Текст книги "Неизвестный сталкер. Том 2 (ЛП)"

Автор книги: Далия Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

Глава 20

Только его хриплое дыхание нарушает гнетущую тишину, и чувство удовлетворения растет во мне по мере того, как он потеет и жадно хватает воздух внутри шлема.

Когда я подхожу ближе, его пробивает легкая – почти незаметная – дрожь. Мой взгляд мечется между напряжением в его ширинке и моим собственным отражением в его визоре.

Я чувствую, как губы кривятся в усмешке: для меня он сейчас не более чем животное.

Я протягиваю руку, продеваю пальцы под ремешки и бесцеремонно срываю с него шлем. Из его горла вырывается приглушенный стон боли, и это приносит мне удовольствие. Взгляд, который он бросает на меня, полон одновременно неверия и ярости. Похоже, он сам не знает, что думать о том, что только что увидел, и о том, что происходит с ним сейчас.

Я склоняю голову набок, делая задумчивый вид, и не спеша разглядываю его, смакуя момент, которого так долго ждал. Вытаскиваю тряпку у него изо рта с той же «нежностью», с какой снимал шлем – то есть вообще без неё.

– Что тебе от меня нужно, блять? Кто ты такой, в конце концов?

Я по-прежнему молчу, заставляя его недоумение расти.

Через несколько минут тишины его дыхание наконец выравнивается. Его черные, мутные глаза сверлят меня.

– Нравится она тебе, да? Моя дочь?

Твоя дочь? Я от неё без ума.

Хищная улыбка расплывается на моем лице. Кулаки сжимаются и разжимаются в такт сердцебиению, когда он упоминает её – меня внезапно прошибает волна азарта.

Я качаю головой, едва заметно усмехаясь.

– Она не твоя дочь, – шепчу я наконец.

Мой низкий голос гулко звучит в тишине, заставляя его невольно отпрянуть.

– Она перестала ей быть с того момента, как ты исчез из её жизни. Теперь она моя. Ты еще не понял?

Наша близость была очевидной. Наверняка он её заметил. Надеюсь, он хорошо на неё смотрел. Молюсь, чтобы он до конца осознал: она пальцем не шевельнет ради него. Она здесь со мной и для меня.

– Ты не видел, как она от меня без ума?

Это не совсем вопрос, если честно. Мне достаточно видеть, как гуляет желвак на его челюсти от стиснутых зубов, чтобы убедиться: он всё прекрасно заметил.

На его лице на наносекунду промелькнула тень улыбки. Так быстро, что мне показалось, будто я себе это вообразил.

– Такая же шлюха, как её мать, – хмыкает он.

Моя улыбка мгновенно гаснет. Я дергаюсь.

Я не знал Изабель Симон. Но того, что она произвела на свет моего Котеночка и сделала её той женщиной, в которую я влюблен сегодня, достаточно, чтобы каждый проявлял к ней уважение.

Гарсия замечает, как резко сменилось мое настроение. Видеть мое раздражение ему явно по душе. Но этот кусок дерьма забывает, что он не в том положении, чтобы паясничать. Это делает его в десять раз тупее.

– Что? – его ухмылка становится шире. – Ты и её тоже трахаешь?!

Я скрежещу зубами, чувствуя, как нервно дергается мышца на челюсти.

Довольно.

Стереть эту самодовольную ухмылку с его рожи становится моей главной целью. Я не забыл про свой SIG за поясом.

Кулак чешется. Тяжесть металла за спиной умоляет меня схватить его и покончить со всем этим раз и навсегда.

Резким движением я завожу руку назад и достаю пистолет, указательный палец ложится прямо на курок. Это происходит на автомате. Его взгляд тут же приковывается к серебристому стволу, который я наставляю в паре сантиметров от его лица. Ухмылка наконец исчезает. Он становится мертвенно-бледным. Мышцы лица сводит судорогой. В глазах – чистый ужас, паника… мольба.

Вот мы и пришли.

Я шагаю вперед, пока мои колени не касаются его – дрожащих – коленей. Пока ствол не упирается жестко в переносицу. Его дыхание становится прерывистым, взгляд мечется между мной и моим пальцем на спусковом крючке, вымаливая пощаду и милосердие. Прося о том, чего он сам лишил меня в ту ночь.

Сегодня его очередь. Алек Гарсия пожнет гнилые плоды того, что посеял, и я об этом позабочусь.

Он закрывает глаза и, кажется, начинает молиться Господу о милости.

Но разве он не знает, что Отец дарует милость лишь тем, кто сам умеет прощать и щадить?

Где была его милость, когда Элли и Картер испускали последний вздох, хотя их можно было спасти?

Их должны были спасти.

Моя рука, сжимающая рукоять оружия, начинает подрагивать от ярости. Я уверен, он чувствует, как металл царапает его кожу.

Пора платить по счетам.

– У тебя есть хотя бы капля совести, чтобы вспомнить меня и то, что ты натворил, вместо того чтобы нести эту чушь, Алек? – выплевываю я сквозь зубы.

Он в удивлении распахивает глаза, и в его паническом взгляде читается попытка что-то понять. Он изучает мое лицо, ища хоть какую-то зацепку в своей паршивой памяти. Затем его внимание переключается на мой армейский жетон на шее. Через несколько секунд напряженной работы мысли уголок его рта дергается в нервном тике.

– А… Армия? – пробует он. – Мы были вместе в армии?

Я издевательски фыркаю и раздраженно цокаю языком.

– Не совсем. Но ты меня почти не заметил, понимаешь?

По недоразумению это могло бы сработать. Но ему не повезло: я здесь, чтобы решить проблему посерьезнее, чем армейская перепалка.

Я сильнее вдавливаю ствол ему в лоб, оставляя след на влажной от пота коже. Мой палец ласкает курок, угрожая выпустить пулю в любую секунду. Он зажмуривается почти до боли, не в силах принять реальность и ту трагедию, что вот-вот произойдет.

– Мы никогда не служили вместе, ублюдок, – отрезаю я.

У него вырывается тихий всхлип, он отчаянно качает головой.

В его же интересах вспомнить свои грехи, признать их передо мной и попросить прощения, иначе я за себя не ручаюсь.

Сама мысль о том, что он мог жить все эти годы, ни разу не вспомнив о них, не чувствуя ни грамма раскаяния или вины, будто они – пустое место, будто их смерти не важны… от этого меня тошнит.

– Вспоминай, – рычу я. – Вспоминай, что было семь лет назад на перекрестке за городом, когда ты протаранил машину, Алек. Вспоминай, что ты сделал.

Очередной приступ потрясения. Он уставился на меня. Его взгляд изучает шрам, пересекающий мое лицо.

Память о той кошмарной ночи.

– Вспомни тела, которые ты бросил умирать.

Мои слова сочатся ядом. В моем голосе больше нет ничего, кроме ненависти и презрения. Кажется, мои слова эхом бьют его по мозгам; дыхание сбивается, веки нервно дрожат, он качает головой в неверии.

– Я… я не понимаю.

Я сглатываю и так сильно сжимаю челюсти, что боюсь сломать зубы еще до того, как выйду отсюда.

– Не понимаешь?! – бушую я.

Ярость, овладевшая мной в этот момент, заставляет мой большой палец сдвинуть предохранитель.

При звуке щелчка он вздрагивает, начиная дышать еще чаще.

– П… Подожди. Подожди! – умоляет он дрожащим голосом.

Он зажмуривается так сильно, будто слепота может его спасти.

Дуло всё так же уперто в его лоб. И хотя предохранитель снят, я не двигаюсь. Не стреляю. Хотя одно легкое нажатие могло бы всё закончить.

Я жду.

Он ловит шанс и открывает глаза, хотя так и не решается поднять их на меня. Смотрит в пол, всё его тело сотрясает дрожь. Потный лоб отвратительно блестит, и я готов поклясться, что у него упал в ту же секунду, как ствол коснулся кожи.

– Я… я не помню, чтобы устраивал ту аварию… – признается он.

Мое сердце пропускает удар.

Вкус желчи заполняет рот. Ощущение такое, будто сердце только что рухнуло в желудок.

Мои пальцы незаметно сжимаются на рукоятке. Он это чувствует, даже слишком хорошо.

– Но… – пытается он исправиться. – Иногда… иногда я вижу её в своих кошмарах…

Что?

Это какая-то гребаная шутка.

Нервная улыбка кривит мои губы. Улыбка, которую я не контролирую. Она медленно превращается в гримасу, когда глухой смех сотрясает мою грудь и сдавливает желудок.

Этот смех выбивает его из колеи не меньше, чем меня. Он осмеливается поднять взгляд. И тут же втягивает голову в плечи, будто пытается стать еще меньше. Еще ничтожнее, чем он есть.

– Я… я прошу прощения… – скулит он. – Я слишком много выпил, чтобы помнить хоть что-то из той ночи… Мне жаль, ясно?!

Он продолжает извиняться, но я его больше не слушаю.

Я качаю голвой.

Жаль. Ему жаль.

Для извинений уже слишком поздно. Он должен был принести их еще семь лет назад. Он должен был извиниться в ту самую секунду, когда его колымага протаранила мою машину. Он должен был извиниться, когда Элли и Картер погибли по его вине. Он должен был извиниться задолго до этого…

Но прошло семь лет.

Семь лет, которые ничего не исправили и не замяли дело, как раз наоборот. Последствия его ошибки взрастили во мне нечто пугающее, подпитывали мою ненависть и обиду. И наверняка, если бы всё решилось тогда, когда эта история должна была быть закрыта, я не был бы таким одержимым, как сегодня.

Я не был бы таким злопамятным. Резким. Агрессивным.

Но тогда я бы не встретил её.

Я закрываю глаза, пытаясь успокоить кипящую кровь и это напряжение, сковывающее мышцы.

Это семь лет ярости и насилия, скопившихся внутри меня, единственным выходом для которых может быть только его смерть.

Потому что… блять.

Та гребаная авария – это не просто дурацкий «кошмар». Элли и Картер – не плод его воображения.

Их смерть не сводится к этому: к выдумке.

Я его прикончу.

Челюсть разжимается, я сглатываю, будто пытаясь проглотить собственную ярость. Успокоиться. Сохранить ясность мыслей. Оставаться методичным. Трезвым. Сосредоточенным. Не запороть всё на эмоциях.

Когда я открываю глаза, я полон решимости покончить с этим – по-своему.

Я убираю ствол от его лба, и он мгновенно обмякает, приободренный, решив, видимо, что я передумал его убивать. Я не утруждаю себя тем, чтобы развеять его ложные надежды. Надежда – это, пожалуй, самое страшное, что может чувствовать смертник. Я позволяю ему тонуть в этом мимолетном облегчении и фальшивом покое.

– Я могу всё уладить, – шепчет он, бросая на меня неуверенный взгляд. – Я пойду в полицию и всё расскажу. Всё, что случилось.

Дайте человеку иллюзию того, что он останется в живых, и он начнет обещать что угодно. Обещания, которые удобны вам в моменте, но которые он нарушит, как только вы отвернетесь.

Если я отпущу Гарсию сегодня, он продолжит жить своей жалкой жизнью. Он никогда не пойдет к копам из-за «кошмара»… Люди вроде него готовы на любую ложь, лишь бы спастись.

Нет, я не позволю полиции заниматься этим.

Это мое дело, а дальше – дело Бога, когда Он встретит его в аду с распростертыми объятиями.

Я убираю пистолет за пояс и иду к своей сумке. Чувствую его взгляд, который ловит каждое мое движение: он, должно быть, гадает, чего я жду, чтобы отвязать его.

Я достаю трубку и воронку.

Я кожей чувствую, как его снова пробирает нервная дрожь.

– Что это? Что ты делаешь?

Я не отвечаю. Он поймет достаточно скоро – если еще не понял.

То, что я собираюсь сделать, так же аморально, как и то, что я сделал с Нейтом или Эндрю. Убивать – это всегда неприятно, если ты нормально устроен. Но когда человек перед тобой это заслужил, всё становится намного проще и выносимее.

Этому меня научила армия.

Это я понял на собственной шкуре.

Никто не заслуживает смерти раньше срока. Но я говорю себе: если смерть случилась, значит, время пришло.

На самом деле, никто не уходит «слишком рано».

Люди просто уходят. И всё.

Должен признать, армия меня изменила, даже после аварии, когда я думал, что ничто уже не сможет меня тронуть, кроме потери Элли и Картера.

За эти семь лет меня отправляли на несколько заданий за границу, где убийство человека – людей – впервые изменило меня навсегда. Это не имело ничего общего с войной. И я сомневаюсь, что то, что мы там делали, было законным.

В каком-то смысле это полностью изменило мое отношение к смерти.

Я усвоил одно: когда беззаконие раз за разом остается безнаказанным, оно постепенно становится нормой. Ты подчиняешься приказам, идешь за группой, привыкаешь и приспосабливаешься.

Конечно, в первый раз, когда я увидел, как жизнь уходит из чьих-то глаз по моей вине, меня вывернуло.

Сегодня меня тошнит от вида подонков, которые до сих пор разгуливают на свободе. И если я могу сделать это безнаказанно – тем лучше.

Армия защищает нас.

Убийство перестает быть таковым; оно становится необходимостью.

И когда ты только окончил школу, когда ненависть грызет тебя изнутри, а месть – единственная команда в твоем сломленном сознании, это оставляет след…

Здесь, вдали от миссий, принципы и ценности каждого уже не пустой звук, и я вынужден маскировать свои срывы. И признаться, имитация самоубийства или несчастного случая – моя маленькая слабость с тех пор, как я встретил её.

Эндрю был моей единственной ошибкой, и я ни за что её не повторю. Гарсия ответит за всё. И если бы я мог свалить на него все беды этого гребаного мира, я бы это сделал.

Его исчезновение успокоит сердце моего Котеночка и мое тоже.

Так я говорю себе, вставая у него за спиной, глядя на его затылок и представляя, под каким неестественным углом он мог бы согнуться, если бы я поддался порыву.

Но я ничего не делаю. Сосредотачиваюсь и ловлю кайф от прилива адреналина, который приятно скручивает живот, когда я вставляю носик воронки в один из концов мягкой трубки ПВХ.

Мне следовало бы чувствовать вину за то, что я испытываю такую эйфорию от мысли о страданиях другого человека. Но я убеждаю себя, что он не просто «другой человек», и что его исчезновение многим облегчит жизнь.

По Алеку Гарсии никто не будет скучать.

– Что ты делаешь?! – повторяет он более резко.

Его тело снова начинает метаться на стуле, он пытается разглядеть, что я замышляю за его спиной. Но он слишком хорошо связан. Я проверяю, чтобы воронка сидела в трубке плотно, так, чтобы их было трудно разъединить.

До него доходит: раз он всё еще привязан, несмотря на признание, значит, его объяснений мне мало, и я собираюсь решить проблему по-своему.

Он паникует, снова пытается торговаться, пока я подхожу ближе. Внезапно он поворачивается к окну, и я понимаю, что он задумал.

Я хватаю его за слипшиеся от пота волосы на затылке и резко откидываю его голову назад прежде, чем он успевает крикнуть. Его крик жалко захлебывается в горле, так и не вырвавшись наружу. Он давится воздухом, захлебывается слюной и лишь стонет, рефлекторно открывая рот. Я вставляю конец трубки ему в рот. Она достаточно узкая, чтобы проскользнуть в трахею, и достаточно широкая, чтобы пропускать воздух и позволять ему дышать.

Сначала он борется, мотает головой, мыча и выталкивая инородное тело.

Его зубы резко смыкаются на трубке, останавливая её опасное продвижение, но я сильнее дергаю за волосы, выкручивая шею, и его рот открывается еще шире.

Я проталкиваю трубку дальше – она соскальзывает вглубь и входит в трахею. Его дыхание со свистом проходит через воронку, и я чувствую, как мышцы его горла сдавливают стенки ПВХ.

Я проталкиваю её еще дальше с каким-то нездоровым удовлетворением, пока не убеждаюсь, что достиг желудка.

Когда изо рта торчит только воронка, я отпускаю его.

Он замирает в той позе, которую диктует ему трубка. Двигаться невозможно, но всё его тело сотрясает дрожь. Живот сводит судорогой.

Я обхожу его, любуясь работой.

Его перепуганный, разбитый взгляд следует за мной. В уголках глаз скопились слезы и теперь стекают к вискам.

Самое сложное позади. Я мог бы часами наблюдать, как он задыхается, но у меня другой план.

Он был в стельку пьян, когда я пришел, но от событий вечера наверняка протрезвел в мгновение ока. А при таком количестве пустых бутылок здесь просто обязаны быть запасы спиртного где-то рядом.

Я иду через гостиную к довольно шикарному серванту под телевизором. Открываю ящики, пробегаю глазами по дорогой посуде и натыкаюсь на целый арсенал еще запечатанных бутылок – наверняка припасенных для гостей или особых случаев.

Просматриваю ассортимент и выбираю две бутылки Dalmore.

Возвращаюсь к нему за спину и отвинчиваю пробку, всё еще под его пристальным, обезумевшим взглядом. Он начинает отчаянно скулить, когда понимает мои намерения. Его голос поднимается по трубке, и свистящее дыхание резонирует в воронке.

Он начинает плакать навзрыд, но я остаюсь равнодушен к его горю, как он когда-то был равнодушен к моему.

Он дергается и беззвучно умоляет, но трубка в трахее ограничивает его движения.

Я больше не раздумываю и вливаю первую бутылку в воронку. Заполняю её до краев, пока виски почти не переливается через край. Звук каскада янтарной жидкости, стекающей прямиком в его желудок, смешивается с его приглушенным бульканьем. И я повторяю это снова, пока не опорожняю первую бутылку.

Открываю вторую.

Я не скуплюсь. Выливаю всё до последней капли, пока почти полтора литра Dalmore не наполняют его желудок, уничтожая печень, разрушая нервную систему и постепенно ударяя в мозг.

Последняя струя достигает цели и… тишина.

Обмякший на стуле, Алек Гарсия больше не двигается.

Эффект от такой дозы алкоголя в желудке наступает почти мгновенно.

Его дыхание с трудом поднимается по трубке и вяло отдается снаружи этого пыточного устройства. Покрасневшие, влажные глаза закатились, скрываясь за веками.

Я закрываю глаза и на мгновение наслаждаюсь этой тишиной.

Делаю глубокий вдох, и грудь наполняется свежим воздухом – неожиданным, почти долгожданным.

Покой наконец отпускает мои мышцы, снимая напряжение, о котором я и не подозревал.

Годы болезненных узлов под моей израненной кожей.

На мгновение я задумываюсь: какой идиот сказал, что месть не облегчает боль?

Когда я открываю глаза и смотрю на это бесчувственное тело, я не чувствую ничего, кроме растущего удовлетворения.

Я снова принимаюсь за дело – не хочу оставаться здесь ни секундой дольше. Слишком спешу к женщине, которая послушно ждет меня в машине. Я весь на взводе от мысли о том, как буду выражать ей свою радость, занимаясь с ней любовью до самого рассвета, и даже дольше. Я хватаю основание воронки у его губ и без церемоний дергаю, вырывая трубку из его глотки. При извлечении раздается мерзкий звук, но он никак не реагирует.

Чисто из любопытства я прижимаю два пальца к его яремной вене. Пульс пугающе слабый, но он всё еще жив.

Ненадолго.

Две целые бутылки виски, поглощенные за считанные секунды – это гарантированная смерть в ближайшие минуты.

Я заталкиваю трубку и воронку в сумку, затем развязываю его путы и убираю их туда же.

Тело послушно остается сидеть на стуле. Я беру пустые бутылки из-под Dalmore и провожу обоими горлышками по его полуоткрытым губам.

Вкладываю их ему в пальцы, имитируя естественный хват, и слежу, чтобы там остались его отпечатки, после чего небрежно бросаю их у подножия дивана вместе с остальными.

Я мог бы на этом закончить: бросить его тело на этот драный диван и свалить отсюда, поскорее обнять Котеночка и навсегда оставить эту историю в прошлом. Но я обещал себе, что он сдохнет в машине.

Он должен быть там.

Потому что он этого заслуживает, и именно так всё должно закончиться.

Я начинаю лихорадочно хлопать по его карманам в поисках ключей от машины. Не найдя их, широкими шагами иду в прихожую и обыскиваю комод.

Пусто.

Я скрежещу зубами от фрустрации, нервно постукивая костяшками пальцев по дереву. Мысли мечутся в голове, и я вспоминаю про гараж в задней части дома.

Спешно возвращаюсь на кухню.

Я пересекаю этот помойку, не глядя на пустые бутылки, которые задеваю и которые с грохотом бьются о пол. Выхожу через заднюю дверь и направляюсь к гаражу, который приметил раньше.

Дергаю за ручку и поднимаю ржавые ворота.

Его тачка здесь.

Я окидываю взглядом помещение и замечаю закрытую дверь в другом конце, которая, скорее всего, ведет внутрь дома.

Взгляд падает на связку ключей, висящую на крючке в стене рядом с дверью. Я запираюсь в гараже, забираю ключи, пихаю их в задний карман и поспешно возвращаюсь в дом.

Прохожу через прачечную, чтобы забрать тело Гарсии.

На моих плечах он оказывается не таким тяжелым, как я думал, и я снова иду в гараж.

Одной рукой я лезу в карман за ключами, и мои пальцы натыкаются на бумажку, которую я подобрал раньше.

Прощальная записка Кристен.

Я замираю на пару секунд, лихорадочно соображая.

В моем больном мозгу вырисовывается сценарий досадного – и идеального – несчастного случая.

Я отпираю машину и открываю дверь, чтобы усадить тело на сиденье, оставив одну ногу снаружи; будто он в отчаянии пытался сесть за руль, несмотря на свое состояние. Достаю записку Кристен и вкладываю её ему в руку – ту самую записку, что подтолкнула его к уходу.

Мне нравится оставлять улики, детали выдуманной истории, будто в квесте.

Внезапно в кармане вибрирует телефон.

Хмурюсь, смотрю на экран – сообщение от Котеночка:

«Келисс спрашивает, куда мы пропали».

Дерьмо.

Я совсем про неё забыл.

Перечитываю сообщение несколько раз, прежде чем придумать ответ:

«Заводи мотор. И скажи ей, что тебе нужно было, чтобы я о тебе позаботился, Котеночек».

Хищная улыбка кривит мои губы, когда я нажимаю «отправить». Это ведь не совсем ложь.

Не дожидаясь ответа, я убираю телефон в карман.

Когда я слышу, как заводится её машина, я тоже поворачиваю ключ в замке зажигания его тачки.

С удовлетворением смотрю на дым, выходящий из выхлопной трубы в закрытом гараже, и спешу покинуть это место со своими вещами – и разорванными трусиками Котеночка. Закрываю за собой дверь, оставляя его задыхаться в собственной машине, слишком пьяного, чтобы остаться в сознании и выжить.