Текст книги "Неизвестный сталкер. Том 2 (ЛП)"

Автор книги: Далия Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 21 страниц)

Я пристально смотрю на часы над гигантской доской в амфитеатре, завороженная движением стрелок.

Я отвлечена.

Всё кажется гораздо интереснее лекции мистера Миллера, даже самая ничтожная муха, потирающая лапки на краю стола.

Прошла всего неделя с Дня благодарения, а мне кажется, что миновала целая вечность. Всего неделя, как возобновились занятия, а я уже измотана.

Я закрываю глаза, чувствуя, как очередная судорога тянет низ живота, и сосредотачиваюсь на звуке тиканья часов – голос профессора превращается для меня в фоновый шум.

Через несколько секунд боль уходит.

Для менструации еще слишком рано. Я списываю эти боли на тревогу.

Говорят, что живот – это отражение наших эмоций, второй мозг. И когда голове плохо, тело не заставляет себя долго ждать.

Вчерашний звонок стал тем лишним жестом, из-за которого рушится карточный домик: фундамент жизни без отца, столпы независимости, уровни построения личности и крыша, которую ты вот-вот собиралась установить, но которая оказалась слишком тяжелой – как те жестокие слова, напомнившие мне о нехватке и пустоте, оставленной незнакомцем.

И тогда всё рушится.

– Скай?

Голос Келисс вырывает меня из мыслей.

Я сглатываю, открываю глаза и поворачиваюсь к ней. Её брови нахмурены, в глазах вопрос – она выглядит обеспокоенной.

– Всё хорошо? – шепчет она.

Я киваю.

Внезапная тишина в аудитории заставляет нас обернуться к профессору.

Двое полицейских вошли незаметно для меня и сейчас негромко переговариваются с мистером Миллером. Один из них встречается со мной взглядом.

Я узнаю его.

Агент Харрис приветствует меня кивком головы и подает знак своему напарнику, который жестом просит меня спуститься с галерки и последовать за ними наружу.

Я чувствую на своей коже обжигающие любопытные взгляды и вздрагиваю. Пытаюсь игнорировать их, подходя к двум офицерам, ведущим дело об убийстве Эндрю. Я спокойно иду за ними в пустую рабочую аудиторию, временно превращенную в комнату для допросов.

Похоже, им приходится обходиться тем, что есть под рукой.

Они приглашают меня сесть, и я повинуюсь.

Судороги в животе усиливаются, и я морщусь от дискомфорта. Бегло осматриваю стол, на котором лежат записи – в которые я не решаюсь вчитываться – и конверт из крафт-бумаги.

В памяти всплывает мой последний допрос. Они собирались изучить записи с камер видеонаблюдения кампуса.

Они внутри?

Нашли ли они то, что искали?

Был ли Делко на одной из них?

Желудок скручивает от страха, добавляя боли к моим спазмам. Я наблюдаю за полицейскими, которые не спеша и молча усаживаются напротив.

– Итак, мисс Саймон, давайте не будем ходить вокруг да около, – говорит Уильямс, беря в руки конверт. – Вы оказали нам большую помощь.

Мое сердце пропускает удар, и к горлу подкатывает тошнота, когда в воображении всплывает образ Делко в наручниках.

Я сглатываю, пытаясь унять приступ, и молюсь, чтобы его не было ни на одном из кадров.

Но если я здесь, значит, они наверняка его нашли…

Полицейский опустошает конверт и раскладывает содержимое на столе перед моими глазами. Это действительно кадры с камер кампуса. И на каждом из них – мужчина в черном мотоциклетном шлеме с тонированным визором, неподвижно стоящий на территории университета.

Делко.

К счастью, его невозможно узнать ни на одном фото: он не снимает этот вечный шлем.

Мне доводилось пару раз замечать его мотоцикл в кампусе. Но, видя эти снимки, я осознаю масштаб его присутствия. Он был здесь гораздо чаще, чем я думала.

Он всегда был рядом. Везде. Всё время. Слишком часто.

Потому что я была его одержимостью…

Потому что у моей семьи были перед ним счета.

И я не замечала этого ни секунды.

Дрожь пробегает по спине, волоски на теле встают дыбом. Я не знаю, как истолковать этот трепет, глядя на все эти фотографии, разложенные предо мной.

Иногда я забываю, кто он – кем он был до того, как стал тем, кто делит со мной постель.

– Мисс Саймон, можете ли вы подтвердить, что описание подозреваемого, которое вы нам дали, соответствует человеку на этих записях?

Его просьба вырывает меня из раздумий, и мне требуется несколько секунд, чтобы осознать вопрос.

Соответствует ли мужчина на снимках моему описанию Делко?

Скажи правду.

– Да, это… Похоже на то…

– Можете ли вы подтвердить, что человек, который пришел вам на помощь в раздевалках университетского бассейна, – это тот же самый человек, что и на этих кадрах?

Один ли это и тот же человек?

Если бы я не знала личности своего спасителя, была бы я уверена, что это он?

Возможно.

Но он не единственный в Чикаго, кто носит мотоциклетный шлем…

Поэтому я отвечаю уклончиво:

– Я… Наверное. Я не уверена.

Полицейский хмурится, недовольный моим ответом.

– Не уверены?

– Судя по всему, это может быть он. В конце концов… любой мужчина в мотоциклетном шлеме будет похож на этого парня! – оправдываюсь я.

Полицейский кивает и вздыхает, проводя рукой по лицу. Он не может мне возразить и знает это.

Конечно, это мог быть кто угодно.

До сих пор я была единственной, кто предоставлял им важные сведения для продвижения следствия. У меня такое чувство, что они используют меня, чтобы закрыть это дело. Ощущение, будто я единственная, кто может назвать им имя убийцы Эндрю.

Но человек в шлеме просто оттащил Эндрю и увел его подальше от меня.

Больше я ничего не видела. Я не знаю, кто он.

Ведь так?

* * *

Оба следователя в конечном итоге отпустили меня вскоре после окончания лекции мистера Миллера. Я немного расслабилась, и мой желудок теперь вовсю требовал еды.

Я поспешила в университетскую столовую, чтобы встретиться с Келисс и Сарой за ланчем. Я заметила свои вещи на стуле, который они приберегли для меня.

Сара первая увидела мое приближение; её взгляд буквально кричал о том, что я должна им всё рассказать. Я вздохнула, усаживаясь на стул, отодвинув свои вещи и поставив поднос с едой.

– Тебя посадят в тюрьму?

Сара спросила это в лоб, и ей удалось вызвать у меня улыбку. Я слегка прыснула. В памяти всплыли её слова, когда я рассказывала девочкам о том, что случилось в бассейне – умолчав о присутствии моего спасителя в маске; тогда меня вполне могли счесть подозреваемой номер один.

Но я покачала головой.

– Нет. У них просто были ко мне другие вопросы.

Я пожала плечами и принялась за картошку фри.

На этом я остановилась, не желая говорить больше из страха невольно выдать Делко. И еще потому, что я не всё рассказала девочкам в первый раз, когда описывала нападение в бассейне.

Они не знают, что там был третий человек, когда Эндрю напал на меня. Они не знают, что Делко вытащил меня оттуда. Они не знают, что это он избавился от Эндрю. И я не собираюсь им говорить.

Никогда.

Если я упомяну мужчину, скрытого под мотоциклетным шлемом, они быстро проведут параллель и сразу поймут, о ком идет речь.

Официально я придерживаюсь нескольких версий одновременно и боюсь запутаться. Поэтому я предпочитаю молчать. Чем меньше я скажу, тем лучше.

Но тишина затянулась. Они ждали продолжения и, похоже, не собирались менять тему. Я даже не смела поднять на них глаза.

В конце концов я тяжело вздохнула и бросила картофелину обратно в тарелку.

Эта ситуация напрочь отбила у меня аппетит.

– Послушайте, я… я не хочу об этом говорить, – выдохнула я, вконец измотанная. – Я хочу, чтобы это прекратилось. Давайте сменим тему.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь расслабить мышцы, и с силой выдохнула через нос.

Я видела, как девочки переглянулись с выражением – наполовину обеспокоенным, наполовину виноватым.

Затем Келисс хлопнула ладонью по столу.

– Ладно! Тебе нужно отвлечься. Мы что-нибудь организуем.

Я вскинула бровь. Что?

Я скрестила руки на груди, откидываясь на спинку стула и ожидая подробностей. Краем глаза я заметила, как Сара с вожделением косится на мою картошку, и пододвинула тарелку к ней.

Я сейчас не могла проглотить ни кусочка.

– В кампусе вовсю готовятся к праздникам в конце года. Студенты хотят оторваться, а что может быть лучше похода в клуб!

В клуб?

Я издала нервный смешок.

У меня совсем не было настроения для этого. Мне совершенно не хотелось в клуб… Но, возможно, это именно то, что мне нужно: немного развлечься, проветрить голову, подумать о чем-то другом, кроме Эндрю, моего отца… Делко.

Я поморщилась при этой мысли, почувствовав, как сжалось сердце.

Я не хочу думать ни о чем, кроме него.

Но я медленно кивнула. Келисс начала подпрыгивать на стуле, хлопая в ладоши, и я не смогла сдержать улыбку.

Я взглянула на Сару, которая безжалостно поглощала мою фри.

– Ты пойдешь в этот раз? – спросила я.

Сара никогда не ходит с нами, и мне неприятно видеть, как она устраняется от таких моментов. Она не пришла на вечеринку Нейта – и правильно сделала. Она не ходит с нами в бассейн. Я очень надеялась, что на этот раз она будет с нами. В конце концов, Келисс её подруга даже дольше, чем моя. Но Келисс расхохоталась, услышав мой вопрос, а Сара закатила глаза, качая головой.

Что? Что я такого сказала?

– Это не в её вкусе! – воскликнула Келисс, заходясь смехом.

Она толкнула Сару локтем, на что та ответила притворно строгим взглядом.

– Я предпочитаю библиотеки, парки, кофейни… На самом деле я домоседка, – объяснила Сара, дожевывая последнюю картофелину.

Я кивнула.

Что ж, я не могу её винить. Я бы сама в тысячу раз охотнее провела вечер с хорошей книгой, чем в окружении потных незнакомцев в ночном клубе.

Тем не менее, кое-что меня беспокоило:

– Но… тебя не задевает, что мы с Келисс…

Она прервала меня, прекрасно понимая, к чему я клоню. Я не хотела, чтобы она думала, будто я забираю её подругу себе.

Напротив, она, кажется, отнеслась к этому легко:

– Ты шутишь? Она только рада, что нашла новую жертву для развращения! Не переживай.

Она одарила меня искренней улыбкой.

Я рассмеялась, и Келисс тут же подхватила. Они обе очень разные, но в каком-то смысле идеально дополняют друг друга.

– Обещаю, как-нибудь мы устроим тур по книжным магазинам.

Келисс подмигнула мне, доедая свой обед.

Закончив трапезу, мы вышли из столовой, чтобы направиться к библиотеке у входа в кампус.

Погруженная в свои мысли, я не заметила, как чья-то рука схватила меня за плечо.

Я резко обернулась.

А затем – пощечина.

Удар был такой силы, что моя голова дернулась вправо. Щёку обожгло болью, я на мгновение оглохла. Слышны были только резкие, пронзительные крики удивления моих подруг.

В состоянии шока мой взгляд столкнулся со взглядом моего родителя и в ужасе застыл. Он кричал, требуя сказать, где она. Он клялся, что заставит меня пожалеть о том, что я влезла не в своё дело.

Я стояла парализованная неожиданностью. И страхом.

Прижав руку к щеке, чтобы унять боль, я краем глаза увидела, как Келисс с силой оттолкнула его. Она, не колеблясь, съездила ему в лицо профессиональным хуком справа, и я округлила глаза, почувствовав укол удовлетворения в груди.

Я ощутила руки Сары на своих плечах – она тянула меня назад, подальше от агрессора. Слышала, как она спрашивает, всё ли со мной в порядке, она даже осматривала мою щёку пару секунд, но я не могла отвести взгляд от своего родителя, который стонал от боли, зажимая разбитый нос.

Я вышла из оцепенения, увидев подбегающих полицейских, которые схватили Келисс, будто виновата была она.

Я нахмурилась и высвободилась из рук Сары.

Я была поражена тем, как быстро они появились. Хотя, если вспомнить, что университет окружен копами и патрульными машинами с самого начала расследования, это неудивительно.

– Эй! – крикнула я.

Полицейские подняли головы, и я узнала агента Уильямса. Опять он…

– Отпустите её, она ничего не сделала!

– Она только что напала на этого человека у нас на глазах, – оправдался один из полицейских с раздраженным видом, прежде чем потребовать у неё документы.

Мне казалось, что это бред. Но я обратилась к Уильямсу.

– А он? Вы его не видели? – съязвила я. – Она только защищала меня и оттолкнула его, – объяснила я, игнорируя убийственный взгляд моего родителя с развороченным носом.

Агент Уильямс вздохнул, заложив большие пальцы за ремень, и его челюсть сжалась, когда он уставился на мою пылающую щёку, наверняка красную от пощечины. Затем он повернулся к коллегам:

– Забирайте их.

Он на мгновение замялся.

– Обоих.

Что?!

Я уже собиралась возразить еще раз, еще более яростно, видя, как полиция усаживает Келисс в машину.

В этот момент я ненавидела их всех до единого.

Но Келисс остановила меня:

– Всё нормально, не парься.

Её заставили пригнуть голову, чтобы она села в салон, и захлопнули дверь.

Я яростно выдохнула, взбешенная ситуацией и, прежде всего, своим бессилием. Келисс пообещала прислать нам сообщение, прежде чем машина увезла её и Алека.

Воцарилась тяжелая тишина; у библиотеки остались только я и Сара. Она была в таком же шоке, как и я.

Я почувствовала, как слезы подступают к глазам от злости, горечи и усталости.

– Кто был этот тип? Зачем он это сделал? Вы знакомы?

Я закрыла глаза, пытаясь сдержать слезы.

Я не видела смысла скрывать от неё эту часть истории.

– Это мой отец.

* * *

Я не вернулась к Делко после того, что произошло. Мне нужно было побыть одной у себя дома. И, прежде всего, оценить масштаб ущерба.

Пощечина была зверской. Настоящий удар лесоруба.

Я даже боюсь представить, что приходилось терпеть Кристен изо дня в день все эти годы.

Это, должно быть, было невыносимо.

Впрочем, я и так в этом не сомневалась.

Моя щека не просто покраснела, она опухла – до такой степени, что можно почти разглядеть отпечатки пальцев этого подонка.

Мне хочется кричать. Это уже второй раз, когда он оставляет на мне свой след. И я ненавижу то, что его метка красуется на моем теле. Я бы предпочла, чтобы меня били затылком о стекло до потери сознания или чтобы осколок вонзился мне в пятку, лишь бы не носить на себе отпечаток его руки.

Опухла не только щека – нижняя губа тоже лопнула, ударившись о зубы.

Я не пойду сегодня к Делко. Не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии. Это приведет его в бешенство… И я не уверена, что на этот раз смогу удержать его и убедить остаться в стороне.

Я придумаю какое-нибудь оправдание, подожду, пока всё заживет, сделаю вид, что занята.

А пока мне придется жить с этими новыми отметинами еще несколько дней.

И это бесит меня до чертиков.

Глава 18

Я заканчиваю работу позже обычного.

Мы получили новую партию досок для пополнения запасов, а инвентаризация не была обновлена. Я взял на себя расстановку коробок, чтобы поберечь спину Дэва, а Люси подсчитывала приход, чтобы проверить точность заказа. Мы закончили только после закрытия.

Люси кивает мне на прощание, прежде чем уйти. Она не ждет ответа, и я ничего не отвечаю – как обычно. Мне трудно представить, как я буду объяснять ей, почему и как ко мне вернулся голос.

Я и сам не могу этого объяснить.

Нужно было снова увидеть этого ублюдка, чтобы заговорить. Будто мой голос ждал подходящего момента, чтобы прозвучать именно тогда, когда он даже не соизволил прислушаться к нему, когда я молил о помощи.

Я вздыхаю, направляясь к своему мотоциклу, и тру лицо руками.

Я ни черта не смыслю в этом дерьме и знать ничего не хочу.

Как бы то ни было, я не собираюсь кричать об этом на каждом углу. Я продолжу вариться в своем молчании, если это позволит мне подольше оставаться в покое.

На улице непроглядная темень, уже поздно. Улицы практически пусты, их освещает лишь городское сияние фонарей и светофоров, отражающееся на мокром асфальте.

Прежде чем тронуться, я проверяю телефон.

Котеночек не оставила мне ни одного сообщения; она даже не интересуется, где я.

Я успокаиваю себя мыслью, что она, возможно, еще на занятиях. Но я знаю её расписание наизусть: она должна была закончить в полдень. Я хмурюсь, погружаясь в раздумья.

Это ненормально, и это меня бесит.

Я запихиваю телефон в карман и срываюсь с места. До дома долетаю за считанные минуты и спешу к ней, перепрыгивая через три ступеньки.

Я представляю, как она ждет меня на диване перед телевизором. Или возится на кухне. Или в моей постели, в душе – где угодно. Но когда я открываю дверь, меня встречают лишь темнота и тишина. Свет выключен. Ни единой живой души.

Чувство раздражения закипает в груди, когда я понимаю, что после пар она сюда не возвращалась. Я несколько раз стискиваю челюсти и хлопаю дверью. Даже не потрудившись раздеться, я лечу в спальню.

– Котенок?

Я зову её не для того, чтобы проверить, здесь ли она. Я требую её. Жажду её присутствия.

Голос звучит резче, чем мне хотелось бы, – в нем помимо воли прорывается досада. И когда я толкаю дверь, я нахожу лишь пустую и наверняка холодную постель.

Блять.

Я снова вспоминаю звонок её папаши-подонка прошлой ночью, который довел её до состояния, в котором она никогда не должна была оказаться. Я колебался, не прикончить ли его раз и навсегда, когда поехал за вещами к ней домой. Я сделал крюк через район Грешем; я представлял, как убиваю его всеми возможными и невозможными способами.

Каждый раз он возвращался к жизни, и я начинал заново. Без устали.

Воспоминания о бездыханных телах Элли и Картера нахлынули на меня, затопили сознание, подпитывая ненависть и жажду убийства.

Я бы с удовольствием разделал его в хлам. Не так, чтобы от этого встал – на такое способна только Котеночек, – но всё же до сладкого скрежета в животе от удовольствия.

Потом я подумал о тех случаях, когда Котеночек переживала за меня, когда умоляла меня не делать этого, подождать еще немного. Она никогда не пыталась остановить меня насовсем.

Она не может себе этого позволить. Она знает, что рано или поздно я это сделаю, чего бы мне это ни стоило. Он заплатит за свои грехи – и при жизни, и в вечности, когда я отправлю его на два метра под землю.

Она знает, что я никогда не прощу того, что он сделал.

Кто простит убийцу своей семьи?

Кто найдет в себе мужество простить того, кто бросил твоих близких умирать?

Кто простит труса, который отвернулся от своих ошибок, даже не попытавшись их исправить?

Кто посмеет винить меня за то, что я хочу заставить его заплатить?

Она знает, что не может. Иначе она бы попыталась меня отговорить. Но даже узнав о моих планах, понимая последствия и риски, которым я себя подвергаю, она этого не сделала.

И я благодарен ей за это.

Что касается меня – я готов. Готов жить с очередным трупом на совести, как делал это всегда, убежденный, что поступаю справедливо, когда речь идет о защите того, что мне дорого.

И плевать на риск, когда есть гарантия, что угроза больше никогда не вернется.

Я готов на это пойти.

Но я не мог убить его прямо сейчас. Не мог тревожить её еще сильнее, чем она уже была встревожена. Я не смог бы вернуться и лечь в постель рядом с ней, если бы решился на это.

В какой-то степени мне нужно было её одобрение. Мне нужно было, чтобы она была полностью на моей стороне.

Поэтому я ничего не сделал. Я просто поехал к ней и забрал всё, что влезло в мою спортивную сумку.

На трусиках я экономить не стал. Я намерен попробовать её на вкус в каждых из них.

Когда всё это закончится, я увезу её на всё лето на калифорнийские пляжи, о которых мне постоянно напоминает её запах. Теплый и сладкий аромат; запах масла монои, которым мажутся, чтобы притянуть солнце, и кокоса, соком которого утоляют жажду.

Я никогда не устану вдыхать её запах.

Вначале я боялся, что полюблю её, зная, чья она дочь.

Я бы никогда не стал наказывать её за поступки отца – это было бы несправедливо, она этого не заслужила. Но где-то в глубине души что-то всегда шептало мне, что это неправильно. Что нельзя так сильно привязываться к ней, нельзя, чтобы меня так тянуло к той, в ком течет его кровь.

Я думал, что Элли и Картер, будь они здесь, возможно, злились бы на меня.

Но сама мысль о том, чтобы трахать его обожаемую дочурку, соблазняла меня. Мысль о том, что часть него принадлежит только мне, и я могу делать с ней абсолютно всё, что захочу, заставляла мой член твердеть.

Я ошибался по всем фронтам.

В котенке не было ничего от его «любимой дочки», так же как и он, по правде говоря, был для нее никем.

Теперь она держит меня за яйца. Я принадлежу ей целиком. Она может делать со мной всё, что угодно: она позовет – и я примчусь, она попросит – и я сделаю. И даже когда ей ничего не нужно, я готов убивать просто ради того, чтобы она попросила меня остановиться.

Я попал в свою собственную ловушку и, не задумываясь, прыгнул бы в неё снова, и снова, и снова.

Потому что я хочу её всем своим существом до конца своих дней, и потому что я…

Я безумно влюблен.

Думаю, дело в этом.

И её отсутствие прямо сейчас сводит меня с ума.

* * *

Сначала я думаю постучать. Но уже поздно, она наверняка спит, а я не хочу её будить. Поэтому я просто вскрываю замок и захожу.

Как и вчера, её парфюм мгновенно наполняет мои легкие и бьет по нервам. Я закрываю глаза, тихо притворив за собой дверь.

Требуется пара секунд, чтобы зрение привыкло к темноте. Не обнаружив её в гостиной, я иду в спальню. На цыпочках прокрадываюсь по коридору и толкаю дверь в её логово.

Очертания её тела отчетливо видны под одеялом, которое мерно поднимается и опускается в такт дыханию. Я и не замечал, насколько был взвинчен, пока не почувствовал, как расслабляются плечи – облегчение от того, что она снова рядом, накрывает меня с головой.

Почему она здесь?

Почему она не в моей постели?

Я подхожу ближе, чтобы посмотреть, как она спит, стараясь не нарушить её покой. Тусклого света с улицы, пробивающегося сквозь жалюзи, достаточно, чтобы я видел, куда наступаю.

Снаружи проезжает машина, и фары на микросекунду заливают светом всю комнату.

Мой взгляд мгновенно падает на её спящее лицо, и я замираю.

На мгновение я списываю это на чертову тень от фар и хмурюсь. Молюсь, чтобы зрение меня подвело. Но проезжает вторая машина, и свет фар обнажает гематомы на её щеке.

Моё тело натягивается как струна, а в груди буквально взрывается ярость.

Мне плевать на её сон. Широкими шагами я пересекаю комнату и врубаю настольную лампу.

Она вздрагивает, когда яркий свет бьет по её изувеченному лицу и прорезает веки. Она еще не проснулась до конца, хлопает ресницами, пытаясь сообразить, что происходит.

А я не могу оторвать глаз от её разбитой губы и красных полос на щеке. Там почти угадывается отпечаток пальцев того, кто её ударил.

Ожог от пощечины.

Кровь во мне закипает мгновенно.

Я дергаюсь, из последних сил сдерживая гнев, чтобы не сорваться на неё – за то, что не позвонила, не дала мне прикончить этого сукиного сына на месте.

Ярость сменяется ужасом – мне не нужно спрашивать, кто посмел поднять на неё руку.

Посмел тронуть то, что принадлежит мне.

Эндрю мертв. Остался только её папаша-ублюдок, который терпеливо ждет своей очереди. И, похоже, он только что выхлопотал себе VIP-место в камере пыток, по системе «всё включено».

Этот выродок не поленился притащиться сюда, чтобы распустить руки, а меня не было рядом, чтобы оторвать их ему прежде, чем он коснется её.

Я наклоняюсь над ней и резко, на нервах, хватаю её за шею, фиксируя, чтобы она не шевелилась. Кончиками пальцев провожу по челюсти; кожа под моими руками горит – она всё еще горячая от удара.

Она резко отстраняется, шипя сквозь зубы от боли.

Теперь она проснулась окончательно. Она впивается взглядом в мои глаза. Её лицо искажается – я не знаю, что именно она там видит, раз так пугается. Но я могу догадаться.

Враждебность, которую она чувствует, – это лишь верхушка той жажды убийства, что сжигает меня изнутри.

Но помимо ненависти меня прошибает острая боль, сердце сжимается. Больно даже представить, что над ней издевались, причиняли боль, били.

Она не заслуживает страданий.

Никогда.

И это выносит мне мозг. Заполняет меня яростью и обидой. Толкает на то, чтобы крушить всё на своем пути.

Чтобы убить его.

Я резко выпрямляюсь, собираясь уйти, но её рука перехватывает моё запястье.

– Подожди… останься.

Я замираю и зажмуриваюсь от звука её надломленного голоса.

Качаю головой.

Она не может просить меня об этом.

Она должна была позвонить мне, вернуться ко мне, рассказать всё. А не прятаться здесь, чтобы «избавить» меня от проблем – или избавить его! – чтобы избежать моего гнева, а потом просить остаться.

Челюсти сводит от этой мысли, я открываю глаза. Она отшатывается, когда натыкается на мой тяжелый взгляд.

– Ты за кого меня принимаешь, блять?

Я грубо вырываю руку и быстрыми шагами выхожу из комнаты.

У меня нет ни терпения, ни милосердия, на которое она всё еще надеется. Я далеко не так хорош, как она хочет верить, и её настойчивые просьбы быть «потерпеливее» с этой гнидой меня бесят.

– Делко! Пожалуйста…

Слышу за спиной её шаги – ей приходится делать три шага там, где мне хватает одного. Когда я дохожу до входной двери и уже тянусь к ручке, она преграждает мне путь.

– Не делай этого.

Я так киплю изнутри, что кажется, из ушей сейчас повалит дым.

В её глазах мольба, хотя голос звучит твердо. Я не понимаю, почему она до сих пор не сорвала с меня цепи и не натравила на этого ублюдка.

Я в бешенстве настолько, что срываюсь на неё. Мои пальцы смыкаются на её горле, прижимая её к двери.

– Почему ты его защищаешь?! – ору я ей в лицо.

Она вздрагивает, но скорее от неожиданности, чем от страха. Она даже не пытается вырваться. Я впервые кричу на неё. Но она меня не боится. Она знает, что я никогда не причиню ей вреда.

– Я не его защищаю! – возмущается она.

Мой вопрос был тупым. Я прекрасно знаю, что защищает она меня. Смутившись, я отпускаю её шею и нервно провожу ладонью по лицу, пытаясь расслабить мышцы.

– Меня сегодня снова допрашивали, – говорит она, касаясь горла.

Я на секунду задерживаю на ней взгляд.

Она снова пытается меня убедить. Опять тянет время, пока копы не переключатся на что-то другое.

Но она ошибается.

Тем не менее, я замолкаю и жду продолжения.

– Они смотрели записи с камер университета и показали мне фото, – объясняет она. – Ты был на каждой из них, Делко!

Я не удивлен.

Собственно, я этого и ждал с того момента, как она сказала, что копы взялись за дело. Но я почти уверен, что у них ничего нет.

– Лицо видно? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Мой байк?

Она хмурится, задумывается на мгновение и снова качает головой.

– Вот и отлично, – заключаю я.

Значит, у них ничего нет. Вообще ничего.

Я киваю, стараясь смягчить выражение лица. Показываю ей, что всё в порядке. Что ей не о чем беспокоиться. Но она, кажется, начинает переживать еще сильнее.

Она возражает:

– Да ни черта не отлично! Они знают, что кто-то убил Эндрю после того, как он напал на меня. И они видели, как отец ударил меня перед универом.

Я приподнимаю бровь, желваки на челюсти ходят ходуном.

Надеюсь, они догадались засадить его в камеру. Ради его же блага. И ради их собственного.

– Если он умрет, они свяжут это со мной, – паникует она. – Они поймут, что кто-то расправляется со всеми, кто причиняет мне боль. Они выследят меня и выйдут на тебя. На единственного байкера, с которым я общаюсь!

Она закатывает глаза и тяжело вздыхает, прижимая руку ко лбу. Дыхание у неё дрожит.

Она взвинчена, даже напугана тем, как оборачиваются события.

В чем-то она права. Но она понятия не имеет, что именно я задумал.

Ей просто нужно мне довериться, и всё встанет на свои места.

Я молчу, разглядывая её. Вижу, что сейчас она не готова слушать ничего, что может сорвать наши планы или подставить нас. Даже если это сняло бы с неё груз.

Наверное.

Я вздыхаю и притягиваю её к себе. Её руки тут же смыкаются на моей талии, она вжимается в меня так, будто хочет в нем раствориться. Я глажу её по затылку, мысленно извиняясь за то, как грубо схватил её за шею. Она вздрагивает.

– Ты нужен мне рядом, а не в тюрьме.

* * *

В клубе на удивление полно народу.

Несмотря на кусачий холод в начале декабря, у кого-то хватает сил выбираться и развлекаться. Они напиваются и танцуют под оглушительную музыку – она такая мощная, что звуковые волны буквально бьют меня в грудь, заставляя сердце колотиться в бешеном ритме. Я морщусь, представляя, каково это – стоять прямо у колонок.

Я снова перевожу взгляд на силуэт Котеночка – она затерялась в толпе вместе с Келисс.

Несмотря на то, что произошло несколько дней назад, Котеночек настояла на этой «девичьей вечеринке». Следы от ударов почти сошли, а её подругу копы выпустили на следующий же день после ареста. Поскольку она раньше не привлекалась, отделалась предупреждением. А Гарсия и вовсе получил обычный штраф за то, что поднял руку на Скайлар.

По её мнению – отличный повод повеселиться и развеяться.

Сначала я наотрез отказался её отпускать. Я знал, что Келисс на свободе, но не имел понятия, что они сделали с тем вторым уродом.

Проверять я не поехал; Котеночек очень просила, чтобы последние дни я был только с ней и часами окружал её заботой. Она требовала внимания постоянно. Больше, чем обычно.

Это было почти болезненно.

Она даже не хотела идти на учебу, если это значило на время расстаться со мной. Вела себя так, будто боялась, что я исчезну в любой момент, навсегда.

Я знал, что она эмоциональная, но в последние дни это перешло все границы.

Я не понимал, что на неё нашло, но в итоге списал всё на то, что вся эта история задела её сильнее, чем она готова признать.

Она храбрая. Но на всякий случай я не хотел, чтобы она болталась по городу ночью одна, пока этот кусок дерьма, её отец, находится в том же городе. Я не собирался повторять прошлую ошибку и позволять кому-либо приближаться к ней, а уж тем более – трогать.

Она пыталась уговорить меня отпустить её, и в конце концов я согласился, но с условием, что пойду с ней.

Разумеется, выбора у неё не было.

Но я не то чтобы хожу за ней по пятам. У барной стойки – самое место для таких, как я. Для тех, кто не выносит толпу.

И кто не умеет танцевать.

Я просто пью, присматриваю за её стаканом и наблюдаю за ней и её подружкой, которая не сводит с неё глаз.

Блять, ну что за херня?! Я стискиваю зубы каждый гребаный раз, когда её блуждающий взгляд задерживается на груди Котеночка – которая сейчас как будто стала почти в два раза больше, – а когда её ловят на горячем, она прикидывается, будто ничего не происходит.

Я нервно провожу рукой по волосам и осушаю стакан залпом. С трудом отвожу взгляд и киваю барменше, чтобы повторила.

Внезапно Котеночек оказывается рядом. Её довольная улыбка до ушей заставляет мою злость утихать. Она запыхалась, кожа слегка блестит от пота под ослепительными огнями клуба.

Я чувствую, как она подныривает мне под руку и забирает свой стакан у меня из рук – тот самый, который я охранял, чтобы никто ничего туда не подсыпал. Она мучится от жажды и делает огромный глоток. Но я останавливаю её и забираю стакан прежде, чем она успевает его допить, чтобы алкоголь не ударил ей в голову слишком резко.