. Чтобы больше не чувствовать эту постоянную тревогу – ту, что не дает мне спать, – что однажды на него наденут наручники, которые разлучат нас навсегда.

Как сегодня…

Его лицо мрачнеет, и я догадываюсь, что он всё осознал. В конце концов он принимает мое условие и кивает.

Мои плечи опускаются от облегчения, и у меня остается только одно желание – лечь спать.

* * *

Меня вырывает из сна звонок телефона. Но это не будильник.

Кто-то звонит мне.

Всё еще в тумане и полудреме, я вяло нащупываю мобильник, проводя усталой рукой под подушкой.

Но кто-то снимает трубку раньше меня.

– Алло?

Я отстраненно прислушиваюсь к разговору. Низкий голос Делко вплетается в сюжеты моих снов.

– Её нет. Я могу передать.

Я тщетно пытаюсь уловить суть, но моё сознание балансирует на грани между грезами и реальностью.

Я так вымотана…

– Я ей передам.

Он кладет трубку. И его тяжелое тело снова опускается рядом со мной.

Этого было достаточно, чтобы я окончательно провалилась в сон.

* * *

Когда я открываю глаза во второй раз, у меня такое чувство, будто я проспала вечность и прошли целые дни.

Мышцы затекли, всё тело словно онемело от долгого лежания в постели. Даже в груди появилось какое-то неприятное тянущее ощущение.

Я морщусь.

В спальне темно, хотя я ожидала увидеть лучи света, пробивающиеся сквозь жалюзи.

Я хмурюсь.

Который сейчас час?

Я нахожу телефон на прикроватной тумбочке и протягиваю затекшую руку, чтобы схватить его кончиками пальцев.

Когда я включаю экран, яркость застает меня врасплох и ослепляет на несколько секунд, прежде чем я успеваю разглядеть цифры.

Семнадцать часов.

Не могу поверить.

Я морщусь и вздыхаю.

Я проспала весь день.

Приподнявшись на локтях, я осматриваю комнату и прислушиваюсь.

Где Делко?

В конце концов, я откидываю одеяло, игнорируя ноющие суставы, и выхожу из спальни в ванную. Быстро привожу себя в порядок: плещу в лицо прохладной водой и кое-как приглаживаю растрепанные пряди.

В животе начинает громко урчать. Тошнота прошла, и я умираю от голода. Я ничего не ела со вчерашнего вечера.

Промокнув лицо полотенцем, я выхожу из ванной и иду в гостиную, втайне надеясь увидеть там Делко.

Но в комнате пусто, она погружена в полумрак. Лишь свет от вытяжки на кухне слабо освещает квартиру.

Я разочарованно поджимаю губы – жаль, что его здесь нет. Но, должно быть, у него есть дела.

Я открываю холодильник в поисках чего-нибудь съедобного.

Там почти ничего нет, кроме сока, яиц и остатков овощей, которые лучше поскорее съесть.

Я долго стою перед открытой дверцей, переминаясь с ноги на ногу и пытаясь придумать какой-нибудь «чудо-рецепт». Но тщетно.

Громко вздохнув, я закрываю холодильник и открываю морозилку, вспомнив, что где-то там завалялась баночка мороженого. Взгляд тут же падает на Ben & Jerry's с брауни, и я улыбаюсь.

Тут же выуживаю его, достаю ложку из ящика, опираюсь локтями на кухонную столешницу и отправляю первую порцию в рот.

Брауни мгновенно тает на языке, и только в этот миг я осознаю, насколько была голодна.

В этот самый момент за спиной хлопает входная дверь. Я вздрагиваю и оборачиваюсь с ложкой во рту.

Делко запирает дверь на ключ, держа в одной руке два пластиковых пакета. Сосредоточенный на замке, он замечает меня не сразу.

Запах жареного заполняет комнату и дразнит мой желудок, который урчит с новой силой.

Заперев дверь, он наконец поворачивается и видит меня.

На его обычно суровом лице появляется кривая улыбка, смягчая черты, когда он обнаруживает, что я уже на ногах и окончательно проснулась. Его взгляд скользит по моим голым ногам; он подходит ближе и ставит пакеты на столешницу.

Я вытаскиваю эту чертову ложку изо рта и позволяю ему притянуть меня к себе.

Его губы накрывают мои. Они обжигающе горячие на фоне моего холодного рта, и я стону, вцепляясь в его бицепсы. Приоткрываю рот, впуская его язык.

Почувствовав вкус шоколада, он начинает целовать меня жадно, наслаждаясь сладостью на моем языке.

Его поцелуй становится глубже и нетерпеливее.

Это уже не просто приветствие – теперь он требует большего.

Я тихо смеюсь ему в губы, и он выпрямляется, отрываясь от меня. Мои руки скользят по его предплечьям, я удерживаю его рядом.

– Доброе утро, – подкалываю я.

– Доброе утро.

– Тебя долго не было?

Он бросает взгляд на кухонные часы.

Я с любовью смотрю на его профиль, пока он отстраненно водит пальцами по моей пояснице. Через пару секунд он отрывается от часов и снова переключает всё внимание на меня.

– Час.

Я хмурюсь.

Всего-то?

– А что же ты делал весь день?

Он отвечает не сразу. Он долго рассматривает мое лицо – он часто так делает. И, как всегда, я чувствую, как жар приливает к щекам и обжигает грудь, отчего она кажется тяжелее.

Мне приходится собрать всю волю в кулак, чтобы не отвести взгляд и не позволить себя смутить.

Уголок его губ насмешливо приподнимается, он протягивает руку к моему лицу и заправляет выбившуюся прядь мне за ухо.

– Смотрел, как ты спишь.

Его ответ застает меня врасплох, и мне приходится закусить губу, чтобы сдержать смущенную улыбку.

Я не решаюсь просить его рассказать «настоящую» версию, потому что боюсь, что это она и есть.

В какой-то степени мне нравится быть в центре его внимания. Наверное, это то, что всегда меня в нем привлекало.

Я поворачиваюсь к пакетам, которые он принес, и киваю на них.

– А это что такое?

Судя по восхитительному запаху, это еда.

– Мексиканская кухня. Тебе нужно поесть.

Верная мысль.

Делко отходит, достает свертки и выставляет несколько алюминиевых контейнеров. Я забираюсь на высокий стул за кухонным островком, наблюдая за ним и предвкушая, как наконец набью живот вкуснятиной.

Хватаю одну коробочку и спешу открыть: там начос, залитые расплавленным чеддером, с жареным перцем и мясным фаршем, а рядом – баночка гуакамоле.

У меня слюнки текут.

Я подцепляю одну треугольную чипсину и жадно отправляю в рот под его забавленным взглядом. Наблюдаю, как он открывает остальные контейнеры, прихватывая начос и у него. Он пододвигает мне четыре тако, тоже с мясом, перцем и сыром. Остальные восемь – для него.

Хотя я не сомневаюсь, что он способен в одиночку уничтожить всё, что стоит на столе, я не уверена, что сама осилю столько.

Делко, кажется, улавливает мою неуверенность и пресекает её строгим взглядом.

– Ешь.

Я закатываю глаза, проглатывая очередную чипсу.

Внезапно его пальцы перехватывают мой подбородок, и я замираю.

– Что я тебе говорил по этому поводу?

В памяти всплывает его предупреждение, которое он когда-то написал мне в кафе – насчет моей привычки закатывать глаза.

Времена, когда я еще понятия не имела об идеальных чертах его лица. Когда я не знала, как звучит его голос.

Я чувствую, как внизу живота вспыхивает пламя при воспоминании о том, что последовало за этим… Сглатываю и пытаюсь сдержать виноватую улыбку.

Приходится сделать над собой усилие, чтобы снова не закатить глаза.

– Что ты дашь мне веский повод делать это, если я снова начну…

Его глаза сужаются, он переводит взгляд с моих глаз на мои губы, словно не зная, на чем остановиться.

После нескольких секунд молчаливого предупреждения Делко проводит большим пальцем по краю моей нижней губы, смахивая крошку от начос, и отправляет её себе в рот.

Он придвигает ко мне мои четыре тако, и я принимаю их, поблагодарив одними губами – мне и смешно, и немного не по себе.

Он вытряхивает остатки из пакетов и достает две бутылки Sol. Я морщусь при виде этой мексиканской пивной марки. Тошнота подступает к горлу от одного только вида алкоголя в любом его проявлении. Ни за что на свете я не хочу снова пережить такую же ночь, как вчера, когда меня выворачивало наизнанку.

Из-за этого я и проспала целый день.

Внезапно я вспоминаю о звонке, который получила, когда проснулась в первый раз. Бросаю взгляд на Делко, который лихо откупоривает бутылку о край островка.

– Ты знаешь, кто звонил мне утром? – спрашиваю я, откусывая первый тако.

Божественно.

Я едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза от удовольствия.

– Из участка.

Я невольно напрягаюсь при одном упоминании копов, и все мои страхи вспыхивают с новой силой.

Я жую тако уже без прежнего энтузиазма и с трудом сглатываю кусок.

В лучшем случае у них есть новые вопросы по делу Эндрю. В худшем… Я не хочу знать.

– Это насчет Эндрю?

Делко протягивает мне бутылку, но я отказываюсь мотком головы. Он садится рядом со мной, наши плечи соприкасаются.

Он качает головой.

– По телефону ничего не сказали. Хотят тебя видеть.

Я хмурюсь.

Знакомая тяжелая тревога окончательно прогнала аппетит, поселившись комом в желудке.

Делко снова пододвигает мне тако, видя, что я не хочу больше есть, но я отказываюсь.

Я правда не могу проглотить ни кусочка.

Чувствую, как он напрягается рядом со мной. На секунду мне кажется, что я его разозлила, но его жест на удивление нежен: он запускает руку мне под кудри и массирует затылок.

Он слегка наклоняется, и его губы касаются моего виска.

– Прости, что заставляю тебя через это проходить, – шепчет он мне в кожу.

Не зная, что ответить, я молчу.

Сказать, что в этом нет его вины, было бы ложью, но я всё равно не злюсь на него. В отличие от него, мне ничего не грозит. Моя единственная забота – это то, что станет с ним, если правда о смерти Нейта, Эндрю, а теперь и моего отца выплывет наружу.

Я понимаю, что этот вечный ком тревоги внутри – из-за него.

Он всегда был из-за него.