Текст книги "Неизвестный сталкер. Том 2 (ЛП)"

Автор книги: Далия Райт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

Глава 26

РОЖДЕСТВО

Как и в вечер Дня благодарения, вся моя семья собралась в доме родителей на сочельник.

Все уже здесь. Не хватает только Котенка и ее матери. С тех пор как последний член моей семьи переступил порог дома, я не переставал прислушиваться к входной двери, пялясь на нее так, словно она должна открыться в любую секунду.

Сквозь общий гомон доносится стук. Я весь напрягаюсь от нетерпения, поднося пиво к губам, и морщусь, замечая, что газы почти вышли.

Это могут быть только они.

Я провожаю взглядом мать, которая бросает тетю Линду с ее украшением рождественского печенья и направляется к прихожей.

Я ждал ее несколько часов – на самом деле, с того самого момента, как приехал в конце дня, а если честно, то с тех пор, как расстался с ней в день внезапного приезда ее матери.

Понятия не имею, сколько бокалов я уже опрокинул, но эта дьявольская моча всё равно на меня не действует.

Приковав взгляд к двери, я наблюдаю, как мать приветствует новых гостей.

Когда я рассказал ей о маме Изы и ее приезде в Чикаго несколько дней назад, она ни секунды не колебалась, прежде чем пригласить их на рождественский ужин к нам домой.

Она обожает Котенка. Она не упустила бы случая увидеть ее снова. И, думаю, это взаимно.

Мать закрывает мне обзор на крыльцо. Я едва вижу свою женщину на пороге. Смотрю, как они обнимаются, радуясь встрече и знакомству.

Затем мать отступает, впуская их и забирая вещи.

Глухое тепло разливается в моей груди, пробегает по внутренностям и устремляется в низ живота, когда я наконец вижу ее. Мои пальцы резко сжимают наполовину пустой бокал, словно пытаясь за что-то удержаться. Наряд, который она выбрала на этот вечер, облегает ее идеально. Платье насыщенного красного цвета, почти ядовитого; оно сдавливает грудь, которая, кажется, стала еще больше с нашей последней встречи, и держится всего лишь на двух вызывающе тонких бретельках. Ткань эротично спадает на бедра и закрывает ноги до середины икр.

Черные лодочки на золотистых каблуках завершают этот образ чертовски сексуальной миссис Клаус.

Мой отец сегодня наденет костюм Санты, чтобы развлечь мелких, но я не прочь занять его место на пару минут…

Я поднимаю взгляд к ее лицу, и когда мои глаза встречаются с ее – пылающими – глазами, я понимаю, что от нее не укрылась ни одна деталь моего осмотра. Ее щеки цветом почти спорят с ярко-красными губами, но, кажется, виной тому не только мой пристальный и лихорадочный взгляд.

Нет… ее кошачьи глаза теперь прикованы к тому, что у меня под ремнем.

Завороженный зрелищем ее эффектного появления, я и не заметил бури, разыгравшейся у меня между ног.

Черт…

Я резко отворачиваюсь к стойке домашнего бара, чтобы скрыть бугорок, деформирующий ширинку. Осушаю бокал залпом, слушая, как она обходит гостиную, здороваясь со всеми, и засовываю руку в карман костюмных брюк в надежде ограничить масштаб катастрофы и избавить родственников от зрелища моего возбуждения. Мне удается незаметно перехватить его и направить выше, пряча под ремнем.

– Добрый вечер…

Сердце прыгает в груди, когда я слышу ее голос, теплый и тягучий, совсем рядом. Пульс ускоряется. Кожа горит. Мой член вздрагивает прямо в руке, которая сжимается еще крепче.

Я опускаю на нее взгляд: полные ярко-красные губы, подведенные кошачьи глаза, каштановые локоны, собранные в высокий хвост, из которого несколько прядей обрамляют лицо. Ее ладонь лукаво лежит на моем предплечье, а ногти накрашены лаком в тон платью.

Бицепс инстинктивно сокращается от ее прикосновения, и еще сильнее – когда ее рука скользит к моей, той самой, что всё еще пытается скрыть то, что должно остаться тайным.

Я сглатываю, и ножка бокала с резким стуком опускается на мрамор барной стойки.

– Нужна помощь? – поддразнивает она меня.

Ее хвост лениво покачивается, когда она склоняет голову набок с озорным видом, распространяя манящий аромат своего сладкого парфюма.

Она прекрасна и пахнет восхитительно.

Я едва чувствую ее пальцы, которые деликатно гуляют по внутренней стороне моего запястья. Вынимаю руку из кармана, чтобы нежно перехватить ее ладонь.

Ее кожа мягкая под моим большим пальцем, ласкающим фаланги, но слегка прохладная из-за зимней стужи на улице. Я подношу ее руку к губам, чтобы поцеловать и согреть.

– Добрый вечер… – шепчу я, касаясь ее кожи своим низким, рокочущим голосом.

Нежный румянец с щек переходит на шею и грудь, где покоится золотой кулон.

Вид того, какой эффект я на нее оказываю, на мгновение перехватывает дыхание; я почти забываю о взглядах наших близких – наших матерей, – которые украдкой за нами наблюдают.

Я был бы способен взять ее прямо на столе, на глазах у всех, если она продолжит так завладевать моим вниманием, заставляя забыть о мире вокруг.

Должно быть, она чувствует их взгляды, потому что отводит глаза в сторону кухни, и я беру себя в руки. Она улыбается, глядя, как Лили заваливает печенье горой украшений.

Я криво усмехаюсь и тянусь к коллекции бутылок в углу стойки. Хватаю бутылку янтарного рома и плескаю немного на дно пустого бокала. Молча предлагаю выпить Котенку. Она отказывается движением головы, ожидая моего ответа.

Я хмурюсь, думая, что от выпивки ей всё еще может стать плохо.

– Хочешь помочь ей их окончательно испортить?

Она прыснула, но это занятие, кажется, пришлось ей по душе. Котенок подошла к Бетти, которая тщетно пыталась утихомирить дочку. В этом общем гвалте я едва расслышал слова моей женщины, когда она предложила племяшке новую порцию печенья, ждущую своей очереди на украшение.

Я налил себе еще и стал потягивать янтарную жидкость, ни на миг не сводя с нее глаз. Ничто в этой комнате не было более интересным или привлекательным, чем наблюдение за тем, как она украшает эти чертовы бисквиты в форме елочек или снежинок.

Она меня гипнотизировала. Своими медленными, сосредоточенными движениями она забирала всё моё внимание. Каждый раз, когда кончики её пальцев пачкались в шоколаде, радужной посыпке или пищевых блестках, я делал глоток, чтобы сдержаться – не притянуть её к себе и не засунуть её пальцы себе в рот. Кажется, только Лили имела на это право.

Внезапно меня кто-то толкнул, и я чуть не пролил виски. Я стиснул зубы. Мне не нужно было даже поворачивать голову, чтобы понять, какой именно придурок решил до меня докопаться. Я осушил бокал прежде, чем Зак нашел бы способ опрокинуть его на барную стойку.

– Слушай, завязывай так на неё пялиться. Выглядишь как чертов одержимый, – заржал он.

Я нахмурился. Какого хрена его вообще волнует, как я любуюсь своей женщину? Он на свою уже сто лет так не смотрел, но это не повод попрекать меня тем, что я не вижу никого, кроме той, на ком я помешан.

Обычно я бы промолчал. Зак знатный заноза в заднице, и был таким всегда, сколько я его помню. Я научился не вестись на его провокации или просто их игнорировать.

– Отвали, Зак.

Он вздрогнул от моего ответа, будто не ожидал его. Будто слышать мой голос для него всё еще в новинку. Но он быстро справился с собой; лицо его расслабилось, приняв насмешливый и веселый вид. Он подмигнул мне, довольный тем, что ему снова удалось меня зацепить – в этом он мастер.

Я отошел, решив тоже зайти на кухню, не забыв бросить на него испепеляющий взгляд. В такие моменты кажется, что ничего не изменилось и мы так и остались пацанами. Зак чуть старше меня, и вместе с Элли они составляли идеальный дуэт мелких пакостников, готовых вывести меня из себя в любое время суток. Компаньонку по играм он, может, и потерял, но продолжает следовать их дурацкому плану, даже став отцом двоих детей. Впрочем, детей я обожаю – наверное, потому что они всё взяли от матери, а не от него.

Моё раздражение испарилось в ту же секунду, как запах монои и кокоса наполнил мои легкие. Она не слышала, как я подошел, и слегка вздрогнула, когда я коснулся костяшками пальцев её обнаженной спины. Я почувствовал, как она затрепетала под моими ласками. Я наклонился к её уху и поцеловал в шею. Словно прикоснулся губами к меду – её кожа была горячей и сладкой.

– Похоже, Лили нашла себе новую подружку, – прошептал я ей в самую кожу.

Котенок бросила на меня беглый взгляд, дразня дерзкой улыбкой, прежде чем вернуться к украшению печенья. Лили, слишком занятая дегустацией всех сладостей на подносе, моего присутствия даже не заметила.

– Ревнуешь?

– Очень.

Я не видел её лица, но слышал, как она улыбнулась моему ответу.

– Обещаю скоро её тебе вернуть.

– М-м-м, – прорычал я. – Мне нужна не она…

Я почувствовал, как по её позвоночнику пробежала еще одна дрожь от моих пальцев, которые продолжали ласкать кожу. Дыхание в её горле замерло – она прекрасно поняла мой подтекст. Она точно знает, чего я хочу и в чем нуждаюсь прямо сейчас. Только в ней.

Должно быть, она вспомнила, каким приемом встретил её мой член, потому что она украдкой глянула на мою ширинку, прежде чем снова уставиться на свое печенье с фальшивой сосредоточенностью. Мой орган дернулся в ответ, и я почувствовал, как он снова наливается кровью.

Я сглотнул, в горле пересохло. Боюсь, мне придется решить эту проблему до того, как мы сядем за стол, иначе я рискую поставить кого-нибудь в неловкое положение. Я навис над ней, поцеловал её обнаженное плечо и прошептал:

– Наверху через тридцать минут, – приказал я.

Не глядя на меня, она медленно кивнула и прикусила губу, чтобы не заулыбаться слишком широко. Скрепя сердце я оторвался от её лихорадочного тела, которое всё еще вздрагивало от моих прикосновений, и, прежде чем уйти, незаметно шлепнул её по ягодице.

* * *

Я проклинаю себя за то, что не унес ее наверх на руках, когда была такая возможность.

Прошло уже почти четверть часа с тех пор, как она вышла вслед за матерью на улицу. Понятия не имею, какого черта они там забыли на крыльце в такой собачий холод, но мне совершенно не улыбается перспектива того, что она глупо разболеется. До этого момента я сдерживался и не выходил к ним, боясь прервать что-то важное. Но терпение начинает лопаться.

В конце концов, я встаю с дивана, оставляя Томми доигрывать партию в одиночку. Слышу, как он протестует мне в спину, когда я бросаю геймпад, но игнорирую его. Когда я открываю входную дверь, две пары карих глаз уставляются на меня, точно олени, пойманные светом фар. Разговор мгновенно обрывается.

Я впиваюсь тяжелым взглядом в Котенка. Она слегка дрожит, несмотря на плотное пальто. Щеки и кончик носа покраснели, и если бы на губах не было помады, я готов был бы поклясться, что они посинели. Коротким кивком головы я указываю ей внутрь дома.

– Поднимайся.

Без лишних слов она бросает последний взгляд на мать, взбегает по ступеням крыльца и проходит под моей рукой. Я держу дверь открытой, пока она не входит внутрь. Затем я поворачиваюсь к Изабель, не желая оставлять ее одну на морозе, но когда она подносит сигарету к губам, я понимаю, почему они так задержались.

Когда серый дым вырывается изо рта и ноздрей, она протягивает мне окурок. Обычно я не курю. Но раньше, когда был моложе, иногда баловался сигаретой-другой на вечеринках или когда гулял с парнями. В последний раз я курил, кажется, еще в армии. Я перехватываю ее пальцами и подношу к губам. Делаю глубокую затяжку. Дым обжигает горло и согревает легкие. Горький, слегка ментоловый вкус наполняет рот. Я задерживаю дыхание на пару секунд, прежде чем выдохнуть всё и вернуть сигарету Изабель.

Она забирает её, но больше не затягивается; стоит неподвижно, всматриваясь в темноту района, явно не торопясь заходить, несмотря на холод вокруг.

– Мне она никогда так не подчинялась, – бросает она насмешливо.

Ее французский акцент сильнее, чем у Котенка. Я криво усмехаюсь, но храню молчание. Я бы мог рассказать ей свой секрет, но боюсь, ей не понравится то, как именно я «воспитываю» её дочь…

– Давно вы вместе? – внезапно спрашивает она.

Я отвечаю не сразу. Скрещиваю руки на груди, обдумывая ответ. Черная рубашка натягивается на спине и плечах от этого движения.

– Четыре месяца.

Она кивает.

– А как вы познакомились?

Вопрос застает меня врасплох, и я невольно напрягаюсь, занимая оборонительную позицию. Удивлен, что Котенок ей ничего не рассказала. А может, как раз рассказала, и Изабель пытается поймать меня на слове? Выудить признание? Эта мысль вызывает у меня нервный смешок, который я подавляю. Отвечаю максимально просто:

– Она врезалась в меня перед бакалейной лавкой.

Я помню это так, словно всё было вчера. Помню её духи, смешанные с запахом дождя и мокрого асфальта. Помню звук её голоса, когда она извинялась за то, что натолкнулась на меня. Помню блеск её кожи, промокшей от ливня. То, что я столкнулся с ней именно в тот вечер, после месяцев слежки за каждым её шагом, было чистой случайностью. До того вечера я никогда не был к ней так близко.

– Ох, – морщится она, делая короткую затяжку. – Ну, она у меня еще получит.

Её шутка вызывает у меня улыбку и расслабляет напряженные мышцы. Я издаю смешок носом и забираю остаток сигареты, которую она предлагает до курить. Мать Котенка молчит несколько секунд – одновременно заинтригованная и… подозрительная. Я это чувствую. Вдыхаю последнюю порцию дыма, бросаю окурок на землю и гашу его подошвой.

– Ты её любишь?

От этих слов сердце в груди делает кульбит. Но лицо остается бесстрастным, скрывая хаос, который взрывается внутри в эту секунду. Люблю ли я её?

Я повторяю этот вопрос про себя снова и снова. И каждый раз сердце бьется всё сильнее и быстрее. Оно буквально выкрикивает ответ мне в уши. Я убежден: если бы Изабель прислушалась, она бы его услышала. Когда я думаю о Котенке, в моем теле происходят вещи, которые я не контролирую. Грудь распирает, а внизу живота всё скручивается. Мне становится жарко. Мной владеет ненасытное желание быть рядом с ней – внутри неё. Желание смотреть, трогать, вдыхать её запах, без остановки. А когда её нет рядом, моё настроение портится.

Ответ сам скатывается с языка. Это настолько просто, что кажется очевидным. Ничто не мешает мне признаться в этом. Ни гордость, ни стыд, даже моё эго меня не удерживает.

– Люблю.

Я влюблен. Я безумен от неё. Она – моя одержимость. Она у меня под кожей, в сердце и в голове. Четыре месяца. Это одновременно слишком мало и слишком долго, чтобы я успел это до конца осознать.

– Не разбивай ей сердце. Это всё, о чем я прошу.

Её слова звучат как приговор. Тон серьезный, в нем больше нет прежней теплоты. Сказав это, она уходит в дом, оставляя меня одного на пороге. Я делаю глубокий вдох, вздыхаю, подбираю окурок и выбрасываю его в старый цветочный горшок.

Наконец я тоже захожу в дом и, не теряя ни секунды, взлетаю по лестнице через три ступеньки, чтобы найти Котенка. Наверху темно и тихо. Свет льется только с первого этажа, слабо подсвечивая коридор. Я прислушиваюсь, хотя и так прекрасно знаю, где она. Иду к своей спальне.

Когда я толкаю приоткрытую дверь, комната встречает меня темнотой. Только её силуэт вырисовывается у подножия кровати. Стоя ко мне спиной, она уткнулась носом в мою коллекцию дисков, фильмов и видеоигр. Вся моя жизнь сосредоточена в этой комнате: вся моя история, увлечения, хобби. Всё моё детство и юность.

Кроме сестры и матери, до неё здесь не бывала ни одна девушка. Я никогда не хотел, чтобы случайные знакомые, одноклассницы или девицы на одну ночь имели доступ в мой мир. И видеть её здесь снова, видеть, как она исследует самое сокровенное и глубокое отражение меня, которое я могу предложить через эти вещи – это словно наблюдать, как она присваивает себе мою жизнь и историю, становясь их частью. Это то, чем она является теперь: неотъемлемой частью моей жизни. Мне нравится, что она знает обо мне всё – кто я и что меня олицетворяет. Мне нравится не иметь секретов от той, кто делит со мной постель.

Услышав, как я закрываю дверь на ключ, она резко оборачивается и закусывает губу, точно пойманная на месте преступления. Торопливо ставит на место альбом Khemmis и неловко теребит пальцы.

– Прости меня, – шепчет она.

Она на своем опыте усвоила, что рыться в моих вещах – затея не из лучших, и что мне это не по душе.

Но не в этот раз.

Всё в порядке.

Я одариваю ее ободряющей улыбкой.

Когда я оказываюсь достаточно близко, чтобы вдохнуть ее парфюм и почувствовать жар, исходящий от ее тела, я беру ее прекрасное лицо в ладони и притягиваю ее губы к своим. Мое тело мягко сталкивается с ее, и я целую ее. Один поцелуй. Следом второй. Еще один. И еще.

Внезапно она отстраняется.

– Ты куришь?! – восклицает она.

Нахмурив брови и широко распахнув глаза, она выглядит серьезно обескураженной. Должно быть, почувствовала на моем языке вкус сигареты, которую я разделил с ее матерью.

Насмешливая и в то же время нежная улыбка растягивает мои губы – так мило она проявляет заботу обо мне. От этого хочется целовать ее еще больше. Любить ее еще сильнее.

Я наклоняюсь, чтобы снова захватить ее полные губы, не заботясь о сохранности ее макияжа.

– Я уже большой мальчик… – бормочу я ей в самый рот.

Я чувствую, как она улыбается, отвечая мне, затем ее рот приоткрывается, приглашая мой язык внутрь. Они встречаются, сплетаются, и я целую ее глубоко, заставляя ее стонать от удовольствия прямо мне в губы.

Я не перестаю пробовать ее на вкус, ненасытный до тепла ее поцелуев. Ее жадный рот требует продолжения, не давая нам ни секунды передышки.

Запыхавшись, я с неохотой прерываю поцелуй и прижимаюсь своим лбом к ее лбу.

– Какая же ты любопытная, – ворчу я ей в губы.

Слышу ее смешливый вздох, пока она пытается восстановить дыхание.

Ее руки внезапно соскальзывают с моей талии на ремень, притягивая меня к себе; ее пальцы опасно задевают бугорок на моей ширинке.

Челюсти болезненно сжимаются в предвкушении ее ласки.

– Тебе стоит проучить меня… – шепчет она озорно, теребя пряжку ремня, чтобы расстегнуть его.

Она слишком строга к себе.

Я улыбаюсь и оттесняю ее к своему письменному столу, прижимая ее животом к краю. Дыхание в ее горле замирает, и я перестаю слышать ее вдох, когда она чувствует мое возбуждение.

Я знаю, что она в восторге. Ей нравится чувствовать, какой эффект она на меня оказывает. Она никогда не скрывала, что при любой возможности пожирает это место глазами.

И я тоже это обожаю.

Мне нравится, что она такая отзывчивая и необузданная. Такая прямая и без фильтров, когда признается, чего хочет.

И я люблю давать ей то, чего она хочет.

Ее высокий хвост падает на обнаженную спину, привлекая мой взгляд к безупречной коже. Ее позвоночник так и манит, и я наклоняюсь, чтобы покрыть его поцелуями по всей длине. Перекидываю пряди волос на одно плечо и поднимаюсь губами к основанию шеи.

Я целую ее яремную вену, уткнувшись носом в самый эпицентр ее аромата. Ее запах наполняет мои легкие, дурманит меня, посылая электрические разряды прямиком в пах.

Я вздрагиваю, прижавшись к ней. Она стонет.

– Подними платье, котенок, – рычу я ей в шею.

Мне не нужно повторять дважды.

Раз-два, и она задирает его до талии. Я опускаю голову, глядя, как она открывает мне свою задницу в крошечных красных стрингах.

Ого, таких я еще не видел.

Я улыбаюсь, проводя ладонью по всей поверхности ее ягодицы. Кожа мягкая и горячая; я забавляюсь, нежно пощипывая ее, чтобы оставить следы от пальцев.

Задыхаясь, она выгибается мне навстречу, полная решимости подставить свое тело и позволить мне распоряжаться им как угодно.

Мои пальцы задевают тесемку, теряющуюся между ягодиц. Я цепляю ее и деликатно тяну.

– Что-то новенькое? – спрашиваю я, проводя пальцами по всей длине ткани.

Ткань теплая и влажная. Я узнаю ее запах еще до того, как аромат достигает моих ноздрей. Наконец я отпускаю тесемку, и она с хлопком возвращается на место.

Я слышу, как она улыбается.

– Откуда ты знаешь? – хихикает она.

Я нависаю над ней, прижимая свой массивный торс к ее хрупкой спине, чтобы мои губы достали до уха. Касаюсь губами ее хрящика, всё еще холодного после улицы, и покусываю его, чтобы согреть.

– Я знаю твое белье наизусть, Котенок, – шепчу я хриплым голосом ей в самое ухо.

Ее плечи вздрагивают от пробежавшей по спине дрожи.

Мои руки исследуют ее тело, пока не добираются до груди, зажатой в этом божественно облегающем платье. В моих руках она кажется больше, чем обычно.

Да что она сделала, черт возьми?

Рецепт чудо-смузи?

Тонизирующий массаж?

Я чувствую затвердевшие соски сквозь ткань и медленно перекатываю их между пальцами.

Она на пределе, возбужденная моими словами и ласками.

– Я ласкал себя во многих твоих трусиках, вдыхая твой запах, прежде чем излиться в каждые из них.

Она стонет от моего безумного признания.

Внизу живота всё скручивается от этого звука. Похоже, она начинает осознавать степень моего помешательства, когда дело касается ее.

Если бы она только знала, сколько семени я произвел только ради нее… Я прижимаюсь к ней еще плотнее, не переставая мять ее идеальную грудь – более упругую, более тяжелую.

– Когда? – шепчет она.

Я улыбаюсь ей в ухо. Она томно склоняет голову набок, подставляя шею, которую я тут же начинаю покрывать поцелуями. Она вздыхает, когда мои губы накрывают ее бьющийся пульс.

– Когда ты еще даже не знала меня… – признаюсь я наконец.

Чувствую, как она напрягается, когда я сильнее сжимаю ее груди в пальцах.

Осознание того, что она возбуждала меня еще до того, как мы обменялись хоть словом, кажется, заводит ее не на шутку.

Она резко разворачивается, и мои руки соскальзывают с ее груди на спину. Теперь моя эрекция болезненно упирается ей в живот. Ее взгляд, полный похоти и затуманенный жаждой, пронзает меня.

– У тебя здесь есть маска?

Маска?!

Мои брови взлетают от удивления. Она улыбается.

Черт.

Словно мои признания отбросили ее на месяцы назад, в те старые воспоминания, где она ничего обо мне не знала, но позволяла мне владеть своим телом по какой-то неведомой мне причине.

Челюсть сжимается от этого воспоминания, я сглатываю.

Я знал, что пугал ее, и тогда мне это чертовски нравилось.

Сегодня мне и в голову не придет терроризировать ее снова.

Это было несправедливо.

И всё же я знаю, что более традиционный подход в моей ситуации вряд ли сработал бы лучше… Я предпочел казаться психом, нежели монстром.

Ее внезапная ностальгия подтверждает мою догадку: какая-то часть ее обожала это.

В глубине души я это знал.

Я помню ее взгляд – смесь страха и очарования. Ее возбуждало быть центром внимания незнакомца, одержимого безумца, готового убить ради нее. Ей нравилось быть под прицелом, знать, что я гарант ее безопасности в любой час дня и любой день недели.

Я тону в ее глазах, вспоминая наше сомнительное начало.

Твою мать.

Ей до безумия нравилось, когда парень в маске, взявшийся из ниоткуда, без имени и лица, пробирался в ее постель, вторгался в ее пространство и касался ее посреди ночи.

Я крепче сжимаю ее в объятиях.

Мне всегда было интересно, что творилось в ее маленькой головке в те моменты.

Какая маленькая и неосторожная девчонка.

Мои руки с неохотой покидают ее изгибы, отвечая на ее мольбу, и я пячусь к ящику, где всё еще лежат несколько тех самых старых пластиковых масок. Я слышу, как у меня за спиной она делает дрожащий вдох. Я так и не нашел времени окончательно от них избавиться. Но если они ей так нравятся, не вижу ничего плохого в том, чтобы оставить парочку…

Я тяну за резинку и натягиваю маску на голову. Когда мое дыхание эхом отдается в пластике, меня охватывает легкая эйфория – это как снова почувствовать безопасность анонимности. Я поворачиваюсь к ней; глубокий вдох заставляет ее грудь вздыматься, еще сильнее вжимая соски в ткань платья. Ее глаза внимательно изучают меня с головы до ног, заставляя мой член нетерпеливо вздрагивать в брюках.

В ее взгляде блестит жажда. Кажется, она даже смущена тем, что снова видит этот образ. Медленно, не сводя с меня глаз, она запрыгивает на край моего стола и плавно раздвигает ноги – безмолвное приглашение. Платье всё еще задрано до верха бедер, открывая мне тонкий треугольник ее пунцовых стрингов в тон наряду.

Я подхожу ближе, становясь между ее раздвинутых для меня ног. Мои руки вцепляются в них, лаская от бедер до самых колен. Она горячая и трепещет под моими ладонями, а я наслаждаюсь нежностью ее кожи.

Словно ее тело само тянется к моему, она хватает концы моего ремня, чтобы притянуть меня к себе. Мой таз сталкивается с ее тазом, и она вздыхает, чувствуя меня. Электрический разряд взрывается в моих яйцах и разливается по всему пульсирующему члену. Она такая горячая, что я чувствую это сквозь боксеры, ставшие слишком тесными.

Она ни на секунду не отводит глаз от этого искусственного лица, которое ее так завораживает. Я никогда не устану видеть ее взгляд, затуманенный возбуждением. Какая же она красивая, черт возьми.

Медленно я просовываю пальцы под платье, подцепляю тесемки ее трусиков и снимаю их. Она покорно позволяет мне это сделать. И когда белье соскальзывает ниже ее каблуков, я подношу его к носу и закрываю глаза. Маска никак не мешает моему безумию; я смакую каждый аромат, каждый вдох. Давно я этого не делал. Давно я не зарывался носом в ее испачканное белье. Не наслаждался им, как эротоман. Она пахнет иначе, когда я пробую её прямо «у источника» или нахожу белье в корзине. И хуже всего то, что я люблю любой ее запах; она пробуждает мое тело и вкусовые рецепторы, и я боюсь, что мне никогда не будет этого достаточно. Боюсь, что никогда не смогу ею насытиться, буду хотеть всё больше и дольше. Боюсь, что мне придется держать ее под своим крылом до тех пор, пока сама смерть не положит конец моему безумию, и это пугает меня так же сильно, как и наполняет смыслом.

Этого я и хочу.

Я всё еще держу ткань у лица, начиная расстегивать ремень под ее жадным взглядом, когда в коридоре раздаются шаги – стук каблуков-шпилек.

– Делко? Скайлар?

От неожиданности стринги выскальзывают из рук и падают на пол, а Котенок вся напрягается. Она отталкивает меня и в панике соскакивает со стола, слыша, как моя мать приближается к комнате. Я срываю маску и стискиваю зубы от фрустрации, направляясь к двери. Я отпираю её и приоткрываю – ровно настолько, чтобы не выдать того, что творится у меня в штанах.

Мать уже собиралась постучать.

– Мы скоро садимся за стол. Вы идете? – предупреждает она нас, лучезарно улыбаясь.

Она прервала нечто важное и, кажется, даже не осознает этого. Я прищуриваюсь.

– Сейчас будем.

Она удовлетворенно кивает. Бросает быстрый взгляд мне за спину и разворачивается. Я закрываю дверь и застегиваю ремень.

– Что ты делаешь?

Я поднимаю голову на Котенка. Она поправила платье, но ее глаза всё еще прикованы к выступу на моей ширинке, она полна нетерпения. Я засовываю руку в карман, чтобы поправить свой всё так же болезненно напряженный орган, и в пару шагов возвращаюсь к ней. Беру ее за подбородок, в последний раз впиваюсь в ее губы и отпускаю.

– Это твой урок, – рычу я.

Но, возможно, я наказываю и самого себя, оставляя нас обоих ни с чем.

Она опускает голову с очаровательно капризным видом, от которого у меня внутри всё переворачивается, и смотрит на свои стринги, брошенные на паркете – единственное доказательство наших прерванных ласк. Котенок слегка поддает их носком туфли и плавно подцепляет шпилькой, подбрасывая к моим ногам.

– Можешь оставить их себе.

Она не ждет ответа и направляется к выходу, прекрасно зная, что я ни за что на свете не упущу возможности добавить еще одни ее трусики в свой прикроватный ящик. Я наклоняюсь, чтобы подобрать влажную ткань, провожая взглядом ее грациозную обнаженную спину, божественный изгиб талии и округлость идеальных ягодиц, которые, я знаю, теперь абсолютно голы под платьем. Я в последний раз вдыхаю запах ее стрингов и запихиваю их в карман пиджака.

Ее резкий, терпкий аромат всё еще стоит у меня в носу, когда я нахожу ее в ванной. Она пытается поправить макияж, наклонившись над раковиной перед зеркалом. Я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к дверному косяку. Машинально мой взгляд падает на ее обтянутую задницу, и я потираю крылья носа большим и указательным пальцами, вдыхая ее запах, оставшийся на коже.

– Ты не мог бы принести мою сумку? – просит она. – Мне нужна помада…

Ее голос заставляет меня посмотреть на ее отражение в зеркале. Она смотрит на меня в упор с насмешливым видом, сдерживая улыбку и вытирая кончиками пальцев край губ. Она отлично знает, куда бесстыдно пялились мои глаза. Да и зачем сдерживаться… Любой мужчина имеет права на свою собственность. Ее рот, ее лоно, всё ее тело целиком, каждая клетка, каждый атом – даже ее душа… Всё это мое.

Я разжимаю руки и выпрямляюсь. Вытираю уголок рта от следов ее помады, оставшихся после поцелуев, киваю и оставляю ее в ванной, спускаясь на первый этаж. Моя мать, Изабель и тети всё еще суетятся у плиты. Отец, дядя и кузен уже сели за стол и болтают в ожидании ужина.

Я иду в прихожую, где висят вещи гостей. Мне не требуется много времени, чтобы найти ее пальто и сумочку. Ее парфюм пропитал их насквозь, перебивая все остальные запахи. Я хватаю сумку – жесткий золотистый клатч с блестками на цепочке – и возвращаюсь наверх. Мой мужской мозг гадает, что женщины находят полезного в такой крохотной сумочке. Я почти уверен, что внутрь ничего не влезет, кроме помады.

Неуместное любопытство толкает меня узнать, что там внутри, что принадлежит ей, что ей нравится, в чем она нуждается. Я замедляю шаг, приподнимая клапан на магните. Вижу помаду, упаковку салфеток, но замираю посреди коридора, в паре шагов от ванной, где слышу шум воды, когда мой взгляд падает на мое имя.

Несмотря на полумрак, света с первого этажа достаточно, чтобы я мог различить ее почерк на маленьком белом конверте, который, судя по всему, адресован мне. Я хмурюсь от любопытства, но криво усмехаюсь. Не раздумывая, импульсивно хватаю его и открываю незапечатанный край текстурированной бумаги. Чувство вины мелькает на долю секунды и тут же вытесняется эйфорией в груди.

Я достаю первое, что попадается под пальцы. Мои брови сдвигаются еще сильнее, до боли в лобных мышцах. Мне требуется несколько секунд, чтобы осознать, что я держу в руках. Мозаика черного, серого и белого на мутном фоне; темный мешочек, в котором покоится крошечное бесформенное пятнышко.

Мой взгляд блуждает по данным этого УЗИ. Постепенно брови расслабляются, а в горле встает ком. В глазах начинает щипать, а уголок губ подрагивает, пока я пытаюсь сдержать нахлынувшие эмоции. Это чувство – внезапное, сокрушительное. Оно накрыло меня мгновенно и непредсказуемо.

Я нервно облизываю пересохшие губы и убираю снимок обратно в конверт, выдыхая дрожащий воздух. Кладу его в сумку точно так же, как он лежал. Мне не следовало открывать этот конверт. Не без ее разрешения. Теперь будет трудно притворяться, что я ничего не знаю, что его еще нет внутри нее – хотя я уже представлял это, в тот раз, когда изливался в нее и воображал ее беременной, с округлившимся животом.