Текст книги "В память о тебе"

Автор книги: Дафна Калотай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 25 страниц)

«Зачем усложнять наши отношения моими тайнами? Она едва меня знает, я тоже почти не знаю ее. С какой стати ей в меня влюбляться? Мне уже пятьдесят лет, а она еще молодая».

Весь день Григорий думал об этом. А тут еще легкое чувство вины перед Эвелиной. Что скажут друзья Кристины? А его коллеги… Они наверняка начнут сплетничать: «Какой странный союз! Какая большая разница в возрасте! Как такое вообще возможно!» Но потом Григорий успокоился, заверив себя, что его не волнует, о чем говорят люди, которым нечем заняться, кроме как перемывать косточки знакомым.

Золтан прав: или все, или ничего. Очень трудно снова сблизиться с человеком до такой степени доверия, как было с Кристиной. Это долгий, тернистый путь. И Григорий с трудом мог представить себе, что сможет еще раз пройти его.

Но он хотел, страстно хотел рискнуть.

Сезон в самом разгаре. Работы, как всегда, невпроворот. Танец стал лучшим другом Нины, заменив ей бывших подруг и разваливающийся на глазах брак. Она избегала Веры всю зиму. Когда они все же случайно встречались в коридорах или за кулисами, Нина торопливо отворачивалась и переводила взгляд на кого-то другого… А потом Вера была на больничном. Снова травма ахиллова сухожилия. Только на этот раз не обошлось без операции, за которой последовали полтора месяца восстановления сил и физической формы. Даже после этого Вера не вернулась. Должно быть, операция прошла не так успешно, как хотелось бы.

Нина разъезжала по стране, побывала на гастролях в Риге, Киеве и Минске.

Наступил май. Воздух наполнился свежестью. На деревьях распустилась нежно-зеленая листва. Виктор уехал на дачу, объясняя свой ранний переезд желанием выбраться из города, но Нина прекрасно понимала: муж хочет оказаться от нее подальше, совместная жизнь в тесной коммуналке стала для него невыносимой. Он даже приурочил свое возвращение к Нининому отъезду на очередные «малые гастроли» – так в Большом театре называли непродолжительные, но насыщенные гастроли, когда каждый день коллектив выступал в театре очередного города.

Когда соседка-армянка постучала в дверь ее комнаты и сказала, что из больницы звонят по поводу Виктора, Нина сначала испугалась, что с мужем случилась какая-то беда. Только услышав голос звонившей, она поняла, что ошиблась.

– Извините, но его здесь нет, – сказала Нина Ревская. – Виктор приедет только на следующей неделе.

– Я звоню, потому что Вера Бородина назвала его имя. Боюсь, дела у нее плохи. Если он сможет прийти…

– Извините, но я вас не понимаю.

– У нас находится Вера Бородина. Мы опасаемся за ее жизнь. Если товарищ Ельсин сможет прийти…

– Я приду, – Нинино сердце отчаянно заколотилось. – Скажите, куда ехать.

В больнице ее направили в палату, полную пациентов. Вера лежала в углу, отгороженная от остальных ширмой. Лицо бледное, глаза закрыты. Ошеломленная Нина подумала, что даже не знает, когда она заболела.

– Что с ней такое? – спросила она у санитарки.

Та шикнула на Нину и потянула ее за ширму, подальше от взглядов больных. (Принимать посетителей не разрешалось, и Нине пришлось дать денег, чтобы ее отвели к Вериной постели.) Не успела она повторить вопрос, как санитарка уже выскочила из палаты.

Бледность придавала Вере почти ангельский вид. Волосы отливали здоровым блеском, но были немного растрепаны. Нина взяла ее за руку и облегченно вздохнула, нащупав пульс.

– Верочка! Я здесь.

Лицо больной дрогнуло.

– Ты меня слышишь, Вера? Что с тобой?

Молчание.

Нина взяла Веру за руку, убеждая себя, что каким-то чудом ее жизненная сила перейдет в тело больной. Если она не отступит, Вера выздоровеет.

К ним подошла низенькая, строгого вида врач.

– Что с ней такое? – спросила Нина.

– Последствия кровотечения. Мы его остановили, но дела у пациентки плохи. Некоторые люди имеют врожденную предрасположенность. – Она сделала какую-то пометку на листе бумаги.

– Предрасположенность? – Нина посмотрела на Веру, лицо которой покрывал пот. – Не понимаю.

Но врач уже подошла к соседней, не загороженной ширмой кровати и опять что-то записала на своем листочке.

Нине захотелось присесть. Выйдя из-за ширмы, она поискала глазами стул, но ничего подходящего не нашла: всюду кровати, одни лишь кровати.

В палату вошла невысокая медсестра с широкими бедрами. В руках она несла новорожденного, который истошно кричал.

«Как будто тут мало шума!» – подумала Нина.

– Он есть хочет, – сказала медсестра, передавая младенца Вериной соседке.

Нина наблюдала за тем, как медсестра помогает матери приложить ребенка к груди.

– Нет, не так, – говорила медсестра. – Так не годится. Ребенка нельзя держать под таким углом.

Молодая мамаша вернула новорожденного в прежнее положение.

– Я по-вашему не могу.

Медсестра возмущенно фыркнула.

– Ты что, хочешь уморить его голодом?

Нина смотрела на эту сцену, и вдруг до нее дошло. Она огляделась, переводя взгляд с кровати на кровать.

– Ой, он присосался! – с чувством облегчения и радости объявила молодая мамаша. – Смотрите, молоко!

– А что я тебе говорила? – откликнулась широкобедрая медсестра. – Он знает, что надо делать.

Женщина принялась кормить малыша грудью.

– Извините, – взволнованно сказала Нина, – моя подруга здесь. Она что, родила?

Медсестра повернулась к ней.

– Конечно, родила. Это же родильное отделение.

– Но… Я не поняла. А где ребенок?

– В палате для новорожденных. Если хочешь, могу показать, – тоном решившегося на проказу ребенка предложила медсестра.

Он. Мальчик.

– Да, пожалуйста, – попросила ошеломленная Нина.

Вскоре медсестра вернулась, держа на руках крошечного младенца, завернутого в пеленку. Нина с опаской уставилась на него, ожидая увидеть сморщенное личико цвета скорлупы грецкого ореха. Медсестра, немного поколебавшись, протянула ей сверток. Малыш оказался очень симпатичным. Вместо узеньких, припухших складочек на лице на Нину с любопытством смотрели широко открытые голубые глаза. Его лицо уже вполне сформировалось. Нос и подбородок оказались резко очерченными.

– Какой красавчик!

– Точно. Я его еще и причесала.

Легкий, едва различимый пушок на голове новорожденного был аккуратно расчесан в пробор.

Да, определенно, ребенок представлял собой вполне сформировавшегося человека. Нина искала в его лице Верины черты. Веры и… Чьи еще? От кого у нее ребенок?

Нина спросила об этом у медсестры.

– Эта графа не заполнена, – с явным неодобрением заявила та.

Вера в бане говорила: «Многие мужчины делали мне предложения. Многие клялись в вечной любви…» И зачем только она связалась с этим мерзавцем Сергеем? Неужели не понимала, что он все равно не вызволит Герша? «Этот скотина бросил Полину, словно использованную вещь… Нет, Вера не стала бы… После того как мама перебралась к нам, комната оказалась в полном ее распоряжении…» Горькая правда заключалась в том, что Нина просто не знала, кто может быть отцом ребенка. Слишком давно они с Верой не разговаривали по душам. Она печально покачала головой.

– Бедный малыш, – сказала медсестра, – вместо отца прочерк.

Согласно новому закону незаконнорожденные дети считались классово неблагонадежными, то есть с рождения становились гражданами второго сорта.

Озадаченная Нина смотрела на ребенка.

– Как вас зовут? – повернувшись к медсестре, спросила она.

– Маша, Мария. Еще три малыша, и у меня наберется тысяча.

– Ага, – не отрывая глаз от ребенка, кивнула Нина.

Такой милый! Такой беззащитный! Пеленка сбилась к подбородку новорожденного, и, когда Нина потянула ее вниз, обнажился воротничок муслиновой распашонки. Да, рот явно Верин, но только крошечный, слюнявый и очень миленький. Какие глазенки! Какой носик! Нина прикоснулась к щеке младенца.

– У него даже ямочки на щечках.

– Как у артиста, – сказала Маша.

Ребенок захныкал.

– Я должна отнести его обратно.

Младенец расплакался.

Теперь Вера выглядела еще бледнее, чем прежде. Казалось, приход медсестры лишил ее тело последней кровинки.

– Верочка, – поглаживая подругу по лбу, спросила Нина, – почему ты мне ничего не сказала?

Веки больной вздрогнули, но потом снова закрылись. Нина взяла подругу за руку.

– Тебе не стоило рожать. Или ты хотела этого ребенка?

Возможно, Вера не заметила, что беременна, пока не стало слишком поздно. Или она хотела рожать? Но как можно хотеть родить от такого мерзавца, как Сергей? Нет, она бы родила только в том случае, если отец ее ребенка – человек, которого она любит.

Нина нагнулась к уху подруги.

– Я помогла бы тебе, если бы знала…

Верины губы шевельнулись. Голос слишком тихий, ничего не разобрать. Нина попросила повторить, подождала, но больше Вера ничего не сказала.

Вернулась медсестра. Нахмурившись, она положила руку на лоб больной.

– У нее жар, – обернувшись к Нине, сказала она. – Лучше приди попозже.

Приподняв краешек одеяла, она снова взглянула на Веру, а потом, выкрикивая чье-то имя, бросилась к двери.

Вошедшие в палату врач и незнакомая медсестра оттолкнули Нину в сторону.

– Но… с ней все будет хорошо? – спросила она.

Никто не ответил. Медработники поспешно выкатили Верину кровать на колесиках из палаты.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Лот № 100

Сапфировый жесткий браслет белого золота. Проба золота – 18 каратов. Широкий браслет длинною 7 1/8 дюйма с креплеными крапанами сапфировыми кабошонами. Общий вес камней – 250 каратов. «Бэйли, Бэнкс энд Биддл». Цена – $ 5.000—7.000.

Глава пятнадцатая

Сначала Мария думала, что одна заметила красивую женскую сумочку кремового цвета, принадлежащую роженице: кожаная, блестящая на свету и мягкая на ощупь; красивые складки вокруг застежки, представляющей собой две маленькие плоские позолоченные кнопки, скрепляющиеся вместе в дружеском рукопожатии. Мария начала посматривать на сумку с момента, как у роженицы началось кровотечение и стало понятно, что она не жилец на этом свете. Но потом Мария заметила, что санитарка Лидия тоже положила глаз на красивую вещицу, которая, казалось, только и ждала момента, когда ее стащат…

Эти мысли крутились в голове Марии, когда она опрометью выскочила из родильного отделения на широкий, пахнущий пылью бульвар. Она знала, что Лидии нужны только деньги. Сама же Мария мечтала о сумочке. Такой красивой, кожаной! Неизвестно, сможет ли она когда-нибудь позволить себе столь дорогую вещь. Если бы только она была пошустрее и ухитрилась спрятать сумочку от глаз санитарки…

Она первой заметила Лидию. Та явно занервничала, встретившись глазами со взглядом медсестры. Тогда Мария подошла к ней, и они нашли обоюдовыгодное решение.

В тишине туалета, предназначенного только для персонала, они осмотрели содержимое сумочки: какие-то бумаги и дешевые безделушки, которые покойница носила с собой. Большинство из этих вещей не стоило и ломаного гроша. Фотографии… грязный носовой платок… розовая губная помада, стертая почти до основания… На дне сумочки лежали красивая расческа, золотая пудреница с зеркальцем и флакон дорогих духов. Новый кожаный кошелек того же кремового цвета, что и сумочка. Должно быть, это подарки от мужчины с деньгами и влиянием. Или эта женщина могла позволить себе такую роскошь? Лидия узнала в покойнице известную балерину, но Мария ни разу о ней не слышала. В кошельке – большая сумма денег. Лидия продолжала рыться в кармашках на случай, если и там что-нибудь есть, а Мария пока прощупала подкладку.

Так она обнаружила кулон.

Крупный гладкий камень на цепочке выскользнул из небольшого бокового карманчика. Мария застыла. Она не могла разглядеть, что это за камень, но не хотела рисковать. Вдруг Лидия его заметит? Металл вокруг камня блестел, как настоящее золото. Возможно, эта вещь дорогая. Продав ее, можно получить больше, чем от продажи всего остального. И Мария решила, что не будет делиться с Лидией.

Она уже хотела положить драгоценный камень обратно в кармашек, когда Лидия выхватила у нее сумочку.

– Дай-ка посмотреть!

Мария едва успела незаметно вытащить кулон и сунуть его в свою сумку, сшитое из темного винила убожество.

Лидия осмотрела все внутренние отделения кожаной сумки и начала укладывать в нее украденные вещи. Она предложила продать их, а вырученные деньги поделить поровну. У Марии были большие сомнения в порядочности сообщницы, поэтому она выдвинула контрпредложение: ей достается полюбившаяся сердцу сумочка, а Лидии – кошелек с деньгами, расческа, пудреница, флакон духов, в общем, все ценное.

– Я переложу свои вещи в эту сумочку, – указывая пальцем на кремовую красоту, сказала Мария, – а ты положишь в мою то, что тебе не нужно.

Теперь надо было переложить содержимое виниловой сумки в кожаную сумочку покойницы так, чтобы Лидия не увидела кулон. Поэтому Мария просто перевернула свою сумку над ворованной сумочкой и хорошенько встряхнула. А потом Лидия сложила в старую сумку Марии вещи, которые, по ее мнению, не представляли никакой ценности. Сделка состоялась.

Мария, энергично шагая по тротуару, снова и снова вспоминала события этого дня. Теплый весенний воздух бодрил. На голове ее был разноцветный шерстяной платок, на каждом плече висело по сумочке. К груди Мария прижимала бесценный сверток. В переулке она остановилась и пересмотрела содержимое обеих сумок. Кулона нигде не было. Ладно, ничего страшного. У нее сейчас другая, куда более важная задача. Она крепче прижала драгоценный сверток к груди. Возле станции метро «Красные ворота» Мария свернула на Котельническую набережную и пошла быстрее. Туфли ее скрипели, и звук этот напоминал писк голодных птенцов, брошенных в гнезде умирать с голоду. Мария вздохнула. Она так и не смогла привыкнуть к виду смерти.

Она подошла к высокому красивому дому, где жили Катя и ее муж Федор. Подруга, которая познакомила Марию с этой семейной парой, рассказывала, что Катя – химик, а ее муж – геолог. Ради них медсестра даже заплатила Борису из регистратуры, чтобы он позаботился о документах.

Катя, впуская медсестру в квартиру, улыбалась, но выглядела обеспокоенной. Она неплохо сохранилась для своих сорока лет. Волосы она заплетала в толстую косу, которую, выходя на улицу, убирала под объемистый берет. Поцеловав Марию, Катя посмотрела на сверток и расплакалась. Мария не знала, были это слезы радости или умиления. Младенец спал.

– Ты уверена, что у него нет родственников? – спросила Катя.

– У нее была только подруга. После смерти роженицы она сбежала.

– Думаю, это из-за шока.

– Такая воображала… – покачала головой Мария. – Одна медсестра ее узнала. Тоже балерина, но знаменитая. Я о ней не слыхала. Я сказала, что она может забрать вещи умершей подруги… – в голосе медсестры послышались фальшивые нотки, – …но она не захотела ни к чему прикасаться.

Халат и чулки роженицы Мария оставила в мусорном ведре. Что касается младенца, то тут ее совесть была чиста. Все знают, что такое интернат для сирот и как трудно там живется, особенно незаконнорожденным. Женщина не сомневалась, что дарит малышу лучшую судьбу, чем та, что была ему уготована. У него будут любящие родители и никаких черных пятен в биографии.

Морщины на Катином лице разгладились. Она наконец поверила в свою удачу.

– Можно мне его подержать? – спросила она.

– Конечно. Он твой.

Мария передала ей младенца, грудь которого при каждом вдохе слегка приподнималась.

– Ой!

Катя расплакалась.

Мария положила виниловую сумочку на столик.

– Это принадлежало роженице. Больше при ней ничего не было.

Катя ни о чем не спрашивала. Ее молитвы были услышаны. Посмотрев на младенца, она поцеловала его в лобик. Не желая разрушать идиллию, Мария терпеливо ждала свой «гонорар». Сзади послышались шаги Федора. Катя повернулась и протянула малыша мужу.

В электронном почтовом ящике для входящей корреспонденции Дрю обнаружила сообщение, в котором говорилось, что Анны Яков не будет на работе до начала следующей недели, и расстроилась. Отыскав телефонный номер Анны Яков, она, к своему разочарованию, обнаружила, что он подсоединен к почтовому ящику. В понедельник Дрю получила факс: «Думаю, это то, что вы искали. Извините за задержку». К нему прилагалась фотокопия страницы из бухгалтерской книги-реестра. Написанный от руки текст помещен в разные колонки. Буквы выведены толстым пером, но во время копирования четкость уменьшилась. Впрочем, разобрать написанное не составит большого труда, но Дрю не умела читать по-русски. С минуту она пристально смотрела на текст, словно это могло помочь ей понять содержание факса.

– Добрый день, мой лейтенант! Есть хорошие известия.

Дрю оторвалась от факса и увидела в двери своего кабинета Ленору.

– Я уже получила три похвальных отзыва на сопроводительную брошюру, – продолжала та.

Дрю с такой силой сжала факс, что тонкая бумага помялась.

– Правда, авторы всех отзывов – дамы в возрасте, – засмеялась Ленора.

Дрю отложила факс в сторону с таким видом, словно это заурядный, ничего собой не представляющий документ. В обычных обстоятельствах она в ту же секунду начала бы докладывать начальнице последние полученные данные. Но странное дело: сейчас Дрю казалось, что факс, какую бы информацию он ни содержал, не имеет ни малейшего отношения к аукциону. И она вовсе не горела желанием посвящать Ленору в это дело.

– Знаешь, мне кажется, настало время прекратить называть меня так, – немного насмешливым тоном сказала Дрю.

У Леноры от удивления брови полезли на лоб.

– Называть тебя лейтенантом? – переспросила она.

Улыбнувшись, Дрю кивнула головой. Как хорошо не бояться высказывать свои мысли, свои чувства! Прежде она никогда не видела свою начальницу такой растерянной.

– Да, конечно. Я и не думала… Извини, Дрю. Если бы ты сказала мне раньше…

– Я говорю это сейчас, – непринужденно заявила Дрю.

Ленора уже справилась с собой.

– Отлично, – выдавив из себя профессиональную улыбку, сказала она и, сообщив Дрю, что ждет ее в половине одиннадцатого на совещании, ушла.

Чувствуя необыкновенное воодушевление, Дрю вновь пробежала глазами факс, а потом, взволнованная и полная тревожного предвкушения, подняла телефонную трубку и набрала номер Григория Солодина.

В графе «Следующий по степени родства» заполненного в больнице документа значилось «Виктор Ельсин».

Это не давало Нине ни секунды покоя. Подписав нужные бумаги, она выскочила из больницы.

«Не мое имя, а имя моего мужа… Незаполненная графа с именем отца… Мы, конечно, ссорились, но… Следующий по степени родства…»

Она направилась в свою прежнюю квартиру… мамину квартиру… Верину квартиру. Надо все посмотреть, найти подсказку, чтобы понять, что означает «Следующий по степени родства: Виктор Ельсин».

Без маминых вещей комната выглядела иначе. Все та же старая кровать, деревянный сундук, в котором раньше хранилась Нинина одежда. Сейчас там – одеяла, варежки, шарфы и едва уловимый запах зимы. А вот большой дорожный Верин чемодан. Нина осторожно открыла его и тут же захлопнула. Смотреть на вещи умершей подруги было больно.

Потом она решила заглянуть под раскладушку и увидела небольшую шкатулку, запертую на защелку в виде крючка. Вытащив шкатулку, Нина смахнула пыль и отперла ее. Там лежали бумаги, которые она просмотрела в надежде найти любовные письма или записки. Но попадались ей только документы, связанные с Вериной работой, и расчетные листы с размером ее заработной платы. На самом дне находилась связка корреспонденции, имеющей отношение к судьбе Вериных родителей. Положив бумаги обратно в шкатулку, Нина задвинула ее под раскладушку.

Она поднялась и отряхнула пыль с колен. На ночном столике – флакон духов и большая палехская шкатулка. Выдвижной ящичек стола Нина сначала приняла за декоративное украшение, но все же потянула за ручку. К ее удивлению, ящичек приоткрылся. Он был неглубоким, и в нем лежали маникюрные ножницы и плоская маленькая металлическая коробочка с крышкой. Открыв крышку, Нина обнаружила крошечные клочки пожелтевшей бумаги. Пытаясь прочесть напечатанные на бумаге слова, она поняла, что это когда-то было. Телеграмма! Ей стало тяжело на сердце. Нина закрыла крышку, положила коробочку на место и задвинула ящичек. Она чувствовала себя виноватой перед Верой.

Потом продолжила поиски. Открыв палехскую шкатулку, Нина увидела, что верхний лоток пуст. Не особо надеясь на успех, она подняла его и, к своему огромному удивлению, увидела украшения.

Она взяла их в руки. Серьги и браслет. Те самые серьги и браслет, что ей показывала Мадам. Не хватало только кулона. От осознания того, что за этим кроется, сердце Нины екнуло.

«Нет! Нет! Конечно же, нет! Как такое возможно? Это немыслимо!»

Нет, как раз вполне возможно. О чем только она думала, оставляя их вдвоем на даче?

Браслет выпал у Нины из рук.

Нет! А если она ошибается? Как они могли?! Как они посмели?!

Ее била нервная дрожь.

«Недостаточно было настроить Мадам против меня… Недостаточно было настроить Виктора против меня… Не удивительно, что она не разговаривала со мной, не смела посмотреть мне в глаза».

А Виктор? Где он сейчас? Не на даче в Переделкино, а в больнице с Верой? Нет, тогда ему не звонили бы домой. Они бы встретились в больнице… Нет. Они держали свою связь в секрете. Никто о ней не знает. Незаполненная графа с именем отца… Секрет. Их секрет. Оказывается, пока она работала, словно лошадь, и хранила верность мужу, он… Нина чувствовала, что сердце ее разрывается на части. Вот именно, разрывается, словно сделанное из бумаги.

В голове промелькнула мысль: «Жизнь окончена». Как ей жить дальше? Куда возвращаться?

Она задушит его! Она ударит его ножом, ударит тысячу раз! Теперь Нина понимала, как люди из-за ревности становятся способными на убийство. Ярость пылала в ней, лицо горело.

Два человека предали ее. Два человека, которых она любила больше всего…

«Вместе… За моей спиною… Вот, значит, что чувствует человек, которого предали! Они вырвали мое сердце…»

Нина ощущала уже не душевную, а физическую боль. Потом она услышала какой-то звук и не сразу поняла, что плачет.

Она плакала долго. Голос ее охрип, глаза саднило. Наконец, окончательно измотанная, Нина глубоко вздохнула и присела на стул.

Она никак не могла собраться с мыслями. Она должна бросить Виктора, уехать от него. Но ей некуда переезжать, кроме как в эту комнату, полную вещей, принадлежавших Вере. Здесь они втайне встречались… Виктор и Вера…

«Я хочу уехать отсюда, начать новую жизнь».

«Тебе не позволят. Никто не имеет права уезжать из страны».

«Я ненавижу их всех, ненавижу лютой ненавистью, ненавижу всей душой! Слава богу, завтра мы уезжаем на гастроли. Я не хочу их больше видеть. Я уеду и не вернусь».

«Они найдут тебя и переломают ноги».

«Я уеду навсегда».

«Невозможно. Как ты сможешь сбежать? И потом… Они все равно найдут тебя и переломают ноги. На что ты будешь жить, если не сможешь танцевать?»

Взглянув еще раз на браслет и серьги, Нина сунула их себе в сумочку.

Поспешно покидая мамину комнату, она испытывала странное чувство нереальности происходящего. Словно все это сон или кинофильм. Как в тумане Нина шла мимо скучающих постовых на перекрестках, то и дело свистящих в свои свистки, мимо торговцев мороженым, водкой и арбузами, мимо старухи с весами, зазывающей желающих узнать свой вес. Казалось странным, что мир может существовать как ни в чем не бывало, если вокруг происходят такие ужасы…

Словно в подтверждение этой мысли она встретила Сергея, который шел ей навстречу. Последний раз они виделись на похоронах Полины. Сергей неподвижно стоял в отдалении. Голова величаво склонена. Лицо хмурое, но при этом ни слезинки в глазах. От Сергея веяло суровостью. Впрочем, в нем уже не чувствовалось прежней самоуверенности.

– Добрый день, Нина Тимофеевна! – не улыбнувшись и краешком губ, поздоровался Сергей.

Как он целовал Верину руку…

– Я полагаю, вы не знаете, что она умерла.

– Кто?

Когда Нина все рассказала, Сергей побледнел. Ей даже показалось, что сейчас он упадет в обморок.

– Нет… Это невероятно! Я даже не знал, что она беременна.

Обхватив лицо руками, он прищурился и покачал головой, словно пытаясь понять, как такое вообще возможно.

– Мы давно не виделись. Сначала мне казалось, что мы сблизились, но потом Вера сказала, что нам лучше расстаться.

На его лице была глубокая печаль.

– Ну, – хмуро сказала Нина, – похоже, она сошлась с другим.

Сергей бросил на нее косой взгляд и кивнул.

– Мне следовало бы догадаться. Я видел их вместе летом, без вас. Вы…

– Моя мама тяжело болела, и я должна была поехать к ней, – словно оправдываясь, сказала Нина.

Как будто она в чем-то виновата! Как будто Вера когда-нибудь любила Сергея! Только сейчас, глядя его сузившиеся от боли глаза, Нина сообразила, что Вера, должно быть, умышленно рассказала ей о маминой болезни. Она хотела избавиться от нее и остаться с Виктором наедине.

– Я видел это собственными глазами, – играя желваками, сказал Сергей, – но я думал… я не хотел верить, что такое возможно. Ублюдок! Извините, Нина. А теперь она умерла…

– Умерла, – с ужасом в голосе повторила она.

– Ублюдок! Это его вина!

Холодный, злой взгляд… Медленное покачивание головой…

– Мне следовало догадаться раньше. Он был так любезен с Верой на даче. Все ясно как день… Но ваш муж не казался мне человеком, скрывающим что-то от посторонних, поэтому я и не придал увиденному значения.

«Виктор многое скрывает».

Низкая, злая мысль… Все ее естество источало злобу.

«Спрятанная за фанерной перегородкой Мадам…» Долю секунды Нина хотела озвучить эту мысль, но сдержалась. Она уже поняла, что наговорила лишнего, и ее ярость, передавшись Сергею, зародила в его душе подозрения.

Брови его приподнялись. Казалось, он читает ее мысли. Нина почувствовала себя неловко. Теперь откровенность с Сергеем представлялась ей ужасной ошибкой.

Когда они расстались, Нина свернула в переулок, и там ее стошнило. Потом она вытерла рукавом рот. Ее трясло.

Когда она сказала «Хорошо, что вы пришли», Григорий не смог сдержать улыбки.

Он хотел прикоснуться к ней, пожать ей руку, но Дрю явно нервничала, а может, просто волновалась из-за своего открытия, и держалась на приличном, не меньше фута, расстоянии от него. Взяв распечатанную страницу, она протянула ее Григорию.

– Ну как? Это то, что мы искали?

– Посмотрим… Дата, товар, цена, покупатель – все на месте.

– Отлично!

Григорий начал читать с самого начала:

– Дата. Седьмое июня тысяча восемьсот восемьдесят второго года. – Оторвавшись от чтения, он пояснил: – Это согласно дореволюционному, юлианскому календарю, принятому русской православной церковью. Надо прибавить двенадцать дней, чтобы перейти на наш стиль. – Волнуясь, он откашлялся и продолжил: – Браслет, пять кабошонов, в каждом – окаменевшее насекомое, плетение желтого золота, проба – пятьдесят шесть золотников.

– Оно! – прервала его Дрю. – Точно оно!

Сердце Григория учащенно забилось.

– Янтарные серьги, два кабошона, в каждом – окаменевшее насекомое, плетение желтого золота, проба – пятьдесят шесть золотников.

– Сходится! – зарумянившись от радости, воскликнула Дрю.

– Инкрустированная янтарем брошь, плетение желтого золота, проба – пятьдесят шесть золотников. – Григорий снова откашлялся. – Заколка для волос с небольшим кабошоном, плетение желтого золота, проба – пятьдесят шесть золотников.

Дрю подошла к нему совсем близко.

– А кулон там есть?

Григорий провел пальцем по списку.

– Ага, есть! Янтарный кулон, большой кабошон с пауком внутри, плетение желтого золота, проба – пятьдесят шесть золотников.

Он облегченно вздохнул и взглянул в конец списка.

– Покупатель, – удивленно повысил он голос, – Авраам Шломович Герштейн, проживающей по улице Маросейка, Москва…

Он отступил на шаг назад, словно желая, чтобы ему не мешали читать.

Дрю уставилась на Григория.

– Авраам Шломович?

– Герштейн – фамилия близкого друга Виктора Ельсина. Он был композитором. Я показывал вам его на снимке. Драгоценности, вероятно, купил его предок.

В голове Григория метались беспорядочные мысли. Близкий друг Виктора… Как это понять?

Порывшись в папках на столе, Дрю воскликнула:

– Нашла! Это он?

Она протянула Григорию фотографию, которую он давал для брошюры. При перепечатке Герштейна и его жену «вырезали», оставив только Нину Ревскую и Виктора Ельсина.

– Это ведь он? – показывая на Герштейна, переспросила Дрю.

– Да.

– Следовательно, янтарные украшения – его. Они перешли к нему от родителей или родственников.

Григорий кивнул – скорее машинально, чем соглашаясь со сказанным.

– Да, он мог продать их Виктору Ельсину или отдать на хранение накануне ареста, – немного подумав, сказал он. – Да… Герштейн отдал украшения Виктору, а тот передал их Нине Ревской, которая прихватила браслет и серьги с собой, когда бежала из России.

Дрю покачала головой.

– Но почему она взяла только два украшения? Возможно, Ельсин дал ей только серьги и браслет, а кулон отдал кому-то другому.

– Кому он мог его отдать?

– Человеку, кому принадлежали письма, которые вы мне показывали.

Григорий понял, что Дрю подозревает: он что-то недоговаривает. Ну что же, он ведь не сказал, кем на самом деле был его «родственник».

– Понимаете, – попытался объяснить он, – у меня есть веские основания считать, что сумочка со всем ее содержимым принадлежала когда-то Нине Ревской. Я почти уверен в этом.

Дрю нахмурилась.

– А если вы ошибаетесь? Если владелица дамской сумочки и писем – не она, а кто-то другой?

«Совсем как профессор Большие Уши… Невероятно!»

Григорий раздражался все больше и больше.

– Думаю, не следует делать поспешных выводов, – неожиданно спокойным голосом заявила Дрю. – Начнем с того, что мы знаем наверняка. Неоспоримым является то, что когда-то драгоценности принадлежали семье Герштейна. – Она взглянула на фотографию. – Что бы вы сделали на месте этого человека, обладая набором драгоценностей, доставшихся вам по наследству?

– Отдал бы их жене, – сказал Григорий, указывая на красивую женщину, сидящую рядом с композитором.

– Нина Ревская рассказывала мне, что это ее близкая подруга, с которой они вместе танцевали. Допустим…

– Нет, – перебил ее Григорий. – Жена Герштейна не была балериной, она работала на правительство. Была госслужащей, как сейчас говорят.

Это было то немногое, что Солодину удалось выяснить о Зое.

Брови Дрю удивленно поползли вверх.

– Ладно, – немного подумав, сказала она. – Тогда он подарил их… – Она склонилась над столом и, полистав записную книжку, прочла: – Вере Бородине.

– Вере Бородиной? – переспросил Григорий.

Дрю защелкала мышкой, и на экране возникла фотография. Она повернула монитор так, чтобы Григорию было лучше видно. Красивая женщина, стоящая у перекладины балетной репетиционной, была как две капли воды похожа на женщину с фотографии.

– Согласно архивной записи это Вера Бородина.

– Здесь какая-то ошибка, – чувствуя легкое головокружение, пробормотал Григорий. – Если это не его жена, то…