Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 25 страниц)
Полина всегда переходила на почтительный, почти заискивающий тон, когда говорила о людях, причастных к власти. Девушка повернулась к зеркалу и с мечтательным видом приклеила вторую накладную ресницу. Она улыбалась уголком рта, словно задумала какую-то проказу.
– Аркадий водил меня ужинать в «Ригу». Там был его друг Олег. Он такой милый, Нина! Он так смотрел на меня через стол, что… Я не могу объяснить тебе, но уверена…
Нина принялась за подошву другой туфли, быстро и почти небрежно орудуя рашпилем.
– В чем уверена?
– Между нами что-то есть!
– Ты бросишь Аркадия?
– Ну, я с ним поговорю.
Длинная худая шея, яркий макияж и накладные ресницы делали Полину похожей на страуса.
– Он подарил мне свой портсигар, – шепотом добавила она.
– Кто? Аркадий?
– Нет, Олег.
Из ящика туалетного столика Полина вытащила тонкую серебряную коробочку, крышка которой была инкрустирована слоновой костью. Нина внимательно осмотрела портсигар. С близкого расстояния переплетение цветов и виноградной лозы оказалось, к ее глубочайшему изумлению, двумя сплетенными обнаженными телами – мужским и женским. Теперь понятно, почему Полина показала ей этот портсигар. Она хочет продемонстрировать свое превосходство, свою зрелость. Притворившись, что ничего не заметила, Нина вернула портсигар Полине. Та с видимой гордостью положила серебряную коробочку обратно в выдвижной ящик и заперла его на ключ.
Отдельную гримерку они получили после повышения. Комнатка была маленькой и холодной, без единого окошка. Штукатурка на стенах покрыта трещинами, электрические лампочки – излишне яркие. Мокрые колготы развешивали на ночь сушиться на вбитые в стены гвозди. Верхнюю часть рамы своего зеркала Нина украсила кружевной лентой. Полина засунула в щель между рамой и зеркалом две маленькие фотографии. Ее туалетный столик загромождала уйма косметики, которой было куда больше, чем у Нины: толстые тюбики губной помады, квадратные баночки блеска, тени для век всевозможных расцветок, охлаждающий крем «Снежинка», баночка «Персидской грязи», содержащая приготовленную по старинному грузинскому рецепту мазь. К стене была приклеена вырезанная из газеты статья известного косметолога доктора Якова Вениаминова. Полина свято соблюдала его рекомендации.
Костюмерша появилась на пороге гримерной, вручила им костюмы и быстро удалилась.
– Я рада, что ты наконец-то встретила подходящего человека, – сказала Нина, натягивая бледно-лиловую пачку.
Полина помогла ей застегнуть крючки на лифе. Нине ужасно хотелось рассказать о Викторе, но она сдержалась. Возможно, ей все привиделось. Взяв балетные туфли, Нина поднесла их к крану и открыла холодную воду. Теперь они не соскользнут с обтянутых шелком ступней. Присев, Нина сунула ногу в туфлю. Стиснутые пальцы уперлись в слой ваты. Сегодня Нинин дебют в качестве Феи Сирени. Впереди – часы наибольшего напряжения всех сил. Нет времени думать о Викторе. Нина натянула туфлю и принялась за другую. Ленты туфель тщательно обернуты вокруг щиколоток. Теперь она готова. Заправляя уголки лент и стягивая их для гарантии несколькими стежками, девушка вдруг осознала, что руки ее дрожат.
Звонок. Накинув шерстяную кофту на плечи, Нина пожелала Полине:
– Ни пуха ни пера!
Она поспешила в общую гримерную, где ей на голову водрузили венец из ярко-красных искусственных цветов и помогли подвести глаза. Пахло тальком. Нина заметно нервничала, разогреваясь в репетиционной. Начался пролог. Под чарующие звуки музыки великого Чайковского на сцене танцевали принцы, пажи в плащах, король, королева и их придворные, а Нина, стоя за кулисами, держалась одной рукой за протянутый по стене кабель и продолжала делать плие за плие. Вокруг суетились костюмерши, проверяя, надежно ли вплетены ленты в волосы и закреплены диадемы на головах балерин. Девушки беззаботно щебетали, словно птички. Помощник режиссера шикнул на них и отчитал за то, что они измазали канифолью весь пол.
Бутафор принес Нине покрытую блестками «веточку сирени» – магический жезл Феи Сирени. Звук арфы возвестил арпеджио. Ее выход. Отдавшись на милость убаюкивающей мелодии, Нина со свитой из облаченных в балетные пачки девушек вышла по крутому наклону настила на сцену, в ярко освещенную светом прожекторов Страну фей. Нина – в центре процессии. Она спокойна и величава, преисполнена чувства собственного достоинства. Знакомясь с другими феями, она грациозно двигается и элегантно машет волшебной палочкой. Много бурре. Несколько энергичных жете. Никаких резких вращений и прыжков, которые ей так нравится исполнять. Это начало – очень медленное адажио. Ничего трудного. Пируэт плавно переходит в арабеск. Фея Сирени является поборницей мудрости и покровительницей слабых, поэтому Нина старалась передать своей пантомимой мысль о том, что добро всегда побеждает зло, а заклятия не только налагаются, но и снимаются. Под звуки величавого вальса она исполняла свой первый сольный танец. Каждое ее движение было отработано до совершенства. Нога высоко вздымалась вверх. Руки двигались быстро, порывисто. Нина поднималась на кончики пальцев, а затем резко опускала ногу, словно отгоняя от себя зло. Как всегда, когда она танцевала, минуты казались ей не дольше секунд. Заключительный танец вдоль сцены: повторяющаяся последовательность двух сисо, релеве и двойной пируэт.
Только позднее, терпеливо ожидая вместе с другими танцорами па-де-де, Нина позволила себе взглянуть через огни рампы и головы оркестрантов в многоярусный зрительный зал. Среди обитых красным бархатом сидений и утопающих в полумраке лиц она искала Виктора.
Вместо него она увидела утомленное, но все еще красивое лицо мамы, которая, как всегда, сидела в боковой, бенуарной, ложе. После смерти бабушки они жили вдвоем в комнате в коммуналке. Днем мама по-прежнему работала в поликлинике, а после работы посещала своих больных или престарелых родственников и подруг. Это не считая забот, связанных с братом, который уже три года провел в местах не столь отдаленных. (Мама считала, что он невиновен и уповала на товарища Сталина: как только великий вождь советского народа разберется, в чем дело, брата выпустят на свободу.) Эта тема была закрыта для посторонних. В любую погоду, в любое время года мама колесила по Москве из одного конца города в другой в поисках продуктов и лекарств для брата. Она стояла в бесконечных очередях, летом – в белой ситцевой косынке, зимой – в темном шерстяном платке. Мама не упускала случая увидеть свою дочь исполняющей новую партию. Она со счастливой улыбкой на лице аплодировала Нине и считала ее выступления выше всяких похвал.
Но сегодня вечером Нине хотелось бы увидеть не милое мамино лицо, а гордый профиль и миндалевидные глаза Виктора. Думая о нем, она чувствовала, как сердце, словно птичка, трепещет в ее груди.
Перед выходом во втором акте она выглянула из-за кулисы, игнорируя правило, гласящее: «Если ты можешь видеть зрителя, то и зритель может видеть тебя». Помощник режиссера подошел к ней и попросил отойти: она стоит близко к рампе, и ее тень может упасть на сцену…
Аплодисменты смолкли. Занавес опустился. Включили свет. Нина чувствовала, что сегодня танцевала просто великолепно. Того же мнения придерживались зрители. Даже балерины поздравляли Нину с успехом.
Мама ждала ее у заднего выхода из театра под плакатом «Слава труду!». Лицо ее сияло счастьем. Она даже выпрямилась, всем своим видом словно говоря: «При других обстоятельствах я и сама могла бы стать балериной». Дома мама обычно сутулилась.
– Вокруг только и разговоров, что сегодня ты танцевала просто чудесно. Жаль, что ты не слышала, о чем говорит публика! – Потом, как всегда, последовали жалобы. – Когда вы танцевали свадьбу, там была светловолосая девушка… Она все время тебя закрывала.
Нина привыкла к постоянному ворчанию матери. Та никогда не была полностью удовлетворена ее достижениями.
– Она должна танцевать передо мной. Это часть хореографии.
– А по-моему, она просто красуется.
– Я пожалуюсь режиссеру! – целуя ее в обе щеки, засмеялась Нина. – Уже поздно. Не жди меня.
Обняв маму напоследок и пожелав ей спокойной ночи, девушка направилась в свою гримерную, счастливая, что мать видела ее сегодняшний триумф. Нина устала и, чтобы избежать слишком назойливых поздравлений коллег, спряталась у себя. Воздух в гримерке был спертый, пахло потом и духами. Холодно… Развязав ленты пуантов, девушка высвободила натруженные ноги. Кожа на больших пальцах ног была содрана. Сняв накладные ресницы, она убрала их на место – в малюсенькую коробочку. Теперь, лежа на специальной подушечке, они стали похожи на две маленькие сороконожки.
В дверь постучали.
– Войдите.
– Вы великолепны!
Виктор с букетом роз в руке.
Нина так изумилась, что едва не перевернула табурет.
– Как вы меня отыскали?
– Это было непросто, но я подкупил швейцара. Цветы – вам.
Большинство подаренных ей букетов состояло из ранних цветов – ноготки, люпин… Зимой часто попадались оранжерейные настурции и темно-красные или фиолетовые фиалки… Но розы?!
– Так много!
Нина пересчитала их, желая убедиться, что роз нечетное число. Четное – к беде.
– Я хотел подарить вам нечто столь же прекрасное, как вы.
– Какие красивые! – сбившись со счета, прошептала Нина. – И эта ночь… тоже. Я рада снова видеть вас.
– Не откажетесь со мной отужинать?
– Нет. Только сначала я должна смыть с лица этот отвратительный грим.
Нина старалась скрыть волнение, но голос ее предательски дрогнул.
– А мне он нравится. Вы похожи на одалиску.
Костюмерша вошла, намереваясь принять у Нины костюм, но, застав в гримерной Виктора, быстро удалилась.
– Занимайтесь своими делами, а я подожду снаружи, – предложил Виктор.
И он исчез так же быстро, как появился.
Нина на скорую руку нанесла на лицо масло и удалила грим, который, по словам молодого человека, так ему понравился. Душ в театре был гораздо лучше, чем дома, – горячая вода, сильный напор. Нетерпеливая птичка предвкушения билась в ее груди. Потом Нина надела ярко-розовую блузку, такую легкую, что едва ее ощущала. Неплохо бы купить платье из искусственного шелка!
Вернулась Полина. Она уселась на высокий табурет и начала осматривать свои ноги.
– Как я тебе? – спросила Нина.
– Замечательно, – едва взглянув на нее, ответила Полина, перебинтовывая пальцы.
Надев недавно подшитое пальто и нахлобучив на голову женскую шапку из овчины, Нина вышла в коридор. Никого. Только длинные ряды вешалок с костюмами для завтрашнего представления. Девушка почувствовала глубокое разочарование, но потом увидела Виктора. Он стоял, непринужденно опершись о стену, словно был постоянным гостем закулисья. Во рту дымится сигарета. На долю секунды Нина почувствовала сомнение, даже страх. А что, если это какая-то шутка? А если он не тот человек, за какого себя выдает? А если он вовсе в нее не влюблен? А как насчет светловолосой красавицы, с которой она видела его на приеме? Но тут Виктор увидел ее, улыбнулся, и сомнений как не бывало.
В «Арагви» они сели в глубине зала, поближе к эстраде, где оркестр исполнял грузинскую музыку. До этого Нине считаные разы довелось бывать в настоящем ресторане, поэтому она предоставила Виктору сделать заказ. Он заказал бутылку «Телиани», рыбный салат и черную икру. На основное блюдо – шашлык.
– Вы всегда хотели стать поэтом? – спросила Нина. – С детства?
– Нет. Как всякий мальчик, сначала я хотел стать полярником, – пошутил он.
Публика прибывала, и оркестр заиграл громче. Виктору пришлось повышать голос, рассказывая Нине о своем детстве в маленьком подмосковном городке. Он был единственным ребенком в семье. Отца у него не было. Он жил с мамой и бабушкой.
– Совсем крохотный городишко, почти деревня. Мама работала учительницей, а я рос под присмотром бабушки. Отец умер еще до моего рождения. Помню, я очень любил окрестные леса. Даже говорил иногда: «Мой настоящий дом – это лес».
– Мой отец умер, когда мне исполнилось три года, – сказала Нина. – Болезнь крови. А какой предмет преподавала ваша мама?
– Языки, – ответил Виктор поспешно и немного растерянно, словно не был уверен в правильности ответа.
– От нее вы, наверное, и унаследовали способности к лингвистике.
Виктор улыбнулся.
– Мне следует быть ей за это благодарным. Сначала я не собирался становиться поэтом. Я поступил в ФЗУ, хотел стать сварщиком.
Он рассказал Нине о годах, проведенных в фабрично-заводском училище. Несмотря на все старания, из него так и не получилось хорошего сварщика.
– У меня нет таланта к физическому труду, но тогда я отказывался себе в этом признаться. Все время, пока учился в ФЗУ, я сочинял небольшие стихотворения и песенки, просто так, лишь бы было веселее. Я записал несколько стихов, и они попались на глаза моему учителю. Он послал их в журнал, который как раз напечатал статью об Институте стали. Увидев свои стихи опубликованными, я испытал глубокое удовлетворение. Учась на сварщика, я ни разу не чувствовал ничего подобного. Подозреваю, мои преподаватели специально подстроили это, чтобы я сменил профессию и ушел из училища. – Виктор отхлебнул вина. – К счастью, потом меня приняли в Литературный институт.
Подали шашлык. Виктор как раз рассказывал Нине о ленинградском поэте, взявшем молодое дарование под свое крыло. В его манере говорить о себе было нечто чарующее. Он смотрел собеседнику прямо в глаза, был непринужден, откровенен, речь его отличалась необыкновенной искренностью. Виктор рассказывал о трех годах, проведенных в ташкентской эвакуации во время войны. С ним рядом жило много людей искусства: музыкантов, актеров, режиссеров…
– Там я впервые понял, почему некоторые люди предпочитают сидеть в тени, а не загорать на солнце.
Он рассказывал о езде на верблюдах с местными узбеками, о вкуснейших абрикосах, о шелковице, которую срывал с дерева, растущего перед окном Дома московских писателей.
– Я жил на улице Карла Маркса, семнадцать, – погрузившись в воспоминания, мечтательно говорил Виктор, – а вокруг дома росли миндальные деревья. – Потом его лицо стало серьезным. – Пребывание там было отравлено сознанием того, что наши товарищи погибают, в то время как мы отсиживаемся в тылу. Я хотел пойти на фронт добровольцем, но мне не позволили.
– Почему?
– У меня порок сердца. Я родился с ним. Врачи обнаружили его, прослушивая меня стетоскопом.
– Порок сердца?
– Так говорят, когда сердечный клапан недостаточно плотно прилегает. Ничего смертельно опасного, просто мое сердце бьется с нерегулярными интервалами. Меня освободили от службы в армии.
Нина вспомнила, что еще при первой встрече догадалась, что он не воевал. Она не верила, что причиной белого билета Виктора была болезнь. В конце войны на фронт стали посылать всех без разбору, вне зависимости от болезней или малой физической пригодности. Только известного поэта могли оставить в тылу, подальше от опасностей войны. То же самое случилось с большинством коллектива Большого театра: их эвакуировали в Куйбышев.
Нина внимательно слушала, время от времени кивая головой. Виктор рассказал ей о возвращении в Москву и о жизни с матерью в коммунальной квартире Дома артистов.
– Я хотел встретиться с вами раньше, но мама серьезно заболела и врачи неделю не знали, как ее лечить. Но теперь ей гораздо лучше.
Секунду Нина сомневалась в правдивости его слов. В воображении она рисовала маму Виктора похожей на свою: некогда красивая женщина в платке, измотанная тяжелым трудом и ежедневными переживаниями.
Наконец она решилась спросить:
– А та женщина, с которой я видела вас на банкете… Кто она?
– Лилия? Изумительная женщина, мой старый друг. Сейчас она живет в Ленинграде, но приезжает в Москву навестить родителей.
Нина постаралась скрыть свои чувства. «Изумительная женщина…»
Виктор бросил салфетку на пустую тарелку и отодвинул ее от себя. Его улыбающееся лицо выражало полнейшее счастье, что несколько противоречило виду нервно скрученной салфетки.
– А что насчет вашей семьи? – спросил он.
– У меня только мама. Она работает в поликлинике. Мой отец был декоратором сцены в опере. Подозреваю, что его профессия сильно повлияла на ее решение выйти за него замуж. Мама всегда любила театр, но в силу своего происхождения не смогла попасть в закулисный мир. Благодаря ей я стала балериной. Только недавно до меня дошло, что балет, должно быть, был ее мечтой.
Нина вспомнила тонкие лодыжки матери, мускулистые икры ног, узкие, но сильные, как у оленя. Она почувствовала себя виноватой: не стоило раскрывать мамин секрет.
Она отвернулась и стала наблюдать за оркестром.
Виктор, похоже, нисколько на это не обиделся.
– У вас такая красивая шея, – сказал он. – У всех балерин красивые шеи. Вам что, измеряют длину шеи? Это необходимое условие, чтобы стать балериной?
Нина рассмеялась.
– Оптическая иллюзия. Не более того. Нас учат ходить на носках и держать голову высоко поднятой. Просто фокус… или чудо, если вам так больше по душе.
Можно было подумать, что девушка шутит, но на самом деле она говорила вполне серьезно.
– У вас великолепная шея. Как мне хочется к ней прикоснуться!
Нина покрылась румянцем и инстинктивно поднесла руку к шее, словно стараясь скрыть цвет своей кожи.
– Такие шеи, как ваша, заслуживают всех драгоценностей мира.
Смелое заявление! Она терпеть не могла людей, которые выступают против личной собственности из принципа и громогласно заявляют об этом всем и каждому, словно этим пытаются доказать свое превосходство над другими. Нина ненавидела семью, живущую напротив. Вечно они пренебрежительно отзываются о тех, кто имеет больше, чем необходимо для жизни. Даже ее мама утверждала, что ей не надо больше, чем у нее уже есть. Ни за что она не признается, что ей чего-то не хватает. Зачем пояс, если юбку можно подвязать веревочкой? Она просто жадина по сравнению с мамой.
Еще во время их первой встречи, разделив с Виктором мандарин, она почувствовала необычайное доверие к этому человеку. Никто и никогда прежде не сумел так быстро завоевать ее симпатию.
– Я мечтаю о красивых серьгах, – тихо сказала она.
– Серьги…
Виктор прищурился, словно что-то обдумывая.
– С десяти лет.
Нина рассказала об иностранке у гостиницы и ее бриллиантовых серьгах. Конечно, она рисковала показаться Виктору меркантильной, но решила, что он выше подобных предрассудков.
– Я никогда прежде не видела такой неземной красоты!
– У вас тоже будут драгоценные камни в ушах и длинные нити жемчуга, которые станут свисать до земли и ложиться на пол, словно камешки.
Виктор подарил ей улыбку учительского любимчика, человека, которому все удается, вся жизнь которого – сплошная игра. В этой улыбке было так много света, что и Нина жизнерадостно улыбнулась, желая не отставать от него в оптимизме. В то же время кое-что ее насторожило. Виктор вел себя так, словно весь мир был у него в кармане.
А еще ее обеспокоила помятая, скрученная в жгут салфетка…
Когда ужин закончился, Виктор предложил проводить ее. На этот раз Нина позволила ему увидеть переулок, ведущий к ее дому. Она боялась и одновременно предвкушала момент, когда спутник воспользуется темнотой и начнет приставать к ней, как делал это в автомобиле, но Виктор вел себя как джентльмен. Он легонько взял ее под руку и сказал, что хочет всего лишь удостовериться, что она благополучно добралась до дома. Идя по переулку к двери своего подъезда, Нина ощущала смешанное чувство тревоги и легкого разочарования. Их отношения вдруг приобрели вполне респектабельный вид.
Только спустя несколько дней, когда Нина, сидя дома, думала о Викторе, она вспомнила о скрученной с силой салфетке.
Прошла неделя. Розы увяли, а от Виктора все не было вестей. Нина закипятила кастрюлю воды, подрезала стебли и окунула их в воду. Горячий пар обжег ей руку, кожа покраснела. Нина снова поставила букет в вазу, наполненную свежей холодной водой. Девушка верила, что, сохранив жизнь цветам, она тем самым…
За час все лепестки облетели.
Лот № 23
Бутылочка для духов.Марка серебра высшей (стерлинговой) пробы. Длина – 1 3/4 дюймов от верхушки крышечки. Ручная роспись бабочками по фарфору цвета «белая ночь» поверх стекла. Вес – 18 грамм. Цена – $ 1.000—1.500.
Глава пятая
– Боже правый, Карла! – входя на кафедру иностранных языков, воскликнул Григорий. – Ты пахнешь очень даже соблазнительно.
– Это новое моющее средство, которым пользуются уборщицы. С запахом сосновой хвои.
Перчатки Григория казались жесткими, промерзшими в уличном холоде.
– Тропический циклон сказал свое слово.
За окном снова валил снег. Крошечные снежинки танцевали в мерцающем свете угасающего дня. Григорий сегодня провел для студентов-выпускников семинар на тему «Поэзия акмеистов». Он любил своих студентов, их страстную декламацию предписанных программой стихотворений и почти благоговейное отношение к русскому языку. Они забавляли его, отвлекали от тяжких раздумий.
Сегодня мысли его то и дело возвращались к переданному вчера вечером по телевизору интервью с Ниной Ревской.
Войдя в кабинет, он прикрыл дверь, снял пальто и шляпу. Воздух в помещении был пропитан коктейлем пинаколада. Прикурив, Григорий тяжело опустился во вращающееся кресло. На стене висели в рамках его дипломы. Надписи на латинском языке в наше время уже почти никто не может прочесть. После смерти Кристины Григорий часто ловил себя на том, что разглядывает эти дипломы. Ему необходимо было убедиться, что жизнь прожита не зря. Он – человек, сделавший себя сам, Григорий Солодин, заведующий кафедрой современных иностранных языков и литературы. Он живет в отреставрированном викторианском особняке, первый этаж которого сдает семейной паре. На своем верном «ауди» они с Кристиной совершили множество поездок в Беркшир, останавливаясь на время Тэнглвудского фестиваля [15]15
Тэнглвудский фестиваль – ежегодный летний музыкальный фестиваль в поместье Тэнглвуд в районе Беркширских холмов, неподалеку от города Ленокса, штат Массачусетс.
[Закрыть]в гостиницах, предоставляющих номер с завтраком. Деревянная дощечка на стене объявляла его «профессором года». Правда, это случилось давным-давно, но все-таки у него был свой звездный час.
Неожиданно ему в голову пришла мысль снять дощечку. Слишком уж это грустно, словно пожелтевшая от времени газетная вырезка в витрине пришедшего в упадок ресторана. «Нет», – решил Григорий, стряхивая пепел в маленькое блюдце, которое хранил в ящике письменного стола. Пусть висит. В минуты депрессии Григория спасали материальные свидетельства его значимости: благодарственное письмо от литературоведа, специализирующегося на творчестве Льва Толстого, приколотое к доске объявлений; поздравительное письмо от ныне покойного редактора-корифея по случаю выхода из печати его второй книги, содержащей сравнительно-литературоведческий анализ творчества трех советских поэтов; уведомление о награде от Академии искусств и литературы. Он столько лет провел в этом кабинете, что уже и не знал, что можно найти, если устроить генеральную чистку. В одном из выдвижных ящиков стола, к примеру, лежали письма, датировавшиеся прошлым десятилетием.
Он слишком многого хотел от жизни. Даже снизив планку своих требований, Григорий продолжал втайне надеяться на чудо. Даже избавившись от янтарного кулона, он не почувствовал облегчения. Из всех материальных «улик», находившихся у него, кулон был единственным, что Григорий показывал Нине Ревской, понадеявшись на его значимость. Письма тоже когда-то, много лет назад, казались весомыми доказательствами… но это было давно…
«Прохладное очарование веток ели. Иногда я думаю, что в ней заключен смысл жизни. Ради таких дней стоит жить».
Григорий подошел к высокому книжному шкафу, занимавшему почти всю стену его кабинета. Одна из полок была отведена под книги, написанные самим Солодиным. Автор мысленно называл ее «полка Ельсина». Григорий взял из шкафа тоненькую книжку в твердом переплете «Избранные стихотворения Виктора Ельсина. Двуязычное издание». Меньшим шрифтом значилось: «Перевод и предисловие Григория Солодина». В отличие от своей докторской диссертации «Три советских поэта. Сравнительный анализ», он до сих пор гордился этой книгой. Антологию «Социалистический реализм» Григорий тоже не любил – из-за юридических рогаток, которые пришлось преодолеть, чтобы заполучить право перепечатать различные произведения. Работая над диссертацией и антологией, он отводил душу, переводя поэзию Виктора Ельсина. Собрание его стихотворений разошлось всего лишь в количестве пятисот экземпляров.
Поздравительные отзывы на свои переводы Григорий хранил в отдельной папке в стальном шкафчике. Поздравления присылали не столько его коллеги, сколько поэты. Один писал, что его работа «воспроизводит голос Ельсина так, словно тот творил на английском языке». Другой в литературоведческом журнале превозносил его «приверженность как формальному содержанию поэзии Виктора Ельсина, так и богатству ее фразеологии». Даже Золтан, который школьником изучал в послевоенной, оккупированной советскими войсками Венгрии русский язык, сказал, что у Григория «поэтический слух».
При жизни Виктор Ельсин был признанным, но отнюдь не выдающимся поэтом. Простота его поэзии сделала Ельсина популярным в народной среде и среди чиновников от литературы, действующих в соответствии с решениями партии и правительства. Его ранняя поэзия живописует сельские пейзажи и крестьянский труд, искрится народным юмором и полна просторечий, но в то же время ни на йоту не отклоняется от официальных требований к проблематике социалистического реализма. Его токари и доярки неизменно веселы и красивы. Оставаясь в рамках дозволенного, Виктор Ельсин максимально возможно развил свой талант. Выбирая стихотворения для перевода, Григорий вынужден был забраковать множество конъюнктурных стихов. Среди оставшихся, впрочем, попадались маленькие шедевры. «Деревья бросают лоскутные тени на мягкий из хвои ковер…»
Иногда титанический труд Григория приносил свои плоды: маленькие открытия, признание в узкой академической среде. Его юношеское хобби переросло в призвание всей жизни, и, оглядываясь назад, профессор Солодин все чаще задавал себе вопрос: «На что я потратил пятьдесят лет жизни?» В конце концов, не только на написание длиннейших рекомендательных писем всем этим Кортни, Хезерам и Брайенам лишь для того, чтобы оболтусы отправились в страны Средиземноморья валяться на пляже и участвовать в пивных вечеринках. Таково сейчас высшее образование в Америке.
В дверь постучали. «Должно быть, Карла. Хочет сказать что-нибудь колкое по поводу табачного дыма». Григорий поставил книгу на место, подошел к двери и осторожно приоткрыл ее.
– О-о, доброе утро, Золтан! Заходи.
Венгр вошел, как всегда, немного сутулясь. Должно быть, это из-за неправильно сросшихся костей сломанного плеча. А может, причиной всему грязные полиэтиленовые пакеты, набитые бумагами и записными книжками.
– Вчера, перечитывая свои дневники, я наткнулся на одно место, представляющее для тебя определенный интерес. Твоя балерина рассказала мне кое-что о своем муже.
В разговорах с Григорием Золтан часто именовал Нину Ревскую «твоя балерина».
– Я читал описание одного званого обеда… Неплохой был обед. Присутствовала принцесса Маргарита.
Золтан улыбнулся своим мыслям, похоже, решив умолчать о какой-то пикантной детали. Порывшись в пакете, он извлек оттуда потрепанную тетрадь.
– Я подчеркнул интересное.
– Большое спасибо, – поблагодарил Григорий, хотя и не придал находке друга особого значения.
Золтан встречал Нину Ревскую в Лондоне, но почти не общался с ней.
Открыв тетрадь, старик пробежал пальцем по странице.
– Немного, всего несколько строк… Где? А-а, вот. Прочитать все или только то место, где упоминается Виктор Ельсин?
– Все, конечно.
Григорий медленно затянулся сигаретой.
Чуть повысив голос, Золтан начал читать:
– Там присутствовала La Papillon [16]16
Бабочка (франц.).
[Закрыть], похожая скорее на самку богомола. Длинная и погруженная в себя. Меня всегда удивляло то, какими холодными и невозмутимыми оказываются эти балерины при личном знакомстве. Она увешана жемчугом и, кажется, сама испускает бледное свечение. Нина Ревская прекрасно говорит по-английски, синтаксически грамотно и с такими идиоматическими выражениями, о которых я прежде и понятия не имел. Сначала мы болтали ни о чем, но потом балерина оттаяла. Изабелла и леди Эдгар исполнили непристойную песенку. Несмотря на мой идеальный английский, я не смог уловить многих аллюзий. Нина казалась немного сбитой с толку. Подозреваю, что и она немногое поняла из этой песни. Она призналась, что поначалу была немного шокирована непринужденностью, царящей на вечеринках Роджера. Никогда прежде она не видела людей, сидящих на столах или сбрасывающих туфли, дрыгая ногой. «Такие мелочи сначала удивляют, но со временем о них забываешь», – сказала она. Я прекрасно ее понимал. То, что изумляло меня год назад, теперь стало рутиной. Но Бабочка еще не освоилась. Когда позже появилась Марго, – Золтан посмотрел на Григория, – Фонтейн [17]17
Марго Фонтейн (1919–1991) – выдающаяся английская балерина.
[Закрыть], Нина Ревская занервничала. Ходят слухи, что они в ссоре и терпеть друг друга не могут. Бабочка ничего не сказала, но в ее глазах появился холодок, а в движениях – резкость. Когда разговор зашел о моих стихах, я ожидал, что Нина Ревская упомянет о своем муже, но она предпочла не развивать эту тему. На вопрос «Читаете ли вы поэзию?» она ответила, что давно утратила к ней интерес. Она так прямо и выразилась: «утратила интерес». Я спросил: «Почему?» Ревская ответила, что согласна с Платоном: поэзия – бесчестное ремесло, и поэтов следовало бы изгнать из общества. Меня ее слова ужаснули. – Золтан посмотрел на Григория и заметил: – Я никогда не прощу Платону это высказывание. – Потом продолжил: – Нина попыталась объяснить свою точку зрения: только настоящая жизнь является правдой, а красивые стихи – просто-напросто ложь. И она больше не намерена эту ложь терпеть. Я набрался храбрости и возразил: «Ваш муж, я уверен, не согласился бы с вами». Балерина сказала, что именно Виктор Ельсин обратил ее внимание на отношение Платона к поэтам. Ее муж и сам прекрасно понимал, насколько лживы его стихи. Реальности, в которую он хотел, но не мог поверить, не существовало, поэтому Ельсин создавал ее в своей поэзии. Потом к нам подошел Роджер. Елочный стеклянный шар свисал на ниточке у него из ноздри… Ну все! Конец!
Григорий медленно кивнул, раздумывая, верить или не верить Ревской.
– Спасибо, что принес мне это. Ее слова проливают новый свет на поэзию Ельсина.
– Я сделаю тебе фотокопию. Как я мог забыть об этих записях? Сейчас все только и говорят об аукционе, такую шумиху подняли, вот я и вспомнил, – Золтан подхватил свои пакеты и направился к выходу. – Всего хорошего, Григорий! Я оставлю фотокопию в твоем почтовом ящике. Смешно сказать, насколько по-разному смотришь на вещи в зависимости от того, что ищешь.
