Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 25 страниц)
Глава вторая
Было решено, что Вера и ее бабушка переедут жить в Ленинград, к дяде и тете девочки. Это было сообщено в той не терпящей возражений манере, в которой взрослые объявляют свои решения детям.
Такое, как знала Нина, часто случается с детьми, чьи родители внезапно уезжают. Тогда приезжают незнакомые люди и поселяются в твоей комнате. То же ожидает и Нину, если ее маме неожиданно придется уехать. «А вдруг мне все же позволят остаться с бабушкой?» Нина утешала себя этой мыслью, провожая с мамой на вокзал Веру и ее бабушку.
Стоял теплый солнечный день. Второе сентября. Завтра в школу. Улицы вновь полны прохожими. Люди возвращаются после летних отпусков. Коротко подстриженные волосы мальчиков делают их лопоухими болванчиками. Волосы девочек заплетены в косички и украшены бантами.
На железнодорожном вокзале народу много. На перроне, от которого отходит Верин поезд, яблоку негде упасть. Всюду люди и старые плетеные корзины…
Нине было жаль, что им не суждено учиться вместе в школе при Большом театре. Ее мама и Верина бабушка о чем-то разговаривали в сторонке.
– Я получила телеграмму, – прошептала Вера.
У Нины от удивления округлились глаза. Она еще ни разу не видела настоящей телеграммы.
– Когда?
Из кармана пальто Вера вытащила хрустящий четырехугольник бумаги и повернулась спиной к взрослым, защищая свой «великий секрет».
– Видишь?
Слова были напечатаны посредине листа бумаги. Краткое, но от этого еще более задушевное послание: «МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ ВЕРОЧКА БУДЬ ПОСЛУШНОЙ МАМА И ПАПА».
Вера гордо смотрела на подругу.
– У них очень важная работа, поэтому им пришлось уехать.
То же самое сказала Нине ее мама. Девочка поверила.
Вера еще раз взглянула на телеграмму, прочла ее про себя, сложила и спрятала в карман.
Громкий лязг. Горячий, пропитанный угольной вонью воздух. Поезд, выпуская клубы пара, подошел к платформе.
– Отойди, – сказала бабушка Вере. – Сейчас люди будут выходить. Посмотри, во что превратились твои волосы.
Бледные от старости руки бабушки пригладили ее каштановые косы, заправив непослушный локон за ухо.
– Время прощаться, девочки, – поднимая багаж, твердо сказала Нинина мама.
Вера не плакала, только смотрела, как бабушка с трудом поднимается на подножку вагона. Никто ей не помог. Нина тоже сдержала слезы, когда толпа оттолкнула ее от вагона, в котором исчезла ее лучшая подруга. Мама говорила, что они смогут писать друг другу письма и так поддерживать дружбу.
По дороге домой Нина все думала и думала о поезде, увозившем Веру.
Они остановились у почтового отделения, и мама попросила ее пойти занять очередь за хлебом.
Булочная находилась за углом. Нина побежала туда и встала в конце длинной молчаливой очереди. Ей нравилось наблюдать за тем, как продавщица считает на счетах. Деревянные «косточки» быстро щелкали, скользя по проволоке. Очередь продвигалась медленно. Вдруг Нина вспомнила, что мама забыла дать ей деньги, и побежала на почту.
Там Нина сразу же увидела маму, но та ее не заметила. Мама была слишком занята. Прижав телефонную трубку к уху, она диктовала:
– Будь послушной, дорогая Верочка! Любим тебя. Мама и папа.
Нина развернулась и выбежала на улицу под слепящее сентябрьское солнце. Ей хотелось расплакаться, закричать, рассказать первому встречному о том, что она увидела. Какая ложь! Какой бессовестный обман! Но потом Нина сообразила, что ее мама по-настоящему любит Веру, что эта чудовищная ложь – ради нее.
Стоя у входа на почту, она старалась унять стук своего маленького сердца.
«Хорошо, что Вера уехала, – убеждала она себя. – Теперь она не узнает того, что узнала я».
Телефонный звонок прервал течение ее мыслей. Телефон звонил почти ежечасно, но Нина решила не поднимать трубку. Должно быть, опять эти ювелиры с Чарльз-стрит. Нина никого не хотела видеть. Она слишком устала, чтобы с кем-то разговаривать. Последние несколько ночей выдались на редкость тяжелыми. Боль вместо сна. Синтия все старалась уговорить ее регулярно принимать таблетки.
Со своего поста у окна Нина разглядывала наметенные недельной непогодой глубокие сугробы. Украшенные праздничной иллюминацией деревья вдоль аллеи серебрились изморозью. На другой стороне авеню припаркованные машины сгрудились у снежных куч. Нина любила сидеть в гостиной. Эта комната стала ее любимой из-за высоких окон, дававших много света. Да и акустика здесь была замечательная, а Нина любила послушать музыку. Единственный недостаток этого места заключался в щели в среднем окне, через которую холодный воздух проникал в помещение. Два года назад верхнее стекло умудрилось опуститься на добрый дюйм, но Нина решила не беспокоить никого жалобами. В теплые месяцы года она эту щель даже не замечала. Исключение составляли ветреные дни, когда сквозняк зловеще шевелил венецианскими жалюзи.
Сегодня жалюзи были подняты. Увядший коричневый лист, словно последний привет осени, пробрался в щель между рамой и стеклом, скользнул вниз и тихо опустился на подоконник. Нина долго смотрела на него, потом протянула руку и озябшими пальцами дотронулась до тонюсеньких прожилок.
Почему никто, кроме нее, не замечает щели? Этот вопрос казался Нине очень важным. К ней редко приходили гости. Синтия была, пожалуй, единственным человеком, который подолгу засиживался в этой комнате, громким голосом задавая множество вопросов, в то время как в кухне готовилась еда. Уборщицы – Мария и ее команда безымянных шумных помощниц, которые раз в три недели в спешке носились по комнатам, – слишком торопились, чтобы замечать мелочи. Вряд ли хоть одна из них снизошла до того, чтобы протереть подоконник.
А больше посетителей и быть не могло. Последний раз она принимала гостей лет десять назад. За долгие годы, проведенные в Бостоне, Нина так и не смогла ни с кем близко сойтись. Настоящих друзей у нее не было. Были, конечно же, знакомые и коллеги по работе, но настоящих, близких сердцу друзей, как те, в Париже и Лондоне, в этом городе у Нины не было. Она вспоминала русскую подругу Таму и дорогую Ингу, «девушку из Берлина», как она ее до сих пор называла. Ну, еще был Шепли, которого она знала – подумать только! – уже лет сорок. Но после его переезда в Калифорнию они почти не общались.
Как и Вероника в Англии, Шепли был поклонником ее таланта, постепенно ставший ей другом. Молодой адвокат-балетоман завоевал расположение Нины Ревской небольшими подарками и почтительным обращением. Его внимание не было навязчивым или излишне альтруистическим. Напротив, Шепли отличался умом и сдержанностью в проявлении своих чувств. Даже Нине, которая старалась выбросить из головы первую треть своей жизни, но так и не привыкла доверять людям, Шепли понравился с первого взгляда. В ее воображении он по-прежнему оставался худощавым молодым человеком со спокойным голосом. Каждый раз, когда Шепли навещал ее в Бостоне, – а случалось это не чаще одного раза в год, – Нина испытывала неловкость, видя перед собой вместо юноши седого старика, которому перевалило за шестьдесят.
Шепли так и не встретил любовь своей жизни. Когда десять лет назад болезнь Нины впервые заявила о себе, он стал навязчиво заботливым и услужливым, превратившись в нечто среднее между любимым племянником и слугой. Он возил Нину на своей машине к врачу и в лабораторию на анализы, регулярно навещал ее и часто приглашал в гости. Но восемь лет назад Шепли переехал в Калифорнию, поближе к Роберту. Нина смирилась с его отсутствием, только иногда скучала о нем, особенно после очередного визита. Обычно они пили чай в «Четырех сезонах» и ходили смотреть на товары, выставленные в «Саксе». Нине ничего покупать не хотелось, к тому же в общественном месте она чувствовала себя беззащитной. Шепли готовил жаркое, пек пироги и замораживал еду про запас. Потом они весело болтали и рассказывали друг другу анекдоты. Приподнятое настроение пребывало с ней еще несколько дней после его отъезда, а потом жизнь снова превращалась в рутину.
С Тамой они познакомились в 1970 году. Она была на десять лет младше Нины и тоже родилась в Советском Союзе. Бывшая журналистка часто звонила ей из Торонто и жаловалась на жизнь. Впрочем, все ее жалобы отличались несерьезностью и веселили Нину, которой приятно было поболтать на родном языке.
Шепли звонил ей не реже, чем Тама, но говорил настороженно, словно справляясь, жива ли Нина или скоро присоединится к большинству своих сверстников. Пожилая женщина подозревала, что с момента ее болезни их отношения стали своеобразным крестом для Шепли. Конечно, он заботился и волновался о Нине, но груз ответственности был слишком тяжелым. Шансов на выздоровление у нее не было, и с этим следовало смириться. Дальнейшая жизнь Нины была бы проблематичной без посторонней помощи, поэтому Шепли вмешался и нанял Синтию. Нина вовсе не испытывала желания умирать. Она интересно проводила время, слушая радио и читая газеты, – она выписывала «Бостон глоуб» и «Лондон таймс». Каждый день она выбирала новый альбом из своей обширной коллекции: Шепли установил в квартире аудиосистему и регулярно присылал ей новые записи ее любимых музыкальных сочинений. Сегодня она слушала свежую аудиозапись струнных секстетов Баха. Если бы только этот проклятый телефон перестал трезвонить! Нина продолжала игнорировать звонки.
Одиночество ее не тревожило. Нина могла часами смотреть в окно, слушая общественное радио Би-би-си. Она наслаждалась уединением, часами, проведенными в огромной квартире, наслаждалась своей свободой. В детстве у нее не было собственного угла или своего шкафчика, все было общим. И ни секунды, чтобы побыть наедине с собой. Нина жаждала одиночества. Ей нравилось ездить в инвалидной коляске по пустынным комнатам и, лежа ночью в постели, слушать доносящиеся снизу голоса случайных прохожих или шелест автомобильных шин.
Вторжение в личную жизнь – так Нина называла про себя связанную с аукционом газетную шумиху и докучливые звонки последних дней – угрожало разрушить ее душевное спокойствие. После разговора с Дрю воспоминания о пережитом не оставляли ее. Даже сейчас Нина чувствовала, как они крадучись подбираются к ней, готовясь к очередному нападению. Она пыталась отвлечься Брамсом и видом, открывающимся из окна. Тщетно! Когда телефон вновь затрезвонил, ее терпению пришел конец.
Нина подкатила кресло-качалку к столику с мраморной столешницей и подняла трубку.
– Алло!
– Здравствуйте, миз Ревская! Это Дрю Брукс из «Беллера».
Нине очень хотелось повесить трубку, но она сдержалась и любезно спросила:
– Как поживаете?
– Хорошо. Спасибо. У нас тут возникло непредвиденное обстоятельство…
Сердце Нины замерло.
– Наш клиент, пожелавший остаться неизвестным, принес украшение, которое идеально подходит к вашим серьгам и браслету. Прибалтийский янтарь с вкраплениями. Оправа и клеймо идентичны вашим. Владелец утверждает, что его кулон не только изготовлен тем же ювелиром, но в прошлом составлял с вашими серьгами и браслетом один набор.
Нина затаила дыхание.
– Миз Ревская?
– Нина.
– Да, Нина. Наши оценщики изучили все три украшения и, хотя полной уверенности в подлинности кулона нет, считают, что идентичность оправы и клейма делают заявление его владельца вполне правдоподобным.
– А если оценщики ошибаются? – медленно выговаривая слова, спросила Нина.
– Ну, экспертиза драгоценностей – вообще сложное дело. Все слишком шатко, как у нас принято говорить. Цепочки с застежками легко поменять, и иногда ювелиры заменяют драгоценные камни в оправах. Мы собираемся отправить кулон в лабораторию. А вдруг это не прибалтийский янтарь, а подделка? Я звоню, чтобы узнать ваше мнение. Что вы знаете о происхождении этого набора? Понимаете, владелец кулона хочет выставить его на аукцион вместе с вашими украшениями. Это будет тоже пожертвованием. Невероятная удача, правда?
– Я ничем не могу вам помочь. У меня есть янтарный браслет и сережки к ним. Вот и все! Украшения довольно редкие, неординарные.
– Мы подумали, что, возможно, у вас когда-то был и кулон. Или вы хотя бы знаете, был ли он вообще.
– Не думаю. Я владею браслетом и серьгами с пятьдесят второго года. Я вывезла их из России.
– Оценщики выдвинули предположение, что эти драгоценности могли быть фамильными, передаваемыми из поколения в поколение. Возможно, их когда-то разделили.
Голос Нины зазвучал суше:
– Оценщикам виднее.
– С янтарем возникает масса проблем. Поскольку камни образуются естественным образом, без вмешательства ювелиров, почти невозможно доказать, что данный экземпляр был когда-то частью того или иного набора. Информация о некоторых особенно изысканных украшениях есть в архивах, но без даты и серийного номера найти ее невозможно.
Нина немного успокоилась.
– Я ничего не знаю.
– Хорошо. – Голос Дрю стал строже. – Я просто хотела убедиться, что вы ничего… не забыли.
Кровь прилила к щекам Нины.
– Я старая, но еще не впала в маразм!
– Нет-нет… Конечно, нет! Я имела в виду совсем другое.
– Вы, мисс Брукс, должны знать: балерины никогда ничего не забывают. Я помню каждый балет, каждое движение. Я прекрасно помню, как и при каких обстоятельствах ко мне попало то или иное украшение.
Конечно, физическая память, мускульная память не совсем то, на что намекала Дрю, но Нине очень уж хотелось поставить эту девчонку на место.
– Да, конечно. – Отрывистый вздох в трубке. – Все в порядке. Я просто надеялась, что вы что-то знаете. Если вдруг вы все же что-нибудь вспомните, пожалуйста, позвоните нам.
– Хорошо.
– А пока наши эксперты сделают все возможное, чтобы установить происхождение кулона и подтвердить или опровергнуть заявление его владельца. С такой оригинальной оправой это не так уж трудно. Если доказательства будут достаточно надежными, мы бы хотели включить кулон в каталог. Конечно, мы уведомим участников аукциона о том, что кулон только предположительно является частью набора…
Нина промолчала.
– Наши оценщики – высококлассные специалисты.
– Я не сомневаюсь в этом, но из собственного опыта знаю, что люди склонны… – она помедлила, подбирая нужное слово, – …ошибаться.
Секунду Дрю молчала, потом сказала:
– Это уникальное произведение ювелирного искусства, такое же уникальное, как ваши браслет и серьги. Они вполне могут оказаться из одного набора. Похожесть вкраплений просто ошеломляет. Я уверена, что ваши янтарные украшения привлекут внимание не только людей, влюбленных в драгоценности, но и серьезных коллекционеров. Это существенно повысит конкуренцию, что, в свою очередь, принесет куда больше денег в фонд… – Дрю помедлила, ожидая реакции со стороны Нины, и добавила: – К тому же владелец кулона желает сохранить анонимность. Это само по себе достаточно необычно и поможет привлечь внимание потенциальных покупателей и создать аукциону дополнительную рекламу. Больше людей – больше денег, которые будут перечислены в фонд…
Нина поняла, к чему клонит девушка.
– Да, вы правы, – сказала она устало. – До свидания.
Когда недовольный голос Нины Ревской наконец смолк, Дрю повесила трубку и глубоко вздохнула. Потом машинально стерла каплю кофе, застывшую на краешке кружки. Она прекрасно понимала, что глупо обижаться на клиента, но не могла успокоиться. Этот аукцион значил для нее больше, чем остальные. И дело не только в любви к балету. Дрю очень интересовало ее «русское происхождение», о котором она, в сущности, почти ничего не знала. Заинтересованность помогала ей не обращать внимания на то, что вся работа снова свалилась на ее плечи, а Ленора, как обычно, порхает вольной птицей. Не желая рисковать любимой работой, Дрю редко выражала свое недовольство вслух. Если отрешиться и посмотреть на происходящее с чуть иного угла зрения, раздражающие обстоятельства могут показаться даже забавными. Такой же подход, как оказалось, применим и в других жизненных обстоятельствах.
Проглядывая список дел на сегодня, она торопливо подчеркивала карандашом те из них, которые не должны были занять слишком много времени. Если не повезет, то на урегулирование некоторых из этих дел понадобятся недели. Экспертиза янтарных украшений была делом трудоемким и поэтапным. Справочник клейм русских ювелирных украшений, как и следовало ожидать, куда-то затерялся. Пришлось заказывать в библиотеке новый. Хотя Ленора утверждала, что приблизительная дата изготовления определена с высокой точностью, Дрю надеялась, что клейма помогут определить, из какой партии происходят эти украшения. Тогда, вполне возможно, она сможет доказать, что кулон и драгоценности Ревской первоначально составляли одно целое. Нет ничего лучше удовлетворения, которое испытываешь, разгадав сложную загадку. В мире и так слишком много неясного и неустойчивого.
Словно услышав мысли Дрю, Ленора склонилась над ней: волосы небрежно собраны на затылке в шиньон, две длинные обесцвеченные накладные пряди обрамляют лицо.
– Как дела у моего лейтенанта?
Год минул с того времени, как Дрю стала младшим компаньоном фирмы, а Ленора по привычке продолжала называть ее «мой лейтенант».
– Я только что дозвонилась Нине Ревской и сообщила ей о кулоне.
– Отлично.
Но Ленора уже отвернулась и с отсутствующим видом любовалась своим отражением в зеркале. Казалась, она даже не услышала ответа подчиненной. Впрочем, в глубине души Дрю не могла не восхищаться самообладанием начальницы, ее непринужденным поведением. Она любила наблюдать за Ленорой во время аукциона. Та двигалась быстро и плавно, мягким голосом, в котором угадывался акцент выпускницы частной британской школы, отдавала распоряжения, флиртовала с потенциальными покупателями, ловко манипулируя их страстью к коллекционированию, и те зачастую доводили сумму до заоблачных высот.
– Когда ты начнешь составлять сопроводительный текст? Мне бы хотелось увидеть, что ты сможешь накопать.
– Сейчас этим займусь.
На самом деле Дрю уже приступила к написанию заметок, которые вместе с краткой биографией Нины Ревской будут выпущены в виде брошюры, дополняющей каталог.
Развернувшись, Ленора поплыла, словно подгоняемая ветерком. Иронически улыбнувшись, Дрю отдала ей честь.
Когда четыре года назад она нашла эту работу, Ленора в шутку стала называть ее «мой лейтенант». Тогда ей не было еще и тридцати. Шло время. Дрю стукнуло тридцать два, и морщинки в уголках глаз уже не придавали ее улыбке прежнего очарования. В прошлом месяце с ее голосом что-то случилось. Он стал более глубоким, немного надтреснутым, словно нечто непонятное произошло с гортанью. Дрю совсем не понравилось подобное «возмужание» голоса. Недавно девушка за прилавком «Данкин Донатс» назвала ее «мэм». После этого Дрю прямиком направилась в универмаг «Нейман-Маркус» и купила там малюсенький тюбик лосьона для лица, который ее лучшая подруга Джен превозносила прямо-таки до небес. Прозрачная липкая жидкость обошлась Дрю в двадцать пять долларов. Впрочем, Джен разбиралась в косметике. Пару месяцев назад она втерла пахнущий жевательной резинкой крем в волосы Дрю, желая придать ее внешности «мягкости», сфотографировала подругу и, не спросив согласия, разместила ее анкету на сайте знакомств.
Дрю только посмеялась над хитростью подруги. В конце концов, Джен пыталась ей помочь. Своего жениха она тоже нашла на сайте знакомств. Дрю даже несколько раз сходила на свидания, скорее из интереса, чем с твердым намерением найти мужа. Ее единственная любовь оказалась эфемерной, наивной, сродни самообману. Хотя со времени развода прошло уже четыре года, только в последнее время Дрю начала избавляться от груза вины. Она все еще чувствовала душевный дискомфорт из-за того, что разбила Эрику сердце, но теперь считала свое поведение вполне обычным: многие люди совершают ошибки, после которых вынуждены рвать узы, которые поклялись перед алтарем хранить до конца жизни. Дрю не нравилось, что ее родители, хотя и жили теперь далеко, продолжали выказывать в отношении дочери какую-то мстительную жалость.
Помог и отъезд Эрика. После двух лет сердитого молчания и короткого периода полных негодования писем он по электронной почте уведомил свою бывшую, что полюбил другую. Не преминув заявить, что лишь временным помешательством можно объяснить тот факт, что Дрю развелась с ним, Эрик назвал свою новую подружку «уравновешенным человеком без причуд», которая «хорошо знает, что ей нужно от жизни». В прошлом месяце мать Дрю, которая, несмотря ни на что, осталась с бывшим зятем в хороших отношениях, проговорилась дочери, что Эрик сменил место работы и теперь переезжает в Сиэтл. Женщина, которая «хорошо знает, что ей нужно от жизни», едет вместе с ним.
Сейчас Дрю как никогда прежде замечала скоротечность времени. Она превратилась из девушки в женщину, даже не осознав, как это произошло. Мудрости за прошедшие годы не прибавилось, да и во всем остальном никаких перемен к лучшему. После переезда в Бостон Дрю поселилась в крошечной квартирке, расположенной в престижном жилом районе Бикон-Хилл. Подобно капелькам крови, вытекающей из небольшой ранки, квартплата увеличивалась медленно, но постоянно. При этом каждый год прибавлял новые треснувшие половицы, пятна на стенах и трещины на потолке. Только переехав в старинное здание, Дрю была счастлива начать все с чистого листа. В прошлом осталась их общая квартира в Хобокене, полная свадебных подарков. Среди них были огромные простыни, толстые полотенца египетского хлопка, ножи французской фирмы «Лагиоль» и даже кофеварка, которой они с Эриком так ни разу и не воспользовались. «Новая» мебель Дрю была далеко не новой и нуждалась в небольшом ремонте: поцарапанные колченогие стулья и стол, испачканный серой краской. На распродаже в гараже частного дома она купила перетянутый резинкой набор разнородных вилок, ложек и ножей. Она отказалась от телевизора и машины. Жизнь, которую вела теперь Дрю, убедила Эрика и других в том, что у нее не появилось другого мужчины, что она разрушила свой брак не из-за эгоизма или желания лучшей жизни. Время доказало, что она ни в ком не нуждается и способна довольствоваться малым. Дрю радовалась тому, что способна сама заменить перегоревший предохранитель. Чувство гордости вызывали у нее и скромная посуда, и книжный шкаф, выставленный за ненадобностью на тротуар и подобранный ею, и купленные на распродаже полотенца и бокалы для вина.
Джен считала, что подруга занимается самобичеванием, но Дрю действительно нравилось это непритязательное, спокойное существование. Человек, как она теперь понимала, нуждается в ограниченном количестве материальных благ, нескольких близких друзьях и одной страсти, причем эта страсть необязательно должна распространяться на другого человека. Въезжая, Дрю купила добротное покрывало темно-фиолетового цвета, рассчитанное на двуспальную кровать, хотя и не думала, что оно когда-нибудь пригодится. Дрю продолжала верить в настоящую любовь, но считала, что с ней ничего подобного больше не случится. В первые проведенные в Бостоне годы она приглашала привлекательных мужчин разделить тишину и одиночество ее квартиры, но потом перестала. Покрывало выгорело и стало пыльно-бордовым. Каждый раз, перестилая постель, Дрю напоминала себе, что неплохо было бы купить новое.
По правде говоря, она старалась держаться от людей подальше – во всяком случае, от большинства людей. Даже выйдя замуж, Дрю подспудно понимала, что не чувствует себя частью «команды», что она и Эрик – отнюдь не партнеры. У них было много общих друзей по колледжу, но после развода Дрю разорвала отношения почти со всеми. Иногда, проталкиваясь к свободному сиденью в вагоне метро, съедая ленч за узкой стойкой закусочной или бегая по утрам (два раза в неделю, за исключением зимнего периода) по Чарлз-стрит, Дрю ловила себя на мысли, что смотрит на окружающих как на чужаков, которых ей не суждено понять. Она и себя чувствовала незнакомкой, отделенной от окружающего мира и людей непробиваемой стеной.
Джен считала, что в ее теперешнем состоянии повинно то, что Дрю была единственным ребенком в семье, что она росла независимой, привыкшей жить сама по себе. Отсутствие братьев и сестер сделало ее замкнутой, и только с матерью она могла поддерживать доверительные отношения. Ее отец отличался молчаливостью. Лишь после того как Дрю окончила колледж и начала работать, отец заинтересовался ее судьбой, часто расспрашивал ее о делах, словно говорил не с дочерью, а со случайным знакомым – соседом за столиком в кафе или пассажиром в соседнем кресле самолета. Поэтому, как безапелляционно утверждала Джет, Дрю и не нуждается в общении.
«Возможно, она права», – поворачиваясь к экрану компьютера, подумала Дрю.
ВВЕДЕНИЕ
ИСТОРИЯ ПРОИСХОЖДЕНИЯ УКРАШЕНИЙ
Во времена, когда Нина Ревская танцевала в Большом театре, правительство ее страны завело дела на две трети населения. К моменту бегства балерины из СССР оно убило почти пять миллионов своих граждан. Для каждого нормального человека эта цифра кажется немыслимой. Вместе с другими вещами Ревская вывезла из Советского Союза произведения ювелирного искусства потрясающей красоты…
Дрю помедлила, собираясь с мыслями. По правде говоря, она не могла придумать, с чего начать. Дрю подозревала, что в заверениях Нины Ревской, что она ничего не знает о происхождении драгоценностей, мало правды. Смешно думать, что человек, хвастающийся своей памятью, тем, что помнит каждое па любого балета, ничего не знает. Дрю помнила, как повысился голос старушки, как звенело ее рокочущее «р» и свистели носовые гласные. (Впрочем, акцент Нины Ревской не был таким уж сильным, а ее английский язык отличался правильностью.) Ее нежелание разговаривать о кулоне озадачило Дрю. Не менее загадочным казалось неожиданное появление Григория Солодина.
Григорий заинтриговал Дрю. От него веяло какой-то тайной. Высокий стройный мужчина. Широкий задумчивый лоб. Печальные глаза. Густые, несколько растрепанные, словно у мальчишки, волосы. Даже сейчас перед глазами Дрю стояло его напряженное, резко очерченное лицо. Губы двигались медленно, словно с трудом выговаривая слова чужого языка. У Григория был легкий, трудно определимый акцент, во всяком случае не русский, – в этом она была уверена. Когда Дрю поинтересовалась, есть ли документы, которые могут подтвердить, что кулон раньше принадлежал Нине Ревской, он поджал губы, словно желая их прикусить. На скулах заходили желваки.
– Извините, но документов у меня нет.
Дрю привыкла к подобному поведению клиентов. Она любила загадки и тайны, связанные с работой. Кто смастерил это пианино? Кто написал этот портрет? Попадались и маленькие семейные тайны. Сестры, распродающие коллекцию флакончиков из-под духов покойного отца, рассказали диаметрально противоположные версии истории семьи. В коробке для сигар отца обнаружились коллекционные сигары. За нежеланием Григория Солодина объяснить, каким образом кулон попал в его руки, что-то стояло.
Старательно избегая многозначительных намеков, Дрю вежливо, но настойчиво задала мужчине интересующий ее вопрос, но в ответ услышала:
– У меня этот кулон всю жизнь. Определенные обстоятельства убедили меня в том, что когда-то он и янтарные украшения Нины Ревской составляли одно целое. Возможно, в прошлом она владела этим кулоном.
По мнению Дрю, Григорий никак не мог быть старше пятидесяти лет. Он гораздо младше Нины, человек другого поколения. За всем этим скрывалась какая-то тайна. Дрю подозревала, что этих двух людей объединяет не только русское происхождение и теперешнее место проживания. Вот только никто из них не хотел ей ничего рассказывать.
Если бы с Григорием разговаривала не она, а Ленора, то дело, вполне возможно, на этом и закончилось бы. Тайны не волновали ее начальницу. Ее привлекала внешняя сторона преуспевания: успешно проведенный аукцион, блистательное шоу, управление прибыльным бизнесом. Дрю, напротив, больше завораживали истории, которые она слушала, общаясь с клиентами – малоизвестной натурщицей, работавшей с Группой восьми [5]5
Группа восьми – одно из названий группы нью-йоркских художников-реалистов, творивших в первой четверти XX в.
[Закрыть], или джазовым музыкантом, владевшим трубой, на которой однажды играл Майлз Дэвис [6]6
Майлз Дэвис (1926–1991) – американский джазовый трубач и бэнд-лидер, оказавший огромное влияние на развитие джазовой музыки XX в.
[Закрыть].
Первоначально ювелирные изделия не особенно интересовали Дрю. Изучая в колледже историю искусств, она увлекалась живописью, графикой и даже мечтала стать смотрителем музея. Получив диплом, она работала некоторое время в галерее Челси и проходила практику в «Сотбиз» [7]7
«Сотбиз» – известный лондонский аукционный дом; продает предметы антиквариата, произведения современного искусства, старинные книги и т. д.
[Закрыть], пока не нашла более высокооплачиваемую работу. Работа в «Беллере» просто первой подвернулась под руку, когда брак распался и Дрю ужасно захотелось поскорее уехать из Нью-Йорка. Пересмотрев свои профессиональные амбиции в соответствии с новыми жизненными обстоятельствами, Дрю стала одним из экспертов «Антикварных гастролей» [8]8
«Антикварные гастроли» – популярная телепрограмма: антиквары-профессионалы разъезжают по стране и оценивают старинные предметы и произведения искусств.
[Закрыть]. Разъезжая по стране, она радостно сообщала хозяевам, что акварель, найденная ими на чердаке, стоит не меньше тысячи долларов. Через пять месяцев она получила повышение, став заместителем Леноры. Дрю снова пришлось приспосабливать свою мечту к действительности: она начала заниматься на курсе корреспондентского обучения по геммологии [9]9
Геммология – наука о самоцветах (драгоценных и поделочных камнях).
[Закрыть].
Единственной драгоценной вещью, которую Дрю носила, был гранатовый перстенек, купленный ею три года назад. Из-за небольшого изъяна в камне она оказалась единственной претенденткой и выиграла свой первый аукцион. На приобретение перстня Дрю истратила деньги, оставленные ей бабушкой. Гранат был маленький, округлой огранки, державшийся на кольце белого золота с помощью небольших крапанов. Дрю носила перстень на безымянном пальце правой руки как напоминание о покойной бабушке Рите, с которой она иногда мысленно «разговаривала». Бабушка оказалась единственным человеком, которого не шокировало желание Дрю развестись с Эриком. «Ты просто переросла свой брак», – заявила бабушка Рита. Она понимала и поддерживала внучку. А потом она умерла.
Иногда Дрю воображала, что «слышит», как бабушка разговаривает с ней. Она прекрасно помнила акцент старушки, а вот несколько выученных слов напрочь стерлись из памяти. Мама Дрю приплыла в Америку еще ребенком и сознательно разговаривала исключительно на английском. Со смертью бабушки Риты финский язык быстро выветрился из памяти ее внучки.
Оторвав взгляд от гранатового камня, Дрю вслух перечитала написанное:
– Введение. История происхождения украшений…
Нина Ревская отрицает, что кулон когда-либо принадлежал ей. Бывшая балерина и Григорий Солодин, очевидно, не виделись друг с другом или, по крайней мере, притворяются, что никогда не встречались.
Дрю очень заинтересовали отношения этих двух людей, точнее, связь между тремя янтарными украшениями. Если повезет, она сможет раскопать, что к чему.
Ухватившись за эту мысль, Дрю опустила пальцы на клавиатуру и напечатала: «Бриллианты, возможно, и лучшие друзья девушек, но в случае с Ниной Ревской…».
