Текст книги "В память о тебе"

Автор книги: Дафна Калотай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

– На фотографии – Вера Бородина, – сказала Дрю голосом, не допускающим возражений. – Так вы думаете, что сумка принадлежала ей?

– Нет, – сердито отрезал Григорий. – Тогда бы это значило… – Он запутался. – Извините. Все это сбивает меня с толку.

– Допустим, Герштейн подарил кулон Вере Бородиной. Значит, сумка с вещами ее, а не Нины Ревской. Из этого следует, что и письма писались Вере.

Григорий помнил, что, передавая ему сумочку, Катя упомянула, что его мать была балериной.

– Но стихи… – Он зажмурился. – Мне надо подумать.

– Похоже, вам следует еще раз заняться письмами, проверить, не мог ли Герштейн быть их автором, – не выражая ни малейшего разочарования, предложила Дрю. – А я позвоню Нине Ревской на случай, если она знает о семейных связях между Ельсиными и Герштейнами. Но вряд ли. Как насчет того, что Вера Бородина, в свою очередь, отдала драгоценности на хранение Нине?

Григорий еле сдерживался.

– Извините, но мне надо выйти на свежий воздух.

– Вам нехорошо?

– Немного.

На лице Дрю были написаны беспокойство и крайнее удивление.

Григорий встал и направился к двери.

Еле добравшись на трясущихся ногах домой, Нина застала Мадам спящей на стуле. Голову старуха положила на стол и громко храпела. Лола спокойно сидела на ее собранных в тугой узел волосах и клевала черепаховый гребень.

«Сидела здесь такая довольная. Виктор купил их. Это, должно быть, сюрприз.А в улыбке – злоба».

Нина зашла за своим дорожным чемоданом.

«Такая у меня судьба, – сказала она себе. – Другого выхода нет».

Она побудет пока в театре, а оттуда на машине поедет прямо в аэропорт. А потом… Ее била нервная дрожь.

Они найдут тебя и переломают ноги…

Она сможет. Другие ведь смогли. За большие деньги, за крупные взятки доступно все. А ума ей не занимать. Нина открыла шкатулку, в которой хранила драгоценности, вдела изумрудные серьги в уши, а золотые часики нацепила на руку.

Потом взглянула на Мадам, чтобы удостовериться, что старуха не проснулась. Это ее вина. Свекровь виновата в том, что Виктор вернулся к своим старым привычкам. Это она настроила его против Нины.

Уехать из страны… Больше никогда не видеть этих людей…

Подаренную на свадьбу брошь и алмазные серьги она спрятала в косметичке, в маленькой баночке с охлаждающим кремом, янтарные украшения и маленькую малахитовую шкатулку засунула в шерстяные носки толстой вязки, которые бросила в чемодан.

Лола молча наблюдала за ней, поклевывая усеянный крошечными бриллиантами черепаховый гребень. «Спасибо за подсказку!» Нина подошла к столу и вынула гребешок из волос свекрови. Пригодится.

Лола вскрикнула:

– S'il vous plait!

Осколок прошлого.

Мадам не подняла головы, продолжая громко храпеть. Вдруг Нине в голову пришла одна мысль…

Никогда не трогай мои волосы!

И она принялась терпеливо раскручивать узел прядь за прядью. Большого труда на это не требовалось. Сначала Нина нашла один камень, потом другой… Почему она додумалась до этого только сейчас?

Вскоре у нее на ладони лежало пять драгоценных камней. Один – очень крупный. Мадам захрапела громче прежнего. Нина взяла себе три, похожих на алмазы. Один из камней имел форму слезы, другой отличался желтоватым оттенком. Она засунула бриллианты себе под одежду, о большей конспирации будет время подумать позже. Два оставшихся камня она положила на стол перед Мадам.

Надев пальто, Нина схватила чемодан и сумку с балетными принадлежностями. Теперь в Большой, а оттуда на машине в аэропорт.

– Почему вы спрашиваете меня об этом? – поинтересовалась Нина.

Телефонная трубка казалась сегодня особенно тяжелой. Ее вес давил на каждый сустав.

– Потому что в тысяча восемьсот восемьдесят втором году Авраам Шломович Герштейн купил в Москве янтарный кулон, браслет и серьги, по описанию идентичные тем, что выставлены сейчас на аукцион. В наборе, кроме того, значились брошь и заколка для волос. – Голос Дрю слегка дрожал от внутреннего напряжения. – Если одного из предков вашего мужа звали Герштейн, мы с полной уверенностью можем сказать, что ваши янтарные украшения и кулон первоначально входили в один ювелирный набор.

В ушах Нины раздалось назойливое жужжание.

– Гэ-е-эр-ша-тэ-э-й-эн, – по буквам медленно произнесла Дрю, словно считала Нину умственно отсталой.

Дал ли Герш украшения Виктору, или тот купил их у приятеля? Нина до сих пор помнила, как довольно улыбалась Мадам, шепча «Виктор хотел спрятать их в моей комнате»; помнила притворное смущение старухи, которая выбалтывала чужой секрет. А что, если Виктор не прятал эти украшения от Нины, а просто взял их на хранение до освобождения друга? Не исключено, что они предназначались Вере.

– Миз Ревская!

Нина зажмурилась. Конечно же, Виктор не прятал янтарные драгоценности от нее. Скорее, он опасался других жильцов большой коммуналки. Все, помнится, прятали ценные вещи друг от друга. Но почему он не поделился своим секретом с ней? Возможно, Виктор сделал бы это, будь Нина дома в тот день, когда он привез драгоценности от Герша. А потом началось: арест Герша, приговор, перевод в психиатрическую тюрьму-лечебницу…

Боль в груди стала просто чудовищной.

«Если ребенок был от Герша, то это может объяснить все странности ее поведения. Значит, она на самом деле ездила навещать Герша в тюрьме. На свидания она ходила одна, следовательно, Виктор говорил правду… Виктор! Виктор! Как Вера смогла получить разрешение на свидания с Гершем? Наверняка ей помог Сергей. Какую же опасную игру она вела! Нет, нет, если бы ребенок был от Сергея, Вера не стала бы рожать. А вдруг она не была уверена, от кого забеременела? А если ребенок от Герша…»

– Миз Ревская!

Ребенок Веры и Герша… А Нина ничего не сделала для него. Просто развернулась и убежала из роддома, бросила его там…

«А ведь я дружила с его родителями! Виктор и я оставались для ребенка единственным связующим звеном с ними».

– Я вешаю трубку и вызываю «скорую помощь», – сказала Дрю.

– Нет. Не надо «скорой помощи».

Сердце Нины билось как сумасшедшее.

Такова судьба. Ничем уже не поможешь.

«Бедная Вера… Милый Герш… Виктор…»

– С вами точно все в порядке?

– Пожалуйста, не торопите меня. Дайте подумать.

Нет, это не судьба. Как она могла быть настолько слепа! Сергей… Это не судьба, а роковое стечение обстоятельств. Трудно оставаться нормальным человеком, живя в обстановке вечных слухов, сплетен, маленьких секретов и ежедневного мелкого предательства. Она так до конца и не научилась доверять Виктору, а он – ей. Червь сомнения постоянно точил ее душу. В той стране никто не мог до конца доверять даже самому близкому человеку.

Это не судьба, это неизбежность.

– Вы уверены? – умоляюще спросила Дрю. – А может, лучше все-таки вызвать врача?

– Скоро придет моя медсестра. В пять часов, если уж быть совсем точной, – слабым голосом откликнулась Нина.

Силы покинули ее.

– Хорошо, – раздалось в трубке. – До свидания.

Весь день Григорий размышлял. Если предположения Дрю верны, его отцом является не Виктор Ельсин, а композитор Герштейн, а матерью – не та женщина, на которую он думал все эти годы. Но откуда у Нины Ревской драгоценности из янтарного набора? И почему она так странно вела себя с ним? Не говоря уже о том, чтоРевская сказала в интервью Четвертому каналу о происхождении янтарных украшений! Зачем ей лгать, заявляя, что драгоценности – фамильная реликвия семьи Виктора Ельсина?

Быть может, муж не сказал Нине о том, что янтарные украшения попали к нему через Герштейна? Вот только неизвестно, насколько добровольно композитор расстался с ними. Не исключено, впрочем, что драгоценности подарил Нине Ревской сам Герштейн. Тогда, выходит, они были любовниками… Нет, нет… Он был влюблен в ту, другую красивую женщину с фотографии. Как она прижималась к нему! Каким радостным и влюбленным было его лицо!

От всех этих мыслей и предположений голова еще больше разболелась. Григорий принял таблетку тайленола и сел за стол. Он снова перечитал письма, которые прежде считал написанными Виктором Ельсиным. Одно письмо начиналось словами «Дорогая! Извини меня…».Григорий всегда считал, что только муж может так извиняться за размолвку, возникшую в отношениях с женой. «Огромная сеть, из которой невозможно освободиться…» Явная параллель с паутиной из последнего стихотворения, написанного Ельсиным…

А вот тот же образ, что и в «Ночном купании»:

…и нас, прячущихся от дождя под деревом. Я помню запах хвои. В тот день она пахла зимой и прохладой. Прохладное очарование веток ели.

Даже не глядя в книгу, Григорий мог по памяти перечислить существующие в «Ночном купании» параллели с письмом.

Ради таких дней стоит жить. Жаль, что смола испачкала твою юбку. Она похожа на медленно капающие слезы. Словно само дерево знает, что в его смоле будет заключено будущее.

Конечно, многие сравнивают капающую жидкость со слезами. Ельсин сравнил в «Речном берегу» живицу с «древними слезами леса», которые «затвердили, словно сердца». Григорий нашел в этом стойкие ассоциации с янтарем. В письме он назывался «янтарным чудом, маленькими бликами солнечного света». Да, без сомнения, письмо написано довольно поэтическим языком. Ничего исключительного, но достаточно для того, чтобы предположить, что его написал поэт Виктор Ельсин.

В письме звучала явная грусть. Будущее казалось автору таким неопределенным. Ельсин мог написать его в случае, если произошло что-то плохое: например, арестовали его друга Герштейна. Не этим ли событием навеяно его последнее стихотворение? «Под гнетом жестокого ветра, ломаясь, трещит фундук, и плачет сосна, прогибаясь, и тучи нависли вокруг».

Григорий вдруг понял, что сидит, с силой обхватив голову руками, словно это могло помочь ему думать. Письмо подписано: «Твой навеки».Мог ли Герштейн, имея жену и любовницу, подписаться таким образом? Мог. Люди не всегда пишут правду, особенно желая с кем-то помириться.

«Жаль, что смола испачкала твою юбку».Чью юбку? А если там была не одна женщина, а две? Или две пары? Те, кто изображен на дачной фотографии. А еще их должен был кто-то снимать. «Ради таких дней стоит жить».

«Стоп! – приказал себе Григорий. – Вспомни, что сказала Дрю. Не делай поспешных выводов».

Бесспорным было то, что письмо написано влюбленным мужчиной. Если допустить, что писал Герштайн, становится ясным скорбный тон письма. Он любил одну, а женился на другой. В этом что-то есть…

А если письма отправлялись из тюрьмы? Это может объяснить меланхолические сожаления автора.

Наш дорогой В. предложил подвезти тебя. Как хорошо, что у нас есть такой друг! Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо. Не забудь захватить с собой паспорт. В моих ушах все время звучит песня о муже, который скучает по своей жене подобно берегу, скучающему по волне. Как я соскучился!

«Наш дорогой В. предложил подвезти тебя».Григорий никогда особо не ломал голову над тем, кем может быть «дорогой В.». Слишком многие имена начинаются с этой буквы. Теперь же его осенило: а что, если «В.» – это Виктор Ельсин? А еще было таинственное предложение: «Не забудь захватить с собой паспорт».Странное замечание для времени, когда никто не выходил из дома без документов. Паспорт был столь же необходим, как кошелек. Зачем особо подчеркивать это в письме? А если это что-то вроде шифра? В этом случае и невинное «Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо»могло иметь тайный смысл.

Голова болела. Григорий зажмурился.

Обе возможности имели смысл теперь, когда в дело вмешалась Дрю и выплыл Герштейн. Тон письма вполне мог принадлежать мужчине, отбывающему срок в тюрьме. Вот только стихи написаны Ельсиным. В этом не было ни малейшего сомнения.

Странная мысль пришла Григорию в голову. А что, если Виктор Ельсин прочел письма и позаимствовал образы из них?

Нет, невозможно. Он был поэтом, а не мелким плагиатором, ворующим чужие идеи из чужих писем.

Но ведь и в письмах, и в стихах – одни и те же образы. Или не совсем те? Только похожие?

На основе этой схожести он написал реферат, получивший оценку «А». Можно ли предположить, что Ельсин украл стихи у Герштейна? Маловероятно. Два последних стихотворения Виктора Ельсина отличаются от предыдущих, но не настолько, чтобы можно было заподозрить их автора в плагиате. Да и зачем ему было это делать?

А если это произошло подсознательно? Он мог прочесть письма, когда помогал переправить их из тюрьмы. Герштейн ведь был его самым близким другом…

Возможно, он вообще не читал письма, а просто отдыхал вместе с Ниной Ревской, ее подругой и Герштейном. Две пары… дача… речка… сосна, под которой они прятались…

Григорий прикусил губу. Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться, но не смог и снова уставился на фотографии, которые вернула ему сегодня Дрю. Мысленно он заново переписывал историю своего рождения. Он не был похож ни на кого на этих фотографиях – ни на Герштейна, ни на Ельсина, ни на Ревскую, ни даже на ее подругу. На его подбородке ямочка, как у Виктора Ельсина, а глаза как две капли воды похожи на глаза Герштейна. В контурах его рта просматривалось что-то от Веры Бородиной. А еще у Григория Солодина были высокие скулы, как у молодой Нины Ревской.

Он чуть было не рассмеялся. Четыре родителя вместо двух. А если добавить Катю и Федора, то будет шесть. Эти последние и были его настоящими родителями. Ему до сих пор их не хватало. В конце концов, прошлое – это всего лишь прошлое. Значение имеет только настоящее. Дрю!

Григорий посмотрел на часы. Шестой час. И все-таки он потянулся к телефонной трубке и позвонил Дрю на работу. Включился автоответчик, и Григорий извинился перед ней за свое поведение. Потом он решил, что этого недостаточно, и почувствовал прилив отчаяния. Включив компьютер, Григорий нашел бостонский телефонный справочник. Хотя в городе оказалось три Дрю Брукс, только одна из них была незамужней. Григорий набрал ее номер. Ответил записанный на автоответчик голос Дрю. Сначала он испытал разочарование, но потом успокоился. По крайней мере, теперь он знает, что это ее номер, номер его Дрю. Еще раз проверив адрес, Григорий надел пальто и отправился к ней.

Синтия, выронив кошелек и сумку, бросилась к Нине.

– Милочка, у вас ужасный вид!

– Мой вид соответствует моему самочувствию.

– Почему вы мне не позвонили? Почему не вызвали врача?

Синтия взяла Нинину руку и начала считать пульс.

Если Вера на самом деле ездила к Гершу в психиатрическую лечебницу, а Виктор подвозил ее туда, то муж не изменял ей ни с Верой, ни с кем-то еще. Вероятно, Герш попросил Виктора спрятать драгоценности, не желая, чтобы они достались Зое. Со временем он намеревался подарить их Вере. А Мадам… Почему она тогда решила, что свекровь просто хочет испортить ей сюрприз от подарка? Конечно, Мадам и понятия не имела, к чему может привести ее выходка.

– У вас низкий пульс, но опасности для жизни нет. – Синтия вытащила термометр из аптечки. – Когда вам стало плохо?

Нина не ответила, и медсестра сунула кончик градусника ей в рот.

– Надо будет поехать в больницу. Я не хочу рисковать вашим здоровьем.

Синтия продолжала говорить о врачах и анализах, но Нина ее не слушала. Она думала о своей ненависти к Виктору в первые часы после Вериной смерти. Как она любила Веру! Она должна была догадаться, что никакого предательства не было. Почему она в панике убежала, когда молодой Григорий Соло-дин впервые появился на пороге ее дома? Может, подспудно она уже тогда подозревала, что он способен раскрыть перед ней всю горечь правды?

Куда легче на душе, когда не знаешь, за что на самом деле ты бросила человека и на что его этим обрекла.

«Если бы я не сбежала той ночью на Запад, его не в чем было бы упрекнуть. Никаких доказательств его вины не было. Я дала им повод. Сергею уже не пришлось ничего придумывать. А ведь у меня не было причин убегать. Я знала, как сильно Вера любит Герша, на что она готова пойти ради него. Но был еще этот мерзавец Сергей… Он шел мне навстречу по улице… Вера говорила, что он может помочь… Какое ужасное совпадение! Почему он оказался тогда у меня на пути?! Если бы я не встретилась с ним, наши судьбы могли бы сложиться по-другому. Я заглянула в его глаза и увидела там гнев, горе и жажду возмездия…»

А Полина? Призрак в дверном проеме…

Нина чувствовала, что в душе ее идет колоссальная борьба. Она отчаянно искала способ убедить себя в том, что случившееся не было настолько кошмарным. Мысли беспорядочно метались в ее голове. Нина думала о том, что произошло и что могло бы произойти, поведи она себя иначе. Мысль об Инге принесла ей минутное облегчение. Если бы Нина не сбежала на Запад, то не смогла бы помочь ей в Бонне. По крайней мере, это хоть какое-то утешение.

Синтия, склонившись над Ниной, вытирала ей слезы, стараясь не зацепить термометр. Нина не сопротивлялась: даже слабое напряжение мышц вызывало во всем теле сильную боль.

Вытянув термометр изо рта Нины и убедившись, что она не упадет с кресла-каталки, Синтия поставила напротив нее стул, уселась и взяла холодную Нинину руку в свои ладони. Лицо медсестры оставалось бесстрастным.

«Значит, так выглядит сострадание», – с удивлением подумала Нина.

– Вы слишком добры ко мне, Синтия. Я этого не заслуживаю.

– Вы снова принялись за старое? Будете спорить со мной о том, кто что заслужил?

– Я совершила ужасную ошибку.

– Однажды я уже говорила вам, что думаю об ошибках: никогда не поздно их исправить.

– К сожалению, поздно. Эти люди давно уже мертвы…

Все мертвы… Виктор… Вера… Верины родители… Проклятые ошибки! Сосед сказал мне…Даже ее собственный дядя… Горы трупов. Конечно, уже слишком поздно пытаться что-то исправить. Все эти люди умерли, умерли ни за что, оставив после себя лишь воспоминания в сердце старухи настолько немощной, что она и дня не проживет без помощи медсестры.

– О чем вы говорите?! Я неспособна даже вытереть слезы.

Синтия крепко сжала ее ладонь.

Верина рука сжимает ее пальцы. Вступительный экзамен в хореографическом училище…

Нина прикрыла глаза. Сердце ныло…

– Кто после моей смерти вспомнит о них? А ведь они были настоящими людьми.

Глупо вышло. Она хотела сказать совсем другое. Чудовищно то, что со смертью ее друзей весь их жизненный опыт, все их мысли и чувства будут навсегда утеряны для остальных. И после ее смерти никто не узнает, какими они были на самом деле. Думая об этом, Нина поняла, что должна сделать.

Ее глаза открылись, тело уже не было слабым.

– Синтия! Подвезите меня, пожалуйста, к столу.

Мысль была ясной, словно только и ждала момента, когда Нина обратит на нее внимание.

– Нормально? – спросила медсестра, подтолкнув инвалидное кресло к письменному столу. – Вы уверены, что вам стало лучше?

– Да, спасибо. Большое спасибо. Но мне еще понадобится ваша помощь.

Подумав немного, Нина сняла с шариковой ручки колпачок. Надо написать письмо, сделать официальное заявление, позвонить… На секунду она замешкалась, не зная, что сделать в первую очередь. Слишком многое надо сказать, и для этого одного заявления будет недостаточно. Но надо же с чего-нибудь начать.

Нина поднесла авторучку к бумаге:

«Дорогой Григорий! Я хочу рассказать вам о вашей красавице-маме…»

Первая остановка – Берлин, где Нине и Юрию предстоит танцевать сцены из «Лебединого озера». Сразу же после исполнения, не имея возможности даже посмотреть выступление других участников коллектива, они едут из театра на вокзал, чтобы быть в Варшаве к утру следующего дня.

Нина очень жалела, что у нее недостаточно времени, чтобы тщательно все спланировать, обдумать каждую деталь. Малахитовую шкатулку она положила на дно чемодана. В косметичке лежала скатанная в бумажный шарик записка от хозяйки магазинчика из Западного Берлина. Только бы информация, заключенная в ней, не устарела! Тут же были ее талисманы, иголка, катушка ниток, шпильки для волос, грим и баночка увлажняющего крема, в котором Нина спрятала украденные у Мадам драгоценные камни. Черепаховый гребень лежит вместе со старыми дешевыми расческами. Янтарные украшения спрятаны в швах кардигана толстой вязки. Она готова.

– Опять мечтаешь, – по-дружески потрепав Нину по волосам, сказал Юрий.

Они разминаются. Юрий – в сценическом костюме принца, Нина – в пачке и диадеме. Шея и спина напудрены. Гетры натянуты на ноги. Они защитят мышцы от онемения.

– Извини. Не волнуйся. Я готова.

Нина повторяла эти слова про себя даже тогда, когда они закончили танцевать па-де-де и свои вариации, когда публика стоя бросала на сцену цветы и кричала «Браво!», когда она спешила в шикарную гримерную, выделенную ей на этот вечер. Эта комната была смежной с общей гримерной, и Нина слышала голоса балерин через дверь, которая их разделяла.

В дверь, выходящую в коридор, постучали, и голос их руководителя произнес:

– Не задерживайся! Мы уезжаем через двадцать минут!

Нина прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Если она уедет из Берлина, где система патрулирования не такая строгая, как в других местах, ее шансы на удачный побег резко уменьшатся. Из записки она знает, где сможет отыскать нужного человека. Нет, ей нельзя ехать с остальными. Надо бежать. Но как? Если она выйдет из комнаты через дверь, ее увидят. В гримерной негде спрятаться, за исключением душевой. Там они первым делом начнут ее искать. А если она проскользнет в полную балерин смежную комнату?

– Двадцать минут!

Дверь между комнатами была из некачественной древесины и плохо прилегала к косяку. Через образовавшуюся щель в гримерную Нины проникал свет и доносился шум множества голосов. Одна девушка что-то возбужденно рассказывала на немецком языке. Другая рассмеялась в ответ.

«Они, должно быть, сидят за последними туалетными столиками… в конце ряда».

Нина припала к щели в двери. Видно нечетко, но вполне сносно. Тесная, захламленная комната. В центре круглая вешалка с театральным реквизитом. Вдоль стен туалетные столики, на зеркалах которых лампочки без абажуров. Всюду раскидана одежда и сценические костюмы. Около двадцати девушек в накрахмаленных белых пачках и с венчиками из белых перьев на головах. «Лебединое озеро». Точно. Нина знала, что один из балетмейстеров Большого театра работает в этом году в Берлине и уже успел поставить в этом сезоне балет Чайковского. Сегодня вечером будут исполнять второй акт.

Подумать только, пять лет назад Нина была одной из девушек-лебедей! Иногда ей казалось, что все это происходило только вчера: переживания во время поиска своего имени в списках выставленных в основном составе, радость от каждого незначительного продвижения вперед – от девушки-лебедя до молодого лебедя, от дублерши до второго состава. За эти годы ее жизнь кардинальным образом изменилась, ничего прежнего уже не осталось.

Совсем ничего.

Нине в голову пришла одна мысль, и она снова заглянула в соседнюю комнату. Две девушки разговаривали и смеялись. Судя по лицам, очень молоденькие. Наверное, только что из балетной школы.

Она попыталась сообразить, что же делать. Когда одна из девушек ушла, Нина сконцентрировала все внимание на второй, надеясь, что одного беглого взгляда окажется достаточным, чтобы понять, можно ли ей доверять. Что-то в выражении девичьих глаз подсказало Нине: «Надо попробовать». Времени на сомнения не осталось. Другая девушка может вернуться в любую секунду. Нина прижалась губами к щели.

– Т-с-с-с!

Девушка ее не услышала.

Мгновение поколебавшись, Нина позвала громче:

– Т-с-с-с!

Девушка услышала. Замерев, она посмотрела в сторону соседней гримерной. Нина чуть приоткрыла дверь.

– Ком! – прошептала она, надеясь, что немка ее поймет. – Шнэль!

На долю секунды она открыла дверь шире и высунулась, надеясь, что девушка ее узнает.

– Биттэ! Ком шнэль!

Отступив на шаг, Нина прикрыла дверь, боясь, что ее может заметить кто-то еще.

Сначала ничего не произошло, но потом с противоположной стороны двери послышался шепот. Говорили по-русски, но с сильным немецким акцентом.

– Что вам надо?

– Биттэ! Помогите мне. Биттэ! Идите сюда.

Схватив косметичку, Нина вытащила самый большой из бриллиантов, спрятанных в баночке. Обтерев крем, Нина слегка приоткрыла дверь и вытянула руку с лежащим на ладони драгоценным камнем.

– Я отдам его вам.

Немка остановилась у двери, делая вид, что поправляет складки трико, но ее глаза при виде бриллианта округлились. Прежде она ничего подобного наверняка не видела.

– Биттэ! – прошептала Нина. – Помогите мне.

После минутного промедления девушка, словно ящерка, проскользнула в Нинину гримерную. Дверь бесшумно закрылась за ней.

Квартира Дрю находилась в самом центре Бикон-Хилла. Даже элитное и дорогое жилье в этом районе отличалось относительной непритязательностью: маленькие комнаты, низкие потолки, старые водопроводные трубы и никаких прачечных в подвалах. В конце концов, это старейшая часть города, его исторический центр. Отсюда, через реку, одна остановка на метро до Кембриджа, рукой подать до Бэк-Бэй, а через Коммонвэлс-авеню – до Даунтаун-кроссинг, центрального торгового района. Стоя на выложенном красным кирпичом тротуаре и пытаясь найти фамилию Дрю на табличке над старинным дверным звонком, Григорий думал о том, что является звеном цепочки, протянувшейся из прошлого. Когда-то эта земля не была так густо заселена, узкие улочки не мостили булыжником, а кривые оконца не смотрели на мир стеклянными глазами. Сколько сбитых с толку, страдающих от безнадежной любви людей стояли до него на этом месте перед старым домом?

– Здравствуйте.

Ее голос, голос Дрю.

– Это Григорий. Я пришел извиниться.

Повисла мучительная тишина, потом ее голос произнес:

– Входите.

Поднявшись по лестнице, Григорий увидел Дрю в проеме двери, что вела в квартиру. На ней было нарядное зеленое платье, которое ему уже доводилось видеть раньше, но на ногах – ни сапог, ни чулок. Дрю стояла босиком на выщербленном от времени полу. Григорий в нерешительности отступил на шаг.

– Простите мое поведение. Обычно я так не поступаю.

Дрю жестом пригласила его войти.

– Я еще раз просмотрел письма… – немедленно пустился в объяснения Григорий. – То, что вы сказали, имеет смысл. Но что касается стихов, то тут возникает много вопросов…

Дрю кивнула головой и сказала:

– Присядьте.

Григорий уселся рядом с ней на большом продавленном диване.

– Понимаете, я сказал вам, что получил сумку с письмами, фотографиями и кулоном от своего родственника, но скрыл, что этим родственником была моя приемная мать. Она сказала, что эти вещи принадлежали женщине, родившей меня.

– Понятно.

Лицо Дрю стало серьезным.

– Я чувствую себя полным идиотом. Всю жизнь я считал себя не тем, кем являюсь на самом деле.

Она снова кивнула.

– Я создал миф о своем рождении. Все мои предположения строились на ложных предпосылках. Я был молод, когда мои приемные родители умерли, и их смерть произвела на меня сильнейшее впечатление. К счастью, я встретил девушку, которая стала моей женой, моей семьей. Но потом она умерла, и я остался один. И вот очередная утрата – потеря семьи, созданной моим воображением… – На мгновение задумавшись, Григорий улыбнулся. – Я знаю, что это глупо, но у меня до недавнего времени было иное представление о том, кто я есть, и основывалось оно исключительно на предположении, кем были мои родители.

– Это не глупо, а вполне естественно. Но какое это имеет отношение к тому, кем вы являетесь?

– Моя вера в собственные дедуктивные способности пошатнулась, – улыбнулся Григорий. – Я делал неправильные выводы из прочитанного… почти всегда…

Дрю вгляделась в его лицо.

– Я смотрю на вас, сравниваю с лицами Герштейна и той красивой балерины на фотографии, – улыбнувшись, сказала она, – и не нахожу сходства. Вы – это вы.

«Какая она добрая!»

Григорий почувствовал тупую боль в груди.

– Знаете, я хотел бы оставить кулон.

Лицо Дрю дрогнуло.

– В чем дело? – тут же спросил он.

– Надеюсь, вы это несерьезно?

– Ну… нет… не совсем… Без аукциона мы бы не познакомились. Я просто хочу… – Григорий запнулся. – Я хочу снять кулон с аукциона. Это возможно?

– Да, но надо будет заплатить неустойку.

– Сколько?

– Тридцать пять процентов оценочной стоимости. Насколько я помню, оценочная стоимость кулона – восемьдесят семь тысяч. Следовательно, вам придется заплатить…

– Тогда бог с ним! – отмахнулся Григорий.

– Извините, – прошептала Дрю. – Я думала, вы знаете правила.

– А другого способа снять его с аукциона нет?

– Некоторые вещи снимают, если они потерялись. Ну, не обязательно потерялись на самом деле… Просто их не могут найти сотрудники инвентарного контроля. Тогда мы не выставляем их на аукцион.

Дрю опустила глаза, и ее лоб покрыли морщинки. Григорию показалось, что она всерьез обдумывает возможность «потерять» кулон.

«Неужели она готова сделать это ради меня?» – не веря себе, подумал он.

– Прошу вас, Дрю, не волнуйтесь. Все нормально. Серьезно. Просто мне хотелось бы увидеть его на вас.

Дрю широко улыбнулась, и из уголков ее глаз разошлись лучики.

– Теперь вы знаете о неразберихе, связанной с моим рождением. Расскажите, пожалуйста, о своей семье. У вас есть брат или сестра? Расскажите о своих родителях.

Она – единственный ребенок в семье. Ее отец-бизнесмен родился в Британской Колумбии [60]60
  Британская Колумбия – провинция на западе Канады, шестая провинция, вошедшая в состав конфедерации (1871).


[Закрыть], мать родилась в Финляндии, но выросла в Нью-Йорке. Самые лучшие отношения у Дрю были с бабушкой.

– Не знаю почему, но я всегда ее понимала. Мы были очень близки. Родители говорили, что мы очень похожи по характеру. Это при том, что ее жизнь разительно отличалась от моей.

Она рассказала Григорию о бабушкином детстве, проведенном в деревне, о переезде в город, о неожиданной смерти горячо любимого мужа, дедушки Дрю, о втором браке… Ее мужа-пульмонолога, специалиста по заболеваниям легких, пригласили на работу в одну из нью-йоркских больниц.

– Вот так они и оказались в Соединенных Штатах… Кстати, мы уже говорили о записках моего деда. Вот они. Только сегодня пришли по почте.

Дрю вскочила с места, но потом внезапно села обратно.

– Знаете, это сродни чуду. Сегодня вы наконец узнали, кем были ваши биологические родители…

– Вы так считаете?

– Да. И у вас есть шанс прожить жизнь так, как хотели они, но им этого не позволили. Вы можете создать семью.

В душе Григория бушевала буря. Его сердце переполнялось новыми чувствами и одновременно разрывалось на части. Он склонился к Дрю и погладил ее по волосам. Его тело вспомнило почти забытое чувство зудящей боли от ожидания близости с женщиной. Его пальцы пробежали по спине Дрю, нежно прикасаясь к выпирающим позвонкам. Время остановилось. Они словно потерялись в нем. Часы стали не длиннее мгновений…

Дрю поднялась и повела его в спальню. На душе Григория было легко и радостно. Происходящее, несмотря на всю свою грандиозность и исключительность, казалось вполне естественным…