Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)
Нина уставилась на Зою. Если Герш честно записывал свои мысли, то за это вполне могут посадить. Свихнувшаяся на патриотизме Зоя с ее коллекцией грампластинок с речами Сталина могла невзначай проговориться кому-то постороннему о дневнике. Но сейчас она очень расстроена. Конечно, это трудно – любить двух совершенно разных людей и пытаться верить обоим. Головная боль снова усилилась. А вдруг они не знают о Герше всего?
– Я уверена, все будет хорошо! – с неожиданным оптимизмом в голосе заявила Зоя.
Она казалась вполне искренней. Вот только несколько непрошеных слезинок сорвались с ее ресниц и скатились по щекам.
– Они ничего плохого ему не сделают. Я уверена в этом. Они ведь такие вежливые! Правда, оставили после себя беспорядок, но это неважно. Надеюсь, Гершу там будет неплохо.
– Тебе надо прилечь, – тихо и грустно сказал Виктор.
Нина не знала, жалеет ли она Зою или уже устала от переживаний.
– Я могу остаться здесь. Или уйти, если тебе надо побыть одной, – добавил Виктор.
– Не знаю, смогу ли заснуть, – произнесла Зоя. – Думаешь, они вернутся?
Она нагнулась и принялась собирать разбросанные по полу бумаги и книги.
– Вполне возможно, – вздохнул Виктор. – Муровцы могут захотеть удостовериться, что ничего не упустили.
– А что еще они могут здесь найти? Надо просмотреть то, что осталось. Кто знает…
– Я помогу тебе, – сказал Виктор.
– Хорошо, спасибо. Надеюсь, с Гершем все выяснится.
– Мне пора идти, – сказала Нина и многозначительно посмотрела на мужа, давая понять: «Надо рассказать обо всем Вере».
Несмотря на раннюю весну, воздух был теплым и свежим после дождя. Блеклое, словно слабая электрическая лампочка, солнце показалось из-за горизонта. Слышалось шуршание метел по булыжникам мостовой. «Дворничихи за работой, значит, сейчас около семи». Головная боль сжала ее череп, словно железный обруч. «Вам необходимо проследовать за нами в МУР. Разбирательство не займет много времени». В голове пульсировала боль. Нина не могла смотреть на солнце. Снег растаял. По обочинам дорог бежали ручейки, стекая в черные зевы водостоков. У гостиницы «Метрополь» мигало зелеными огнями такси, но Нине захотелось пройтись пешком. Она шла мимо магазинов с выставленными в витринах товарами, мимо стоящих на углах улиц киосков, мимо длинных жилых бараков. «Плохо… Плохо…» В одно мгновение мир стал враждебным. Нина начала замечать, что недавно заасфальтированные тротуары уже покрылись трещинами, а свежая краска облупилась, словно лак для ногтей «Косметического треста». Она повернула на бульвар возле своего старого дома. Толстая, молодая еще дворничиха, поливающая из шланга асфальт, забрызгала ей ноги.
«Как тот скотина-дворник… Все прогнило!»
Мокрые туфли громко хлюпали, когда Нина свернула в узкий переулок. Из ржавых водостоков текла грязная вода. Пахло сыростью. Всюду была грязь, так что Нине пришлось идти по положенным на земле крест-накрест доскам. Рабочие уже встали. Кто-то проветривает комнату. Кто-то моет окна. Она прошла мимо женщины, счищающей с булыжника грязь. От нее пахло карболкой. Уборка… Вода, бегущая по сточным трубам… Бледная белизна утра, медленно ползущая по балконам… «Вериных родителей тоже взяли весной…» Воспоминание вернулось внезапно, очень ясное и четкое. «Да, конечно. Массовые аресты происходят весной и осенью. Это сезонное явление, как овощи или… праздники».
Войдя в подъезд, Нина поднялась по лестнице. Смогла ли Вера заснуть этой ночью? Проснулась ли мама? Переводя дыхание, Нина готовилась сообщить им новость.
Весь остаток дня Дрю вспоминала прикосновение Григория к своему лицу. Ей очень хотелось позвонить Кейт или Джен и рассказать, как нежно его пальцы дотронулись до ее щеки…
Конечно, это смешно. У них деловые отношения. Григорий старше ее лет на двадцать! В его прикосновении чувствовалась сила. И дело не только в прикосновении. Его глаза смеялись, но смеялись как-то грустно. В глазах этого мужчины, думала Дрю, отражается его жизненный опыт, в котором радостное и грустное настолько переплелось, что стало неотделимо одно от другого. Какая глубина грусти! Какая глубина знания жизни!
– Его глаза были полны жизни, – часто повторяла бабушка Рита, вспоминая своего первого мужа Трофима.
То же самое Дрю могла сказать и о глазах Григория Солодина. Он так смутился и огорчился, когда она отпрянула. И неудивительно!
Жаль, что ей не с кем поделиться. Джен начнет задавать сотни дотошных вопросов вроде «Как ты можешь абсолютно, на все сто процентов быть уверена, что он не женат?». А Кейт первым делом ужаснется из-за их разницы в возрасте. Не говоря уже о том, что их связывают деловые отношения, которые продлятся до аукциона… еще три недели… Ей надо успокоиться. А еще надо дать Григорию понять, что она не обиделась на него за этот поступок. Она доверяет ему, но в то же время боится своих чувств.
Некоторое время Дрю бездельничала, занимаясь самокопанием. Подумать только, после стольких лет она влюбилась. И в кого? В самого неподходящего кандидата на влюбленность! Прямо как бабушка Рита в Трофима. Она едва сдержала смех и посмотрела на гранатовый перстенек на пальце. Бабушка поняла бы ее. Вспоминая историю бабушкиной любви, Дрю приняла решение.
Подумав еще немного, что сказать, она подняла трубку телефона и набрала номер Григория Солодина.
– Извините… Я думал… – прервав ее, начал он извиняться.
– Пустяки. – Дрю надеялась, что голос ее не дрожит. – Не стоит извиняться. Я просто не хочу нарушать деловую этику.
– Конечно, конечно. Извините.
– Я звоню по другому поводу. Это не связано со случившимся.
Только сейчас Дрю поняла, что, позвонив из своего офиса в «Беллере», она уже нарушила деловой этикет. Никаких личных дел в рабочее время.
– У меня есть записи, которые я хочу прочесть. Небольшой дневник, всего несколько страниц, но он написан на русском языке. Он принадлежал моему деду по материнской линии. После смерти бабушки он хранится у мамы. Она тоже не знает русского языка…
Дрю удивляло то, что ее мать даже не поинтересовалась содержанием дневника своего отца. Возможно, причиной тому был страх, что человек, обращающийся напрямую с пожелтевших страниц к своим потомкам, не будет походить на тот привлекательный образ, который создала Рита. Дрю этого тоже опасалась.
– Я с радостью на него взгляну, – сказал Григорий. И тут же добавил: – Если вы примете мою помощь.
– Большое спасибо.
Григорий казался обрадованным, хотя и немного удивленным ее неожиданной просьбой.
– Правда, если почерк неразборчивый, от меня будет мало толку. Во всяком случае, я рад сделать все, что смогу.
Дрю сказала, что попросит мать прислать ей дневник.
– Я иногда представляю, как покажу его своим будущим детям… – Только произнеся эти слова, Дрю осознала, что еще не рассталась с надеждой завести семью. – И перескажу его содержание, как моя бабушка рассказывала мне о дедушке.
– Вы были очень близки с бабушкой?
– Да. Мы в определенном смысле родственные души. Я до сих пор каждый день ее вспоминаю. – Помолчав немного, она добавила: – Жаль, что я не могу с ней сейчас поговорить… посоветоваться…
– Дрю! Я… – почему-то переходя на шепот, сказал Григорий. Потом глубоко вздохнул и, казалось, задумался.
Внезапно Дрю охватил страх: «Что он сейчас скажет?».
– Письма, которые я показал вам сегодня, тоже семейные документы, как и дневник вашего деда.
– Семейные документы?
Мысли Дрю беспокойно заметались. Какая связь между дневником ее деда и этими письмами?
– Понимаете, – помолчав, сказал Григорий, – мой интерес к Виктору Ельсину и его поэзии проистекает от семейного родства. У меня есть и другие документы и фотографии. Хотите их увидеть?
Он говорил все медленнее и тише. Дрю уже поняла, что Григорию трудно рассказывать об этом, и поспешила ему на помощь.
– Конечно, – услышала она собственный голос.
– Хорошо, – совсем тихо сказал Григорий.
Прохладным весенним днем Нина и Зоя стояли в длинной очереди перед приемной МУРа на Петровке. Герш не вернулся, и надо было выяснить, где он содержится. Единственное, что удалось узнать Зое, это то, что ее мужа арестовали за антисоветскую деятельность. Об этом рассказал Нине Виктор. Зоя надеялась, что сегодня им удастся узнать больше. Приемная открывалась в половине одиннадцатого, но она заняла очередь еще в пять утра, надеясь, что так дело пойдет быстрее. К часу дня, когда Нина присоединилась к ней, на тротуаре выстроилась очередь из сотен людей.
Небо заволокло серыми тучами. Без солнечного света стало еще прохладнее. Нина принесла Зое ситро и печенье, которое та с жадностью съела.
– Большое спасибо, что составила мне компанию, – сказала Зоя. – Я такая измотанная. Перед твоим приходом я почти заснула стоя. Я не люблю вставать рано, ты знаешь, но вчера пришла в семь утра и простояла восемь часов. Когда подошла моя очередь, женщина в окошке заявила, что прием окончен. Мне надо всего лишь узнать, где Герш.
Наконец Нина убедилась, что Зоя по-настоящему любит Аарона.
В воздухе витал неуловимо знакомый запах, но Нина так и не смогла понять, что он ей напоминает. Люди сзади напирали, пытаясь таким образом добиться, чтобы очередь двигалась. Первый раз, получив толчок в спину, Нина подумала, что ее узнали, что это какой-нибудь поклонник. Но ничего не произошло. Она повязалась платком так, что стала почти неузнаваемой.
– По крайней мере, я потратила время с толком, – сказала Зоя. – Я написала письмо. – Она вытащила из сумки лист бумаги и ручку. – Поможешь мне?
– Боюсь, я не…
– «Дорогой товарищ Сталин!» Как тебе это? Не слишком ли фамильярно? – Зоя что-то дописала, а потом продолжила спокойным, преисполненным гордости голосом: – «Дорогой Иосиф Виссарионович!» Лучше, правда? Не так официально. «Дорогой Иосиф Виссарионович! Я пишу Вам по срочному делу, имеющему касательство к моему мужу, уважаемому музыканту и композитору Аарону Герштейну. Я занимаю активную гражданскую позицию и являюсь членом ВКП (б) с 1947 года. Я родилась в Москве и изучала историю партии в Институте красной профессуры. После окончания учебы я работала на государственной службе – сначала в Комиссии вспомоществования ученым, а затем в Комитете по высшему образованию города Москвы. Сейчас я занимаюсь организацией лекций…»
Нина слушала, как Зоя подробно перечисляет образовательные и профессиональные достижения Герша, которые должны были подчеркнуть высокий патриотизм ее мужа. Иногда она останавливалась и спрашивала у Нины совета. Ее голос звучал искренне и возвышенно. Нине вспомнились письма, которые в детстве они с одноклассниками писали председателю Верховного Совета СССР Калинину: «Здравствуйте, дедушка Михаил!» Потом шло восторженное описание их школьной жизни. Заканчивались письма просьбой: «Передайте наши наилучшие пожелания дедушке Сталину и другим товарищам». Такая вот чистая вера! Теперь она казалась Нине глупым ребячеством.
– «Несмотря на много лет честного служения стране, несмотря на тяжелый труд в качестве преподавателя и композитора, мой муж был арестован по пятьдесят шестой статье. Я с полной уверенностью могу сказать, что он ничего противозаконного не говорил и не делал. Он не имеет ни малейшего отношения к контрреволюционной агитации, не читает ничего запрещенного и не является членом антисоветской организации».
– А ты уверена, что все знаешь? – мягко спросила Нина. Она знала, как опасно даже подумать о подобном.
– Я его жена. Я знаю.
Нина рассердилась. Она хотела спросить: «А ты знаешь, что он встречается с Верой?» – но, глубоко вздохнув, сдержалась.
– Единственное, чего я не знаю, касается его семьи… Я ничего о них не знаю. Герш говорил, что все его родные умерли. Я не удивлюсь, если они были… ну… классовыми врагами. В общем, ты поняла… Если даже и так, то сын за отца не отвечает. Это новый мир… Кстати, неплохое выражение.
Зоя отвлеклась, записывая что-то на бумаге.
Репетиционные комнаты в Большом театре… Этот запах напоминал Нине запах человеческого пота, царящий в репетиционных.
– «Уверяю вас, – читала дальше Зоя, – мой муж, как и я, живет лишь ради борьбы за наше новое общество. С детства нас учили быть верными и честными…»
– Извините, гражданка… – Почти беззубая старуха тянула Нину за рукав. – Какая это очередь?
Опять ее первой мыслью было «Меня узнали!». Она и Зоя заметно выделялись среди стоящих в очереди людей дорогими пальто и обувью.
– Это очередь в информаторскую или для передачи посылок?
Из-за недостатка зубов слова ее звучали немного странно.
– Информаторская. Вам надо туда, – махнув рукой, отрывисто ответила Зоя.
– Спасибо, гражданка.
Старуха зашаркала прочь, и Нина увидела, что ее туфли совсем изношены.
– Где я остановилась? А-а, вот… «С детства нас учили быть верными и честными, готовыми отдать жизнь в борьбе с врагами социализма. Мой муж верно служит идеалам Октябрьской революции…»
Дальше Зоя перечисляла главные музыкальные сочинения и одержанные Гершем награды… Возможно, Нине и Виктору тоже следует написать письмо. Опасность заключалась в том, что их могли обвинить в «утрате классовой бдительности»… А старуха в стоптанных туфлях… Кто напишет письмо для нее?
Зоино письмо было длинным. Только в конце третьего листа говорилось:
– «Благодарю Вас, товарищ Сталин, за внимание к моему письму. Обещаю и впредь оставаться преданным бойцом нашей великой партии, продолжать неутомимо работать ради победы всемирной рабоче-крестьянской революции…»
Зоя кивнула головой, давая понять, что закончила.
– Хорошее письмо, – сказала Нина, мысленно желая себе больше оптимизма.
– Посмотрим, – устало вздохнула Зоя. – Спасибо, что помогаешь мне. Я тебе очень признательна.
Нина почувствовала себя виноватой. Она совсем не думала о Зое. Единственное, что ей нужно, – это сообщить Вере все, что она сможет узнать о судьбе Герша. Как странно, если вдуматься! Все люди в этой очереди думают об одном и том же. Их близких арестовали, и, подобно Зое, они даже не знают, где те сейчас находятся. По реакции отходивших от окошка было видно, отправлен близкий им человек по этапу или все еще в тюрьме. Те, кому не повезло, плакали или понуро становились в хвост другой очереди, чтобы узнать, в какой лагерь отправили их близких.
Наконец подошла Зоина очередь.
– Да, он здесь, – почти радостным голосом, словно билетерша в кинотеатре, заявила женщина в окошке. – Приговор: десять лет с правом переписки. Его пока еще не перевели в другое место.
Когда Нина сообщила эту новость Вере, та заявила:
– Это лучше, чем без права переписки. Если «без», то Герша можно было бы считать покойником.
Лицо ее опухло от слез, вокруг покрасневших глаз появились темные круги.
– С чего ты так решила?
– Без права переписки они могут сделать с человеком все, что заблагорассудится. Даже убить. Никто ведь не знает, что с человеком, если он не имеет права писать письма. А с правом переписки родные знают, что с ним происходит.
Нина удивилась. Откуда Вере все это известно? Или судьба родителей так повлияла на нее? Точно. Если бы что-то подобное случилось с Нининой матерью, она бы тоже знала намного больше о ГУЛАГе. Наверняка ее подруга куда лучше разбирается во всем этом.
– Когда они собираются отправить Герша по этапу?
– Я не знаю. Но утром он был еще в тюрьме.
– Тогда я смогу передать ему посылку.
Вера подошла к маленькому столику и откинула крышку палехской шкатулки. Взяв оттуда деньги, она нашла чистый носовой платок и завернула их.
– Надо купить ему носки и нижнее белье… А еще репчатого лука. Я боюсь, что Герш заболеет цингой.
Она говорила по-деловому, как Зоя.
На передачу посылки Гершу ей понадобилось два дня.
– Видела бы ты все это! – рассказывала она Нине. – Тюремщики открывают посылки и вытаскивают оттуда все. Берут каждую вещь в отдельности и осматривают ее на свету, словно это какая-нибудь редкость. Один даже попробовал мой лук на вкус, как будто я торгую на рынке, а он покупатель. – Вера невесело засмеялась. – Я засунула письмо в носок, но его нашли и начали на меня орать: «Что вы себе позволяете?!» Крик привлек внимание всех. Я сказала, что сделала это всего лишь для того, чтобы письмо не затерялось. Тогда та баба, что его нашла, заявила: «Мы должны его прочесть. А вдруг в нем содержится запрещенная информация». Нина, я очень волнуюсь за Герша. Что они там с ним делают?
– А что было в письме?
– Я написала, что люблю его и что мы будем добиваться его освобождения. Есть же люди, способные ему помочь.
Вера не смотрела подруге в глаза, и Нина усомнилась в искренности ее оптимизма.
Григорий договорился встретиться с Дрю завтра после работы в своем кабинете. Так, решил он, ей будет спокойнее: и от начальства подальше, и присутствие коллег гарантирует, что Григорий будет вести себя в рамках деловой этики и снова не поставит и ее, и себя в щекотливое положение. На пять часов назначено собрание секции азиатских языков, и кафедра будет просто кишеть преподавателями.
Тревога не оставляла его. Слишком уж многое нафантазировал он после звонка Дрю. Стоило ли воспринимать ее личную просьбу как своеобразную оливковую ветвь, символизирующую то, что она не собирается подавать на него в суд за сексуальные домогательства? А вдруг это изощренная ловушка? Вдруг Дрю хочет, чтобы он почувствовал себя полным идиотом за тот всплеск эмоций? Нет, вряд ли. В таком случае между ними и в самом деле что-то возникает…
Словно приветствуя приход весны, Дрю пришла в нарядном светло-желтом плаще.
Прямо с порога, не дав Григорию даже поблагодарить ее за приход, Дрю выпалила:
– Я сравнила письмо и стихотворение и, кажется, понимаю, о чем вы говорили прошлый раз. Описания леса и янтаря…
– Идентичны.
– Ну… Очень похожи. Та же самая образность.
– Хорошо. Я вот подумал… Надеюсь, это прольет свет.
Григорий достал фотографии. Можно было, конечно, показать ей свидетельство о рождении, но оно хранилось в сейфе. Еще ему хотелось рассказать Дрю о своих родителях, о виниловой сумочке, принадлежавшей его биологической матери, но он никак не мог на это решиться.
– Можно взглянуть на фотографии?
Григория охватила паника. Показать эти снимки Дрю означало в определенном смысле сделать гадость Нине Ревской, причем сделать исподтишка. Это подлость.
«Нет, не подлость, – решил он. – Поскольку она отрицает, что содержимое сумочки когда-то принадлежало ей, фотографии являются всего лишь реликвиями».
Дрю осторожно держала снимки тонкими ухоженными пальцами. Обе фотографии были немного помяты, согнуты по уголкам, но не потеряли четкости изображения. На первой две пары сидели на диване. Лица – счастливые, довольные.
– Это ведь Нина Ревская? – спросила Дрю. – Какая элегантная женщина! Она не особо изменилась. Ее лицо постарело, конечно, и… посуровело. А это ее муж?
– Да. Это Виктор Ельсин.
Мужчина выглядел человеком сильным духом, смелым и веселым. Он сидел в углу дивана, небрежно зажав в пальцах сигарету. Рядом с ним – Нина Ревская. По сравнению с мужем она смотрелась слишком уж по-светски: плечи расправлены, шея выпрямлена, в улыбке – легкое лукавство.
На другом конце дивана сидел мужчина, которого Григорий благодаря счастливой случайности смог идентифицировать как Аарона Герштейна. Небольшая косоглазость помогла в этом.
– А это его друг, выдающийся композитор.
В поисках сведений, которые были доступны, о судьбе Виктора Ельсина, Григорий еще в первый год своих студенческих исследований пришел к выводу, что арест поэта каким-то образом связан с арестом Герштейна. Читая о советском композиторе, он узнал в нем человека на фотографии.
– Его долго травили.
– Преследовали? За что?
– Обыкновенный антисемитизм. После образования в сорок восьмом году государства Израиль Сталин решил, что у него появился новый враг. Он старел, паранойя прогрессировала, а Израиль был союзником Соединенных Штатов. Поэтому он развернул в стране кампанию антисемитизма. В результате пострадали такие люди, как Герштейн.
На фотографии мужчина улыбался. Рядом, прижимаясь к нему, сидела красивая женщина с большими темными глазами. Григорий потратил много времени на поиски, прежде чем догадался, кто она. Только после кропотливых исследований он узнал, что Герштейн был женат на партийной активистке, сотруднице отдела образования города Москвы.
Дрю как зачарованная не могла оторвать взгляда от фотографии.
– Изумительно! – наконец сказала она. – В этой фотографии – столько жизни! Кажется, что эти люди еще среди нас. Посмотрите на их лица. Они любят друг друга.
На ее лице появилось грустное, даже суровое выражение.
– Вскоре после того как сделали этот снимок, обоих мужчин арестовали. Через год, самое большее через два, – чувствуя себя «убийцей оптимизма», сказал Григорий.
– А Нина Ревская сбежала из страны, – кивнула головой Дрю. – Что стало с женой Герштейна? Вы знаете?
– Нет. Но, скорее всего, ее тоже объявили врагом народа.
Дрю тяжело вздохнула. Она все еще не могла отвести глаз от фотографии.
– Она была очень красивой.
Григорий не сдержался и сказал, что женщина со снимка очень похожа на Дрю.
– Спасибо за комплимент.
Ее глаза светились радостью. Дрю хотелось сказать ему что-нибудь приятное в ответ, но вместо этого она посмотрела на другую фотографию.
Снимали на природе, похоже на даче. На фотографии были запечатлены Нина Ревская, Виктор Ельсин и еще одна женщина. Нина и Виктор выглядели куда серьезнее, чем на первом фото. В их позах читалось напряжение. Глаза усталые, а под ними – синева. Худая длинношеяя женщина рядом с ними, напротив, улыбалась беззаботной улыбкой. Когда-то на фотографии был и четвертый человек, мужчина, но его отрезали ножницами. Осталась только часть руки.
– Кто-то решил, что он лишний, – сказала Дрю.
– Да. Возможно, фотография не помещалась в рамку.
– А вы знаете, кто эта женщина?
– Нет.
Григорий просмотрел сотни фотографий, имеющих отношение к Ельсину и Ревской, но так и не смог найти на них эту женщину.
Дрю внимательно разглядывала снимок.
– Известно, что с ним стало?
– Виктора Ельсина направили в Воркутинский лагерь, где он спустя несколько лет умер. Страшная судьба.
Взглянув на снимок, женщина спросила:
– Откуда у вас эти фотографии? Ваша семья каким-то образом связана с этими людьми?
Григорий произнес заранее подготовленный ответ:
– Длинная история. Много лет назад ко мне в руки попала женская сумка с фотографиями и письмами, которые я вам показывал. – Помедлив, он добавил: – А еще там был янтарный кулон.
– А кому принадлежала сумка?
Он хотел сказать: «Балерине, моей биологической матери», но не посмел. Почему? Сказав Дрю правду, он бы полностью открылся перед ней. Глупо думать, что можно вот так просто выложить все.
– Одному моему родственнику, – злясь на себя за трусость, сказал Григорий. – Его усыновили. Он говорил, что ему сказали, будто бы его биологическая мать балерина умерла.
Глаза Дрю широко распахнулись, а рот слегка приоткрылся.
– Вы думаете… его биологическая мать… балерина.
Григорий почти читал ее мысли.
– Вот почему вы хотели показать Нине Ревской эти бумаги?
– Да. Хотел.
Дрю еще немного подумала.
– А если я покажу их Ревской?
– Согласен. Вам может повезти больше, чем мне. Но, Дрю, поймите меня правильно… Я показал эти фотографии не для того, чтобы вы помогли мне. Надеюсь, вы понимаете. Я рассказал вам о них только потому, что чувствую, что могу вам довериться. Я хочу, чтобы вы знали об их существовании и причине, почему они оказались у меня. – Григорий чувствовал себя неуверенно. – Я подумал, что, поскольку вы подготавливаете аукцион, для вас эта информация будет представлять определенный интерес.
В глазах Дрю застыл немой вопрос. Она явно о чем-то раздумывала.
«Почему бы не сказать ей, кем на самом деле был усыновленный ребенок?»
Но нет, пока не надо.
– Почему я выставил кулон на аукцион…
Григорий начал свой рассказ с ноября, припадавшего на вторую годовщину смерти Кристины. Помимо воли его рассказ превратился в исповедь убитого горем вдовца, который, как оказалось, любил свою жену больше, чем думал при ее жизни. Ведь брак нивелирует чувства, а долгий брак неизбежно имеет свои взлеты и падения. Он говорил о постепенном увядании Кристины, о том, как менялось ее лицо, утрачивая дорогие черты. Все это время Дрю сидела неподвижно, сохраняя на лице бесстрастное выражение. Григорий рассказал о печали, которую испытывал после смерти приемных родителей. Он пронес ее через всю жизнь, и вот теперь Кристина. Только похоронив ее, Григорий в полной мере осознал, насколько важны семейные связи, какое огромное значение имеет любовь в жизни. А она коротка, поэтому Григорий решил действовать. Нина Ревская была еще жива, и…
– Я написал ей письмо и вложил в конверт фотографию кулона. Он уникален. Такого нет больше нигде в целом свете, и я не сомневался, что Ревская его узнает.
– А вместо ответа, – Дрю печально кивнула головой, – она выставила свои драгоценности на аукцион. Сочувствую.
Она произнесла это так искренне, что Григорий был ужасно растроган.
В дверь постучали, и появилась Эвелина.
– День добрый! Мы тут собрались перекусить…
Дрю перевела глаза на вошедшую, пытаясь понять, кто перед ней.
– Извини, – сказала Эвелина. – Я вижу, у тебя студентка. Зайди ко мне в кабинет, когда закончишь.
На лице Дрю была легкая растерянность. Не узнав ее, Эвелина повернулась и вышла. Сердце Григория учащенно забилось.
Он услышал из коридора голос Карлы:
– Эвелина! Не могла бы ты подписать эти бумаги?
Григорий нахмурился. Все выглядело не очень хорошо. Дрю встала и застегнула пальто.
– Можно мне их взять? – спросила она о фотографиях.
Ее тон был сухим, деловым.
– Да, – избегая ее взгляда, ответил Григорий.
– Могу я показать фото Нине Ревской?
– Можете.
– А письма?
Он кивнул, внимательно глядя, как Дрю кладет фотографии к себе в сумку.
– Не волнуйтесь, – таким же деловым тоном заявила она. – Я не буду давить на нее: просто предложу взглянуть, а там посмотрим. Может, из этого что-то и получится.
На сердце у Григория было тяжело.
– Я на многое и не рассчитываю. У Ревской наверняка есть веские причины игнорировать все, связанное с кулоном. Не думаю, что с вами она будет любезнее, чем со мной.
Дрю стояла слишком близко, и эта близость его нервировала.
– Кто знает, возможно, все наши старания ни к чему не приведут, – сказал он.
– А может, как раз наоборот.
Дрю смотрела ему прямо в глаза, и взгляд этот был таким же, как тогда, когда он держал ее руку в своей, когда прикасался к ее щеке.
Григорий решил вести себя осмотрительно и с кажущимся спокойствием протянул руку для рукопожатия. Пожав его руку, Дрю секунду помедлила и попрощалась.
Из коридора донесся голос Карлы, спрашивающей у Эвелины, где она сделала такую сногсшибательную прическу.
Внезапно Дрю подошла к нему вплотную, ее темные глаза стали просто огромными. Григорий обнял ее, и Дрю прижалась к нему. У него вырвалось приглушенное восклицание, похожее на стон.
В коридоре Эвелина сказала что-то, из-за чего Карла рассмеялась.
Дрю отступила назад, кивнула ему и быстро вышла за дверь.
Дни ожидания непомерно длинны.
После перевода Герша в лагерь Виктор и Нина частенько наведывались к Зое, которая решила не съезжать с квартиры мужа. От нее они узнавали последние новости.
Герша поместили в психиатрический реабилитационный лагерь, расположенный в Московской области. Зоя считала, что в этом заслуга ее эпистолярного таланта.
– Вполне приличное заведение, – делилась она впечатлениями после первой поездки туда. – Производит прекрасное впечатление, очень прогрессивные методы лечения.
– Почему его посадили в психиатрическую лечебницу? – спросила Нина. – Я не понимаю.
– Главврач сказал мне, что в его дневниках были какие-то записи об импрессионистах и Пикассо. Бедный Герш! Он просто запутался. Его надо перевоспитать. Вот и все. Место вполне приличное.
Лицо Виктора оставалось безучастным. Нина попыталась переубедить Зою. Почему преступлением считается писать об импрессионистах и Пикассо? Почему за такие пустяки отправляют в психушку?
– У меня и другая новость, – смущенно улыбаясь, сказала Зоя. Не дождавшись вопросов, она добавила: – Приговор уменьшили до пяти лет.
– Чудесно! – воскликнул Виктор. – Так скоро!
Чудесно?!Нина не согласилась. Толькопять лет жидкой каши по утрам, миски супа в полдень и хлеба с водой на ночь. Мама говорила, что так питался Нинин дядя, пока сидел в тюрьме. Ему тоже уменьшили срок. Распространенная уловка, в результате которой заключенный и его семья скорее благодарны власти, чем убиты горем или рассержены. В случае с дядей хватило и уменьшенного срока. Он так и не дожил до освобождения.
– Хорошее место этот реабилитационный лагерь. Серьезно. У главврача – научная степень по психиатрии. Вся система там служит на благо пациента. Бедный Герш! Мне следовало раньше заметить симптомы болезни. Его взгляды с самого начала были довольно неадекватными, только я не понимала, что с ним происходит. Ничего. Его там вылечат.
«Она не верит тому, что говорит, – убеждала себя Нина. – Она притворяется. Точно-точно. Это словно спектакль, словно танец, который каждый из нас должен исполнять, тщательно подбирая правильные слова».
Казалось, Зоя и впрямь не понимала того, что для Нины с каждым прожитым днем становилось все яснее и яснее: арест и приговор Герша – это страшная, отвратительная шутка.
Спустя нескольких недель Нина, вернувшись после репетиции домой, застала Мадам за столом. На этот раз старуха не пересчитывала, как обычно, столовое серебро, а склонилась над открытой картонной коробкой. Внутри находились драгоценности – большие кусочки янтаря, оправленные в золото, словно конфеты в «золотой» фольге. Три украшения: кулон, серьги и браслет. Нине захотелось дотронуться до них, почувствовать их тяжесть на ладони.
Мадам улыбнулась.
– Их надо протереть.
– Ваши? Откуда они у вас?
Мадам постоянно жаловалась, что во время революции у нее украли почти все драгоценности. Единственно, что осталось, – жемчужное ожерелье, серьги и черепаховый гребешок, украшенный бриллиантами.
– Виктор принес.
– Виктор?
Нина склонилась поближе. Внутри янтарного камешка что-то было. Присмотревшись, она разглядела крошечных насекомых.
– Возьми мой лорнет, – протягивая украшение невестке, сказала Мадам.
При увеличении ясно стали видны малюсенькие крылья. Нина наставила лорнет на браслет. И там насекомые. Крошечная муха. А это какая-то моль. Тельце покрыто пушком. Крыльца настолько прозрачные, что почти не видны.
– Виктор их принес? – переспросила Нина.
Большую часть времени муж проводил в Переделкино на даче, отдыхал и работал. Нина надеялась, что перемена обстановки его немного взбодрит. После ареста Герша Виктор ходил мрачнее грозовой тучи и много пил. Она его не попрекала, но очень волновалась.
