Текст книги "В память о тебе"

Автор книги: Дафна Калотай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Дрю подумала, что сможет узнать ее имя, расспросив Ревскую, а после уведомить составителей фотоархива, кто эта безымянная балерина. Она уже совсем собралась звонить Нине Ревской, когда спохватилась, вспомнив, как расстроилась балерина после их последнего разговора.

Впрочем, у нее и так уйма работы. И не так уж важно, узнают люди имя еще одной безымянной балерины или нет.

Нина поселилась вместе с матерью и ухаживала за ней, как могла. После аборта ее здоровье тоже оставляло желать лучшего. Хорошо было уже то, что она успела сделать все до возвращения Виктора с дачи и сейчас отлеживалась на своей, теперь Вериной, старой железной раскладушке.

Нина договорилась с Дарьей, чтобы та приходила к ним каждый день, помогала стирать и готовить. Мама выглядела более изможденной, старше, чем прежде. Она как-то высохла и страшно улыбалась беззубым ртом. Некогда гордая осанка уступила место сутулости, вызванной бесконечными походами по магазинам и утомительными стояниями в очередях. Мамина жизнь протекала в труде. Одна сплошная, бесконечная смена. Нине ее судьба напоминала долю женщин, которых в конце рабочего дня развозили по домам в кузовах грузовиков, нагруженных мешками с цементом, словно они были не людьми, а строительным материалом: досками, бревнами, металлическими балками…

Нина прожила здесь до августа, а потом Виктор, вернувшись с дачи, помог перевезти маму к ним домой. Теперь он и Нина спали на матрасе на полу. С каждым днем мама становилась все слабее. Вскоре она уже не вставала с постели, а временами даже не отдавала себе отчета в происходящем.

– Болезнь не заразная? – каждый раз, выходя из своей комнаты, спрашивала Мадам и демонстративно втягивала носом воздух, словно стараясь унюхать микробы.

Теперь она появлялась в их комнате только во время еды и так и не соизволила хотя бы раз поздороваться с Нининой мамой. Дарья тоже делала вид, что не замечает больную. Нина продолжала ей доплачивать, но Дарья упорно не желала делать что-то кроме своих обычных обязанностей. Только по прошествии недели Нина поняла, что она выполняет указание Мадам.

Ярость кипела в ее груди, но она уже устала от бесконечной грызни и даже от собственного гнева. Из мелочных обид в душе вырастала всепожирающая ненависть. После ссоры она не разговаривала с Верой. Для примирения сил не оставалось. Из разговоров с Виктором Нина поняла, что муж не в курсе размолвки между ней и Верой. Подруга, должно быть, ничего ему не сказала.

– Хорошо, что ты не осталась, иначе тебе пришлось бы мириться с присутствием Сергея.

– Он приезжал?

– Дважды. Он мне не нравится, – с ноткой зависти в голосе сказал Виктор.

Только сейчас Нина сообразила, что поступила неразумно, оставив Веру наедине с Виктором. Такому неравнодушному к женским чарам мужчине, как ее муж, трудно устоять перед соблазном.

– Куда она подевалась? – спросила однажды Мадам, покинув свою комнату ради водянистого супа, приготовленного Дарьей. – Где красавица Вера? Я давно ее не видела.

Нинина мама тоже скучала по Вере и не однажды спрашивала, когда она придет в гости.

– Вера сейчас очень занята, – в качестве отговорки заявляла Нина, прекрасно понимая, что связь с подругой утеряна.

Единственное, что она знала, – это то, что Вера приглядывает за маминой комнатой в коммуналке, а Виктор, проявляя заботу о лучшей подруге жены, иногда навещает ее там.

Однажды Виктор не пришел ночевать.

Нина не сомкнула глаз, гадая, не связано ли это с Гершем. Что, если с мужем случилось то же самое?

Наконец она набралась смелости и разбудила свекровь. В ответ на вопрос «Куда мог пойти Виктор?» рассерженная Мадам отчитала невестку за то, что та будит ее посреди ночи. Старуху совсем не волновало, что сына до сих пор нет дома.

Около четырех утра в замке повернулся ключ, и Виктор вошел в темную комнату.

Нина едва сдерживалась, чтобы не кричать.

– Где ты был? Что случилось? В чем дело?

– Со мной все в порядке. Посмотри на себя. На тебе лица нет. Что такое?

– Что такое? Ты являешься домой в четыре часа ночи и спрашиваешь, что такое? Я думала, ты… Я не знала, что и подумать…

– Я говорил маме. Разве она не передала тебе? Я отвозил Веру на свидание с Гершем.

Нина разрыдалась. Мадам ничего ей не сказала. Хотя что в этом удивительного?

Нина слишком измучилась, чтобы злиться по-настоящему, вдобавок Виктор обнял ее и зашептал на ухо, что все в порядке. Немного успокоившись, Нина уткнулась ему в грудь, вытирая об рубашку мокрое от слез лицо. Она стыдилась своей слабости, того, что расплакалась как ребенок.

Теперь к ней вернулась способность ясно мыслить.

– Ты отвез Веру? – тихо, чтобы не разбудить мать, переспросила Нина. – А я думала, что свидания разрешены только с членами семей осужденных.

– Все не так просто.

Нинины брови удивленно приподнялись.

– Можно их обмануть, – поспешно добавил Виктор и устало уселся на стул.

Он что, дал взятку или подделал документы? Нина сжалась от страха. Только бы ничего не произошло!

– С Гершем все в порядке?

– Вера говорит, что дела у него идут неплохо.

– Ты что, не видел его?

Виктор отрицательно покачал головой.

– Ее пустили как члена семьи, меня – нет.

– Семьи?

Нина устало опустилась на стул возле мужа. Наверно, связь с тем неприятным Сергеем принесла свои плоды.

– Не понимаю, – сказала она. – А как же Зоя?

– Похоже, с появлением нового главврача Зоя утратила интерес к свиданиям с мужем.

Значит, их подозрения были верны: Зоя интересовалась не столько Гершем, сколько прежним главврачом.

– А я-то уже решила, что она по-настоящему любит Герша.

– Может, и любила… да разлюбила…

Виктор пожал плечами. Эта его манера выводила Нину из себя. Как Зоя может быть такой непостоянной? Как можно любить одного, а потом вдруг разлюбить и полюбить другого? Виктор обнял жену, и Нина, ища утешения, прижалась к нему. Почему она все еще на него сердится? Надо расслабиться и поверить, что все будет хорошо, что, помогая Вере, муж не скомпрометировал себя.

Только в постели, положив голову Виктору на грудь, Нина задала вопрос, ответ на который ей знать совсем не хотелось:

– Как там?

– Я же говорил, что не был внутри, – раздраженно ответил муж.

Нина вдруг тоже рассердилась:

– Зачем ты ездил в такую даль, если даже не встретился с другом?

– Отвозил Веру. Я же тебе говорил. У нее ведь нет машины.

Виктор отвернулся.

Нина говорила себе, что это лучше, чем ссориться и кричать друг на друга, но в глубине души она чувствовала себя обиженной. Возможно, Вера – просто отговорка, уловка, хитрость, чтобы… Нина вспомнила, как впервые встретилась с будущим мужем. Тогда с ним была Лилия, светловолосая, с идеальной фигурой. Виктор до сих пор любит женское общество. Конечно, такой преуспевающий мужчина, как он, будет иметь успех у женщин. Подобные мысли не давали Нине заснуть. Теперь она подозревала каждую из их общих знакомых. Мир утратил в ее глазах свою незыблемость.

С той ночи Нинино недоверие к окружающим начало расти.

Прошло два дня со времени последнего прихода Дрю Брукс. Поставив суп вариться, Синтия вошла в гостиную и, вместо того чтобы приняться за чтение своих журналов или аукционного каталога, устроилась напротив сидящей в инвалидном кресле-каталке Нины.

– Я думала над тем, что вы сказали женщине из «Беллера» о своей подруге. Мне кажется, вам надо выговориться.

Для деятельной натуры Синтии было мало просто готовить суп.

– Ее жизнь была непростой. Она страдала.

Двое суток болезненных воспоминаний… Весь день Нина пыталась отвлечься, но ничего не помогало: ни музыка, звучащая из проигрывателя, ни перелистывание книги, посвященной творчеству Гогена, ни рассматривание репродукций его картин в толстом альбоме, лежавшем на кофейном столике. Она уже несколько лет не заглядывала туда. Но боль, физическая и душевная, не покидала ее.

– Иногда я говорю себе: «Ее страдания – это наказание за ее дела».

Синтия уставилась на нее.

– Она, должно быть, сделала что-то страшное, по-настоящему ужасное.

Нина подумала о собственном теле, которое на старости лет ее предало.

– Похоже, мы получаем то, что заслуживаем. Посмотрите на меня: я прикована к инвалидному креслу.

На лице медсестры было написано сочувствие.

– Мне все равно, что вы сделали. Никто не заслуживает того, чтобы очутиться на вашем месте.

Ее прямота вместо обычной завуалированной жалости и мягкий, певучий островной акцент произвели неожиданный эффект, и Нина расплакалась.

– Ох, милочка… – Синтия принялась утирать бегущие по ее щекам слезы.

Нина никак не могла успокоиться.

– Я поступила с ней жестоко, – наконец с трудом сказала она.

– Если хотите, можете мне все рассказать. Вам станет легче на душе.

Нина хотела отрицательно покачать головой, но не смогла. Она не смогла даже опустить голову вниз. Шейные мышцы, казалось, одеревенели. В последние дни горло словно стягивал аркан, и это совсем не напоминало узелок платка, которым ее в детстве повязывала бабушка. Болезнь прогрессировала.

– Ничего уже не исправить. Слишком поздно.

Синтия утирала ей слезы.

– Никогда не бывает слишком поздно. Мой отец говорит: «Если кажется, что положение безнадежно и ничего поделать нельзя, подумай, и решение найдется».

– Прошу вас, Синтия! Не надо убивать меня добротой!

Медсестра засмеялась. Как по волшебству напряжение шейных мышц немного спало, но Нина решила не говорить Синтии, что ей стало лучше. А то она станет сыпать мудрыми изречениями отца.

Когда в конце сентября репетиции возобновились, Нина и Вера не сказали друг другу ни слова. Случайно встречая бывшую подругу в театре, Вера с виноватым видом отворачивалась. Нина не считала себя ни в чем повинной. Она не понимала, почему Вера утаивала от нее болезнь матери. Ее скрытность всегда удивляла Нину. С самой первой встречи два года назад в маленькой гримерной она чувствовала в подруге нечто тщательно скрываемое от посторонних. Чем Вера занимается в свободное время сейчас, когда уже не ходит на свидания к Гершу и не играет в карты с Мадам? Сидит одна в коммуналке или наведывается к Нининой маме, когда бывшей подруги нет дома?

Нина избегала общества Полины. Только случайно встретившись в коридорах Большого театра, они обменивались парой фраз. Сыпь покрывала Полинины щеки, на шее – крапивница, на скулах – синеватые пятна. Должно быть, ее по-прежнему заставляют доносить на друзей, и она ужасно нервничает из-за этого. Вот только что она может узнать компрометирующего? Нина, хотя и была уверена, что не совершила ничего предосудительного, старалась держаться от Полины подальше. И при этом жалела бывшую подругу. Какая худая и нервная она стала!

Мама умерла в начале октября. Нина сидела у постели больной, прислушиваясь к ее дыханию и сердцебиению. И вдруг наступила тишина. Страшный груз, довлевший над ней, словно упал. И тут Нина услышала стук сердца. Неужели… Нет, она ошиблась. Это ее собственное сердце. Все кончено… Только гораздо позже Нина поняла, как ей повезло. Мама мирно скончалась, а сколько женщин умерло от болезней и голода, погибло во время войны или в концлагерях.

Похороны состоялись на маленьком кладбище неподалеку от дома. На небе не было ни облачка. Нина и Вера по-прежнему не разговаривали, но теперь, когда обе потеряли близкого человека, эта игра в молчанку казалась Нине глупой. Она обрадовалась, увидев, что, когда все отошли от опущенного в яму гроба, на крышке которого лежали цветы львиного зева, Вера замедлила шаг.

Нина приостановилась, Виктор и другие прошли вперед. Наконец Вера поравнялась с ней.

– Мне так жаль, что она умерла, – сказала Вера. – Я любила твою маму.

– Я знаю.

Она помнила мягкий голос матери, когда та отвечала на Нинин стук в дверь: «Да… да… да…» Помнила тихое шарканье маминых тапочек, которая спешила отпереть ей дверь.

– Если бы не твоя мама, я бы никогда не занялась балетом.

Нина кивнула. Она хорошо помнила вступительный экзамен в хореографическое училище.

– На днях я вспоминала, как мама вела нас в школу, словно утка двух маленьких утят. А еще я помню, как мы входили во вращающуюся дверь «Метрополя».

Вера кивнула.

– Помню. Мы вошли в одну дверь, а вышли в два разных мира. По крайней мере, для меня.

В тот день арестовали ее родителей, а потом переезд в Ленинград, Кировка…

– Думаю, тем швейцарам понравилась мама, – сказала Нина. – Иначе они ни за что не впустили бы нас. Она была такой симпатичной!

Ей хотелось улыбнуться, засмеяться, снова услышать мягкий мамин голос: «Да… да… да…»

В Вериных глазах была грусть.

– Я знаю, что должна была сразу рассказать тебе о ее болезни. Но ты должна понять…

Ее голос замер. Вера отвела глаза.

– Понять что?

– Ну… так…

Вера опустила голову.

– Что «так»?

– Врач не говорил мне, что твоя мама умирает. Она выглядела очень больной, но врач ничего такого не сказал.

– Ты мне соврала?

– Я, наверное, почувствовала, что она при смерти…

– Значит, вместо того чтобы просто сказать «Твоя мама плохо выглядит», ты… – Сжав зубы, Нина почти выкрикнула: – Ты мне соврала!

– Я не хотела…

– Кем надо быть, чтобы играть чужой жизнью, используя смерть близкого человека?

– Я просто ляпнула не подумав! Извини, но я была уверена, что твоя мама умирает. Я завидовала твоему успеху. Ты прима, а я…

– Ладно, ладно… Ты заботилась о ней, была рядом каждый день. А я, плохая дочь, занималась в это время своими делами. Знаю. Моя свекровь тоже тебя любит. Со всеми ты находишь общий язык.

– Ты не понимаешь… Я говорю о другом. Я была по-настоящему привязана к твоей маме.

– И она любила тебя больше, чем ты себе представляешь, – Нина чувствовала, что находится на грани срыва. – Это она посылала телеграммы от имени твоих родителей!

Вера замерла, а потом сказала:

– Ты врешь!

Нина уже пожалела о сказанном. Она чувствовала себя ничтожеством.

Вера что-то прошептала.

Нина бросилась с кладбища. Мимо Виктора, мимо других людей… Она остановилась только на улице, где орудовали метлами старые дворничихи. Ее бил нервный озноб. Какая же она подлая и жестокая! Впервые в жизни Нина поняла, что способна на предательство.

Лот № 93

Платиново-золотая заколка для волос с бриллиантами и топазами.Проба золота – 18 каратов. Два маленьких бриллианта округлой формы чередуются с тремя гранеными топазами. Длина заколки – 8 дюймов. Цена – $ 4.900—5.400.

Глава четырнадцатая

Обычная предаукционная сутолока. Не переставая звонил телефон, звучало множество докучливых вопросов типа «Проба золота четырнадцать каратов или шестнадцать?». Голосовая почта Дрю была засорена неофициальными предложениями от частных лиц. Это не считая экспозиции, которую посещало множество людей, обуреваемых желаниями и страстями. Каждый день сюда приходили все новые и новые посетители. Женщины примеряли ожерелья и кольца, разглядывали себя в стоящих на подпорках больших зеркалах, а сотрудники аукционного дома расхваливали их тонкий вкус. Приходили родители, мужья и женихи. Торговцы ювелирными украшениями с каменными лицами дотошно изучали через увеличительное стекло каждое украшение в поисках мельчайшего изъяна. Среди посетителей были и балерины – худощавые, длинношеие женщины и совсем молоденькие девушки. Они с интересом разглядывали выставленные на застекленных стеллажах украшения.

Распорядительница давала стажерам последние указания. Предшествующий аукциону обед назначен на сегодня, а еще не все готово. Со своего рабочего места Дрю слышала, как по коридору взад-вперед носятся стажеры, а на улице горланят песни те, кто отмечал день святого Патрика [56]56
  Святой Патрик – покровитель Ирландии, по преданию, принес христианство на языческий остров. В его честь 17 марта устраивается парад с песнями, плясками и обильным угощением ирландским пивом.


[Закрыть]. На первых была зеленая форма профессионального баскетбольного клуба «Бостон Селтикс», головы вторых венчали высокие шляпы с полями, украшенные трилистником. Несмотря на разгар дня, все эти люди слонялись по улицам из одного паба в другой.

Еще недавно Дрю считала День эвакуации [57]57
  День эвакуации – празднуется в Бостоне и его окрестностях 17 марта.


[Закрыть]всего лишь предлогом для тех, кто не хочет работать, а предпочитает посидеть с друзьями в баре. Только сегодня утром, читая заголовки газет «США готовится к войне» и «Дипломатические усилия в Ираке ни к чему не привели», она подумала, что в этот день в 1776 году армия под командованием Джорджа Вашингтона, не применяя силу, без жертв, заставила британские войска покинуть Бостон. В одной из статей говорилось, что президент планирует послать войска уже в ближайшие дни. Пьяный смех на улице неприятно резал слух. Еще одна веселящаяся компания прошла мимо окон ее кабинета.

«Возможно, они просто не верят газетам и надеются на лучшее», – подумала Дрю.

Компьютер звякнул, сообщая о получении сообщения по электронной почте, и Дрю оторвалась от работы. Стефан спрашивал, не хочет ли она встретиться с ним и попить пива. Ниже было сообщение, отправленное ее матерью. Дрю с неохотой кликнула по нему мышкой. Большинство маминых посланий содержали сообщения о появлении новых, особенно злокозненных компьютерных вирусов или радостные известия о людях, которых ее дочь или почти не знала, или вообще знать не хотела. Сегодня это была ссылка на статью, напечатанную в «Сиэтл таймс». В ней рассказывалось о кулинарных курсах для семейных пар. «Там упомянут Эрик!» – писала мама.

Ее бывший и Карен посещали кулинарный курс по приготовлению мучных кондитерских изделий, а в недалеком будущем, по их заявлениям, собирались взяться за курс украшения тортов. Дрю прочла статью. Любопытство – сильное чувство. Как обычно, в ее голове промелькнула мысль: «Это могла быть я. Эта жизнь могла быть моей». Эрик Хили и Дрю Брукс, тридцатилетняя супружеская пара, переехавшая к нам с восточного побережья, первоначально имела намерение заниматься на курсе приготовления во фритюре…Как хорошо, наверное, быть обычной супружеской парой и заниматься тем, что полагается делать обычным супружеским парам!

Затем эта мысль улетучилась. Дрю нашла на клавиатуре кнопку «Delete» и удалила сообщение.

Оставалось непрочитанным еще одно сообщение:

Миз Брукс!

Пол Леквин переслал мне ваш запрос касательно бухгалтерских книг Антона Борового. Архив моей семьи хранится в Миннесотинском русском обществе (Милтон, штат Миннесота). Я проинформировала руководство общества о вашем интересе к документам моего предка и переслала им описание янтарных украшений, которое вы посылали Полу. Архивоведом там работает Анна Яков. Yakov.Anna@MRS.org. Она с радостью поможет вам. Удачи.

Тереза Боровая-Даннинг

Вскрикнув от радости, Дрю быстренько отправила Анне Яков сообщение. С трудом поборов желание тотчас же позвонить Григорию и все ему рассказать, она решила подождать. Со времени встречи в его кабинете они не виделись. Поразмыслив, Дрю решила, что позвонит ему только в том случае, если поиски дадут хоть какой-нибудь результат. Неизвестно еще, что содержится в бухгалтерских книгах Антона Борового. А вдруг это очередной тупик?!

Осенняя промозглость и леденящее дыхание приближающейся зимы. Палая листва всюду, на земле и на тротуарах. По коридорам и лестницам Большого театра гуляют сквозняки.

Каждое утро занятия в репетиционной комнате…

Нина стояла на своем месте у перекладины, стараясь не смотреть назад, туда, где обычно была Вера. Их гримерные комнаты находились на разных этажах, поэтому они редко видели друг друга. Нину это вполне устраивало.

Полина, которая раньше стояла рядом с Верой, сменила место и теперь упражнялась на противоположном конце комнаты, перед зеркалом, возле которого никто не хотел стоять. Отражающиеся в нем балерины казались немного толще, чем были на самом деле. Страх лишнего веса не тревожил Полину. Ее худощавому сложению ничто, казалось, не могло повредить. Мышцы заметно бугрились, ягодицы плотно сжимались во время приседаний. Последнее время Полина находилась в постоянно взвинченном состоянии. Вместо того чтобы легонько держаться пальцами за брус, она цеплялась за него всей ладонью. Полина чаще, чем следовало, бегала в комнату, где хранилась канифоль. При этом вид у нее был явно нездоровый. Нина старалась встретиться с бывшей подругой взглядом, но та всегда отворачивалась. Однажды утром, разбирая большой кусок канифоли, Полина просто тряслась от ярости и вымещала свою ненависть на желтых обломках, превращая их в пудру.

«Что-то происходит. Что-то Плохое происходит».

Вот только Нина не знала, что именно. В конце концов она решила не строить догадок и думать о танце…

Однажды, вернувшись после репетиции домой, Нина застала мрачного как туча Виктора сидящим за столом. Желваки на его скулах ходили ходуном, зубы были сжаты. Нине ничего не оставалось, как спросить мужа, почему он так на нее смотрит.

– Настало время объясниться и рассказать все, что ты от меня скрывала.

– О чем ты?

Его глаза сверкнули болью.

– Твоя поездка к маме этим летом объясняется не только заботой о ее здоровье.

– Но ведь мама была очень тяжело больна!

– Серьезно? А мне кажется, у тебя были собственные медицинскиеоснования для этой поездки.

– Но…

«Откуда он узнал?»

– Виктор… – Внезапно силы оставили Нину, и она сдалась. – Прости, но ты должен меня понять. Я, конечно, обязана была помочь маме, но основная причина в другом. Я поняла, что беременна, и мне пришлось разобраться с этим…

– Разобраться с этим… Интересная формулировка.

Нина ужасно устала. Мысли ее путались. Не найдя, что ответить, она без сил опустилась на один из стульев, стоявших вокруг стола.

– Не будем ругаться из-за этого. Хорошо? Ты знаешь, что моя мама действительно болела. Я тебе не лгала, – наконец произнесла она.

– Но и правду ты мне тоже не сказала. Я услышал ее от мамы.

– Она рассказала тебе об аборте?!

Ее охватил гнев. Откуда Мадам могла узнать об этом? И тут она догадалась. Вера!

– Почему ты так со мной обошлась, Нина?

– Как я могла рожать, когда вокруг происходят такие ужасы? – прошептала она.

Нина не собиралась этого говорить и даже не вполне осознавала, что думает об этом.

Виктор подался вперед, словно желая лучше ее рассмотреть.

– О чем ты?

Она жила в мире, в котором любимого могут однажды ночью забрать и больше никто о нем ничего не услышит. Здесь человека могут постоянно травить, и он даже не сможет жениться по любви. У него заберут самоуважение и любимую работу.

– Герш… – коротко ответила Нина.

Виктор тяжело вздохнул.

– Это временная мера… Перегибы случаются. Лес рубят – щепки летят. Ты ведь знаешь, так все говорят. Все изменится, когда мы одержим победу.

– Как ты можешь сравнивать Герша со щепкой? А Вера? Как можно повторять такую гадость?

– Я не сравниваю их со щепками. Я просто хочу сказать, что…

– Перестань! – Нина сама удивилась силе собственной убежденности. – Я не представляю, как ты можешь со всем этим мириться?!

Страшные вещи происходят вокруг. Только озвучив свои затаенные мысли, Нина осознала, насколько она напугана и сбита с толку. Люди помалкивают о творимом вокруг произволе, но от этого он не становится менее ужасным.

Скрипнула, открываясь, фанерная дверь. Мадам уставилась на сына и невестку.

– Почему вы кричите? Это так вульгарно!

– Все в порядке, мама, – устало сказал Виктор.

Нине хотелось заорать от возмущения. Если бы Мадам не рассказала сыну об аборте, они бы сейчас не ссорились. Все из-за нее. Свекровь сделает что угодно, лишь бы избавиться от нее. «Ты не Лилия…» Она приказала бедной Дарье не готовить пищу для мамы. Показав Нине янтарные драгоценности, она испортила приготовленный Виктором сюрприз.

Вспомнив о драгоценностях, Нина подумала: «Наверное, Виктор хотел подарить их мне после рождения ребенка».

– Вы хуже армян, – покачав головой, проворчала Мадам и вернулась в свою комнату.

Металлическая коробочка, в которой Нина носила свой носовой платок, лежала на столе. Поддавшись порыву, она схватила ее и запустила в дверь, но промахнулась, и коробочка, ударившись о стену, со звоном упала на пол.

– Прекрати, – устало сказал Виктор.

Он встал, подошел к кровати и тяжело опустился на нее.

Нина снова накинула на плечи пальто.

– Куда ты идешь?

– На работу.

– Ты только что пришла оттуда. Сегодня вечером ты даже не танцуешь.

– Мне надо упражняться.

Ей надо было срочно убраться отсюда, подальше от Виктора, подальше от Мадам. Муж не пытался ее остановить. Нина ушла, а он так и остался сидеть на кровати – ссутулившись и обхватив руками голову.

Нина решила репетировать. Свою злость она преобразует в созидание – прыжки, приседания, повороты. Больше она ничего не знает, ничего не умеет.

Вот и Большой театр. Нинины руки нервно дрожали. До начала представления было еще два часа, но коридоры театра уже кишели суетящимися костюмершами и балеринами. Нина намеривалась пойти в гримерную переодеться, а оттуда в студию, которая по вечерам обычно пустует. Но вместо этого она прошла мимо своей комнаты, поднялась по лестнице и, пройдя по коридору, остановилась перед дверью своей прежней гримерки.

«Вера наверняка заходила к Мадам в мое отсутствие. Она рассказала свекрови об аборте, чтобы настроить ее против меня».

Нина громко забарабанила по двери.

Никто не ответил. Возможно, Вера сегодня не танцует. Нине хотелось накричать на нее, оставить оскорбительную записку, сломать что-нибудь, сделать что угодно, лишь бы избавиться от этого мерзкого чувства. Она с такой силой дернула ручку двери, что та ударилась о стену.

На уровне ее глаз оказались обтянутые шелковыми чулками ноги.

Подняв глаза, Нина увидела длинную худую фигуру, которая висела подобно свиной туше на мясницком крюке. Шея неестественно вывернута. На Полине были трико и колготы. Под ней лежал опрокинутый старый табурет.

Голос вернулся к Нине вместе со способностью двигаться. Она завизжала и бросилась в вестибюль с криками о помощи.

Прошло не меньше часа, прежде чем она по-настоящему осознала, что Полина мертва. Сделав из шерстяного шарфа удавку, она покончила жизнь самоубийством.

С неделю по коридорам перешептывались.

«Брошена, словно старая тряпка…» Но как она могла покончить с собой? Полина не такой человек. Самоубийство вообще поступок антисоветский. «Знаешь, у Полины не было желания жить…» Но почему здесь, в Большом театре? «Она думала, что Вера и есть та разлучница, что встала между ней и любимым».

Вера в театре не появлялась. «Она преследовала Полининого кавалера, не давала ему проходу и в конце концов добилась своего. Ты ведь знаешь этих мужчин. Они как дичь. Если долго преследовать, точно поймаешь». Вера не появилась и через неделю. «Ахиллово сухожилие, но мне говорили… Нет. Не буду говорить. Не хочу прослыть сплетницей».

Если бы не Верина болезнь, это она, а не Нина, нашла бы тело Полины.

Они сидели в столовой за обеденным столом, застеленным плетеными ковриками и льняными салфетками. Сегодня Григорий достал из серванта красивый тяжелый сервиз, которым редко пользовался.

Золтан объявил, что еда просто пальчики оближешь. Григорий улыбнулся.

– А ты скрывал, что умеешь готовить, как шеф-повар, – сказал венгр. – Стыдно признаться, Григорий, но я тебя недооценивал.

– Кристина кое-чему меня научила.

Григорий обжарил два больших филе лосося и приправил их укропом и ломтиками лимона. На гарнир был приготовленный на пару рис и тушеная брокколи.

– Но я редко готовлю.

Он хотел еще сказать, что аппетит вернулся к нему совсем недавно, но решил промолчать.

Отправив в рот очередной кусочек лососины, Григорий отогнал назойливое искушение рассказать другу о Дрю. Не стоит портить вечер. К тому же они с Золтаном никогда не разговаривали на подобные темы.

– Я вот что подумал сегодня, – жуя, сказал гость. – Чтение старых дневников вернуло из небытия многие мысли, которые сформировались у меня много лет назад. Вернее, я не совсем правильно выразился. Сейчас я смотрю на собственные мысли как будто издали, словно поверх моста времени, так сказать. Повторения, перерастающие в хоровое пение. Страница за страницей мысли странного молодого человека. И этот странный молодой человек – я сам. Я писал о том, что видел, о людях, с которыми общался, и вот к какому выводу я в конце концов пришел: в жизни есть два важных, значимых явления – литература и любовь.

Григорий усмехнулся.

– Полностью с тобой согласен.

Встретив Дрю, Григорий почувствовал себя совершенно другим человеком. До этого он думал, что самое большое, на что можно рассчитывать, – это настоящая дружба, такая, как между ним и Золтаном. Еще он может надеяться на Чехова, Элиота [58]58
  Томас Стернз Элиот (1888–1965) – американо-английский поэт, драматург и литературный критик, представитель модернизма в поэзии.


[Закрыть], Музиля [59]59
  Роберт Музиль (1880–1942) – австрийский писатель, драматург и эссеист.


[Закрыть]… Однажды, за несколько дней до смерти Кристины, черная тоска охватила Григория. Теперь он один, один навсегда… В руки ему попала «Смерть Ивана Ильича» Толстого, и он решил перечитать повесть. Грустное чтение, совсем неутешительное, но Григорию казалось, что он начинает лучше понимать, через что прошла Кристина. После этого тоска одиночества уже не была насколько сильной.

– Я помню, что, прежде чем покинуть Венгрию, – сказал Золтан, – ясно осознал, что литература может стать как средством моего спасения, так и причиной моей гибели. В Америке все, конечно же, по-другому. Сколь не абсурдно это звучит, но за свободу слова люди платят тем, что становятся безразличными ко всему.

Григория подмывало поделиться с ним радостной новостью: ему почти удалось найти квалифицированного переводчика, американку венгерского происхождения, для перевода стихотворений Золтана на английский язык. Григорий познакомился с ней на научной конференции. Женщина преподавала в Сиракьюсском университете и была поклонницей творчества Золтана. Но Григорий сдержал рвущиеся с языка слова. Издатель пока не найден, и его поиски могут занять довольно много времени.

– С поэзией нельзя быть осторожным, как и с любовью, – жуя брокколи, развивал свою мысль Золтан. – Такова сущность любого искусства. Или все, или ничего. Любовь особенно опасна. Мы боремся за любовь, идем на риск. Ты лучше меня знаешь об этом. Ты родом из Советской России, а там целый народ учили приносить любовь в жертву интересам Родины.

«Любовь заставляет людей думать о благе себя и своих любимых», – подумал Григорий.

– Любовь делает нас сильнее, – кивнув, сказал он, – и заставляет совершать безумства.

Мысленно он видел, как Дрю приближается, обнимает его… Он прижимает ее к груди, а за дверью – кафедра иностранных языков…

– Точно-точно! – ликующе воскликнул Золтан. – Вот почему любовь превыше всего. За исключением литературы, конечно.

– Иногда, – вслух думал Григорий, – мне кажется, что из университета я не ухожу только потому, что здесь не приходится постоянно доказывать значимость литературы и искусства. – Он вздохнул. – Золтан! Что я буду делать без тебя в следующем году?

– То же, что и сейчас: украдкой курить в своем кабинете и стараться улизнуть с собраний педагогического состава.

Григорий рассмеялся.

– Правда в том, что в последнее время я чувствую себя чужаком в университете.

Возможно, причина тому – появление в его жизни Дрю. Он постоянно вспоминал, как ее руки обвивались вокруг него. В ее присутствии он чувствовал себя совершенно другим человеком. То, что раньше заботило его, теперь казалось сущими пустяками… Но надо быть осторожным. Нельзя своим неосмотрительным поведением испугать Дрю.