Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 25 страниц)
Золтан вышел. Григорий уже собирался закрыть за ним дверь, как на пороге появилась Карла.
– Вы ведь знаете, что в этом здании курить запрещено…
Наступил новый год. Грязные сосульки свисали с карнизов домов. Солнце пряталось за тучами до десяти часов утра. Покрытые сажей и грязью окна плотно заперты на зиму и законопачены забитым в щели между рамами тряпьем. Мама бегала на работу, с работы, в больницу, по магазинам, к тюрьме с передачами, навещала подруг и родственниц. Нина суетилась, как белка в колесе: по утрам – на занятия или обязательные лекции по марксизму-ленинизму-сталинизму, днем – на репетиции, по вечерам – на представления. Еще была добровольно-принудительная общественная нагрузка: длительные поездки на автобусе по ухабистым дорогам в дальние деревни или на большие заводы выступать перед колхозниками, и рабочими. Дополнительные деньги можно было заработать, выступая на полулегальных концертах в клубах культуры и отдыха или на представлениях в институтах и университетах. Нина моталась по концертным залам как угорелая. От усталости все мышцы болели, пальцы ног были стерты до крови. Иногда все получалось: тело идеально слушалось Нину и даже удивляло ее своим совершенством. В другие дни случались досадные срывы. Она сама гладила себе сценические костюмы и стирала пуанты, пришивала ленты и эластичные резинки. Выслушивая после репетиций критические замечания в свой адрес, Нина изредка плакала. Ей хотелось танцевать идеально, но это казалось недостижимым. Она целовала маму в щеку и уходила в зимний полумрак, шла мимо детей, играющих в переулке в хоккей. Их громкие голоса перезвоном колокольчиков разносились в морозном воздухе. По улице медленно ползли переполненные трамваи, пассажиры висели даже на подножках. Нина направлялась в свой мир белых колгот и пачек, постоянно накладываемого и стираемого грима, опускающегося и поднимающегося занавеса. Все это время она ждала, когда объявится Виктор.
Со времени ужина в «Арагви» прошло две недели. Не сказала ли она чего-нибудь лишнего? А вдруг он встретил другую? А что, если с ним произошел несчастный случай?
И вот однажды вечером она его увидела. Или ей показалось, что это был Виктор.
В тот воскресный день Нина выступала не на сцене Большого театра, а в небольшом концертном зале. Сольное выступление. Маленький приработок к основной зарплате. Представление закончилось, и она вышла на улицу. Воздух ясен и свеж. Холодно, но не слишком. Солнце лишь коснулась своим краем горизонта. Нина присоединилась к толпе на тротуаре. Люди шли медленно, словно наслаждаясь выпавшим выходным днем. Вдруг Нина заметила у стоящего на углу киоска Лилию. На красавице были серая шуба и темная маленькая шапочка, из-под которой выбивались белокурые волосы. Высокий элегантный мужчина покупал сигареты. Шапка и шарф сбивали Нину с толку. Между ней и мужчиной сновали люди, но она была почти уверена, что это он, Виктор, – высокий, стройный и отнюдь не больной. Нина почувствовала глубочайшее разочарование.
Она к нему подойдет! Нина уже совсем было набралась храбрости, как Лилия и ее спутник развернулись и пошли в противоположную от Нины сторону. Прогуливающаяся по тротуару толпа помешала ей последовать за ними.
Нина закрыла глаза. Она забудет Виктора! Она молода, и мир не сошелся клином на этом человеке. Вместо того чтобы идти домой, Нина решила прогуляться, словно, уйдя от дома, она сможет уйти и от своих навязчивых фантазий. Девушка рассказала по секрету воображаемой подруге о чувстве, которое испытала две недели назад к Виктору. Чувство это было выше физического влечения. Нина надеялась, что это любовь. Без опаски довериться первому встречному было с ее стороны крайне опрометчиво. В переулке детвора, крича и визжа от восторга, каталась на коньках по неровному льду и утоптанному снегу. Нине вспомнился пыльный двор ее детства и Вера, с которой они играли допоздна. Они так заразительно смеялись, что долго не могли остановиться…
Она все шла и шла по набережной Москва-реки. Из громкоговорителей неслось задорное хоровое пение. Вечерело. В лучах заходящего солнца лед на реке казался розоватым. Вдруг Нина почувствовала, что замерзает. Лицо просто окоченело на морозе…
На следующий день она нашла на полу своей гримерки записку, просунутую, судя по всему, под дверью.
«Ужасно извиняюсь за долгое молчание. Моя мама снова болела, и я не мог отойти от ее постели. Тысяча извинений. Приглашаю вас сегодня вечером на свидание.
Ваш Виктор».
«Снова его мать!»
После представления, возвращаясь со сцены, Нина наткнулась на Виктора. Он стоял, небрежно прислонясь к стене напротив ее гримерки.
– Я с вами поссорилась, – ледяным тоном сказала она.
– Извините. Я сидел дома с больной мамой. Не судите меня слишком строго.
– Я вас не прощаю.
Виктор улыбнулся.
– А если я пообещаю, что этого никогда больше не повторится?
– Я вам не поверю, – удивительно спокойно ответила Нина. – Я видела вас с Лилией.
Виктор удивился, но не выглядел растерянным.
– Вы видели меня вчера? Где? В ресторане? Почему вы к нам не подошли?
– Не хотела нарушать ваш тет-а-тет.
– Но мы ведь не… Я хотел сказать, мы с Лилей друзья, не больше. – Он беззаботно рассмеялся. – Бабочка, если вам будет от этого легче… Лиля уезжает в Украину. Ей предложили хорошую работу в одном из местных театров. Но даже если бы она осталась здесь… Нина! Я не понимаю…
Он покачал головой. Впервые за то короткое время, что Нина его знала, Виктор не нашелся, что сказать.
– Кое-что произошло, – наконец смущенно произнес он.
– Что именно? – встревоженно спросила Нина.
– Я хочу быть с тобой.
Так оно и случилось. Каждый вечер Виктор приходил за Ниной и вез ее ужинать в ресторан, где воздух клубился сигаретным дымом, сновали люди и гремела музыка. Его непринужденность в общении передалась Нине. Невидимая стена, обычно мешавшая ей заводить новые знакомства, куда-то исчезла. Ее переполняло страстное желание досконально изучить характер Виктора и докопаться до причин его непоследовательности. Впервые в жизни ею руководило не простое любопытство, а живейшая необходимость.
Виктор оказался галантным и надежным кавалером. Вот только частые перемены в его настроении порой заставляли ее чувствовать себя не совсем комфортно. Нина убедилась, что у нее, похоже, и впрямь нет соперницы. В редкие минуты, когда они оставались наедине в гримерке, в чудом пустом коридоре Большого или в холодной темноте вымощенных булыжником переулков, Виктор долго и страстно целовал Нину, шептал ей на ухо ласковые слова. Иногда он ласкал ее, как тогда в машине. Нину удивляло, как она прежде жила без всего этого. Она поздно приходила домой, со счастливой улыбкой ложилась на узкую раскладушку и мечтала под аккомпанемент маминого похрапывания.
Однажды мама проснулась и встревоженным голосом спросила:
– Ты в курсе, который сейчас час?
– Извини, я не хотела тебя будить, – ответила Нина, забираясь под одеяло.
– Курица-наседка не спит, пока не удостоверится, что ее цыплята в безопасности.
– Ха! Слышала бы ты свой храп!
Мама рассмеялась. Ее смех был звонким, как у девушки.
– Я вижу, как ты счастлива, – шепотом сказала она. – Я только хочу, чтобы ты не натворила глупостей. Не общайся с людьми, которым нельзя доверять.
– Не волнуйся, пожалуйста.
Мать вздохнула.
– Ты еще слишком молода. Он красивый?
Нина до этого и словом не обмолвилась о Викторе.
– Очень.
– Очень… – повторила мать. – Если он позволит себе лишнее, ты знаешь, куда бить.
– Мама! – не сдержав смешок, воскликнула Нина.
Темные волны зимы накрыли город. Грустное небо и лютая стужа. Без устали падал снег. Временами наступала оттепель, и он таял, чтобы на следующий день превратиться в лед. С Виктором Нина не замечала капризов погоды. Он познакомил ее со своими друзьями: супружеской парой литературных переводчиков, ершистым романистом-сибиряком, нервным драматургом, то и дело умудряющимся что-нибудь пролить. Среди людей старшего поколения выделялись академик Руднев, архитектор Каминский и директор Государственного архива крепостничества и феодализма.
Но Виктор ни разу не пригласил ее к себе и не познакомил со своей мамой.
Ближайшим другом Виктора был композитор Аарон Симеонович Герштейн, для друзей – просто Герш. Он преподавал в Московской консерватории и жил в том же доме, что и Виктор с матерью. Здание было просто огромным и находилось на балансе Большого театра. В нем жили в основном композиторы, артисты и художники. По сравнению с покрытыми плесенью деревянными балками Нининого дома он смотрелся просто шикарно. Внутри, правда, пахло горелым подсолнечным маслом, но зато вход в здание охранял милиционер.
На каждом из трех этажей был длинный коридор с дверями на обе стороны. Когда Виктор и Нина приходили к Гершу в гости, все они, как по команде, приоткрывались, и в образовавшуюся щелку выглядывала пара любопытных глаз. Независимо от времени суток здесь всегда находились люди, которые курили в прихожей, громко спорили или ссорились, разговаривали по телефону и жарили картошку в кухне. Комната Герша была как раз посредине коридора. Там стоял огромный рояль.
Герш был крупным, широкоплечим мужчиной лет тридцати с небольшим. Густые каштановые волосы и наметившиеся залысины. Серо-зеленые глаза за маленькими круглыми стеклами очков. Один глаз чуточку косил. Впрочем, Герша нельзя было назвать некрасивым. Возможно, блеск глаз придавал ему определенное очарование.
– Входите, входите, – сказал Герш, когда Нина впервые переступила порог его комнаты. – Рад знакомству с вами, Бабочка.
Он поцеловал ей руку.
– А ты, Виктор, всегда желанный гость в этом доме. Вы как раз вовремя. Зоя заварила чай.
– Зоя? – чуть слышно прошептал Виктор.
Герш смущенно пожал плечами. Виктор бросил на Нину предупреждающий взгляд. Она почувствовала себя не в своей тарелке и робко взглянула на невысокую темноволосую женщину, которая суетилась в другом конце комнаты.
Подняв глаза, Зоя воскликнула:
– Виктор Алексеевич! Я вас так давно не видела.
Вьющиеся короткие волосы обрамляли Зоино лицо. Повернувшись к Нине, она сказала:
– Приятно с вами познакомиться. Я видела, как вы танцуете. Это восхитительно! Снимайте пальто. Я люблю балет и когда-то хотела стать балериной.
Женщина тараторила не умолкая, с легким пришепетыванием. Нине с трудом удавалось понять, о чем она говорит.
– Вы как раз вовремя. Надеюсь, вы попробуете мой чай. Я впервые завариваю эту смесь.
Почки, на которых заваривался чай, дал Зое врач-китаец.
– Он утверждал, что если регулярно, раз в два дня, пить его, это добавит десять лет жизни.
– Ну и ну! – воскликнул Виктор. – И что же делать с этими десятью лишними годами?
– А что будет, – спросил Герш, – если пить его каждый день?
– Почки распускаются раз в сутки, – продолжала Зоя. – Кажется, так. Я забыла название растения, но оно очень полезное. Сейчас попробую объяснить почему.
– Интересно, – сказала Нина, стараясь уследить за ходом ее мысли.
Зоина болтовня, незнакомая квартира, косоглазый Герш…
Странный запах резанул ее обоняние.
– Я точно не помню… Но чай промывает организм.
Зоины кудри, по мнению Нины, были слишком коротко подстрижены. А вот ресницы… Они были длинные и загнутые вверх. Женщина хлопала ими, как актриса на сцене.
– Необязательно пить, если не хотите, – сказал гостям Герш. – Зоя не обидится. Как на счет лапши?
Нина старалась не смотреть на косящий глаз хозяина квартиры. Этот странный взгляд из-под очков придавал ему вид не то книжного червя, не то рубахи-парня – Нина еще не разобралась.
– Я попробую, – не желая никого обижать, сказала Нина. – Здоровье мне не помешает, и до весны еще далеко.
– Врач говорил мне, что никогда в жизни не болел, – заверила Зоя, разливая темный чай в щербатые фарфоровые чашки.
Ее рука была маленькой, как у девочки.
Самовар, новый и дешевый, сделан из белой жести.
– Прошу садиться, – сказал Герш, присаживаясь на краешек дивана, из прорванной обивки которого выглядывала солома.
Напротив располагалась кровать, застеленная стеганым ватным одеялом, обшитым красной шелковой тканью. Остальная мебель состояла из трех коричнево-красных стульев, изысканно украшенного шкафа, рукомойника, большого радиоприемника на низеньком шкафчике с выдвижными ящиками, маленького круглого столика с резными ножками и полок, на которых хранились музыкальные партитуры. На столе лежали яйца и стояла мисочка с черным перцем. Большой деликатес. На массивном шкафчике с выдвижными ящиками стоял телефонный аппарат. Какая привилегия! А еще в комнате у Герша имелась буржуйка.
Нина и Виктор уселись.
Зоя без умолку болтала о фарфоре и чае.
– Эта чашка отбита, со щербинкой. Не порежьтесь. О, я ведь говорила, что и эта чашка треснула. Не обожгитесь! Ой, я чуть было не пролила! Как вам вкус? Неплохо, правда?
– За долголетие и полную чашу, – предложил Герш шутливый тост.
«Тост далек от правды жизни», – подумала Нина, но промолчала. Она сделала один глоток. Чай был резковат.
– Знаешь, Нина, – сказал Виктор, – я, пожалуй, откажусь от десяти лишних лет жизни.
У Герша не оказалось сахара, и Зоя предложила «подсластить» чай молоком.
– Кто знал, дорогой? Это ведь китайский чай.
Нина наблюдала, как драгоценная белая жидкость из грязной зеленоватой бутылки растворяется в ее чашке.
– Он полезен для балерин.
Зоин энтузиазм был вполне искренним.
Она работала в отделе образования, отвечающем за проведение культпросветовских мероприятий для широких масс населения.
– Замечательная работа. Я горжусь тем, что являюсь частью этого коллектива. Наш великий народ богат талантами.
Нина хорошо знала людей подобного рода. Они не появляются на людях без партийного значка на груди.
Зоя принялась рассказывать о концертах, организованных ею для домов отдыха.
– Огромный успех, – заявила женщина таким бесцветным тоном, словно успех сопровождает все ее начинания. – Были аккордеонист, фокусник, певица с удивительными вокальными данными и жонглер. Еще я задействовала лектора из педагогического института. Потом выступала забавная дрессированная собачка.
– Сочувствую бедолаге лектору, – сказал Герш с дивана. – Быть втиснутым между жонглером и собачкой очень унизительно.
– Не смейся! – обиженно заявила Зоя. – Ты любишь напускать на себя важный вид и притворяться, что стоишь выше всего этого. – При этом ее лицо выражало симпатию к Гершу.
– Я не притворяюсь. Несмотря на все постановления Центрального Комитета, я убежден, что моя работа… – он посмотрел на Виктора, и его тон изменился, – имеет куда большее значение, чем трюки дрессированного пса. Возможно, фокусник…
Глаза Виктора блестели. Ему явно импонировала безрассудная храбрость Герша.
– Фокусники и жонглеры – тоже люди искусства. Цель их деятельности – развлекать зрителя, в то время как твоя… Я не совсем уверена, что знаю, какую цель ты перед собой поставил.
– Красота – вот моя цель, дорогая! Красота и ничего больше! Вы согласны со мной? – поворачиваясь к Виктору и Нине, спросил он.
Казалось, Герш ищет у них поддержки, но Виктор смутился, а Нина, удивленная смелым заявлением композитора, не нашлась, что ответить. Официально наивысшая цель искусства заключалась в просвещении народа и служении революции. Без социальной направленности красота – убога. Так, по крайней мере, учили Нину лекторы в Доме работников искусства.
– Ты, конечно, можешь возвести свою работу на пьедестал, – дружелюбно хмыкнула Зоя, – но я знаю жонглеров, которые на голову выше некоторых наших поэтов. Речь, разумеется, не о вас, Виктор Алексеевич!
– О, я знаю, чем подсластить чай, – сказал Герш и, наклонившись к застекленному шкафчику, извлек оттуда бутылку ликера.
Зоя повернулась к Нине.
– Вы бы не хотели станцевать на нашем концерте?
– Конечно.
Нина пока еще не пришла к окончательному выводу, что представляют из себя эти двое. Почему Герш так свободно высказывает в Зоином присутствии свои крамольные мысли? Она явно без ума от композитора. А противоположности, как говорят, притягиваются.
– По моей просьбе Виктор читал со сцены свои стихи. Вы знаете, он настоящий артист-декламатор. Особенно мне понравилось стихотворение о поле маков.
Зоино лицо вдруг изменилось. Повернувшись к Гершу, она тихо сказала:
– Я слышала, что… твоя старая знакомая Женя овдовела.
Герш прекратил откручивать крышку на бутылке.
– Я тоже слышал, – глядя в свою чашку, сказал Виктор.
Нина попыталась вспомнить, кто такая Женя, но не смогла. Впрочем, речь шла не о Жене, а ее муже, умершем, похоже, при не совсем «хороших» обстоятельствах.
– Я и не знал, – вновь занявшись бутылкой, тихо произнес Герш.
По Нининой спине пробежала дрожь. В мире балета люди тоже предпочитают общаться полунамеками.
– Ну а я слышала, – сказала Зоя.
Не отрывая глаз от стола, Герш долил в чай ликера.
– Надеюсь, он умер не под колесами грузовика, – жестко заметил он.
Нина прекрасно понимала, что Герш имеет в виду. В прошлом месяце в автокатастрофе погиб выдающийся актер и режиссер Еврейского театра. Так писали в газетах, но ходили слухи, что его переехал грузовик. За убийством стояло МВД. Нина не знала, что и думать. Как можно убить невинного человека? Ей становилось не по себе каждый раз, когда она об этом думала. А Еврейский театр, между тем, закрыли.
– Я не читала его стихов, – игнорируя эти слова, сказала Зоя.
Нина старалась не смотреть в глаза Гершу, особенно в косящий, из-за которого он казался человеком не совсем уравновешенным.
– Его стихотворения разрывают душу, – мягко заметил Виктор.
Поудобнее усаживаясь на диване, Герш подвел итог дискуссии:
– Именно об этом я и говорю, когда речь заходит об искусстве.
– Поэзия, жонглирование, фокусы… все для народа, все для масс, – желая сменить тему разговора, сказал Виктор. – Одно другого стоит, если уж быть до конца откровенным. Дело не в работниках искусства, а в зрителях и слушателях. – С сомнением отхлебнув из чашки, он заметил: – Спасибо. Теперь стало вполне сносно.
– Все для масс, значит, – хмыкнул Герш. – Далеко это нас заведет.
Словно устав от споров, он откинулся на спинку дивана и «невзначай» прижал диванную подушку к телефону.
– В прошлом месяце я и мои товарищи-композиторы три дня сидели и слушали членов Центрального Комитета, которые рассказывали нам, какую музыку следует сочинять. Три дня нам рассказывали, что мы формалисты, что наша музыка – вовсе не музыка, а антинародная безвкусица. Тысяча девятьсот тридцать шестой год возвращается. Мы покорно кивали, а Жданов перечислял всех проштрафившихся: Шостакович, Прокофьев, Хачатурян… Удивляюсь, что я не попал в этот список.
Нина слышала неясные слухи об этом от пианистов и дирижеров Большого театра. Музыканты хмурились и перешептывались, но ничего толком не рассказывали. Девушку удивляло, что Герш откровенничает в присутствии Зои, но потом она решила, что композитору виднее: он-то знает эту женщину.
– Серая посредственность даже рада, – продолжал Герш. – Сейчас для них раздолье. Докладчики то и дело повторяли: «Центральный Комитет хочет, чтобы музыка была красивой и мелодичной». Ладно. Никто и слова не скажет против. – На его лице появилось некое подобие улыбки. – Я разговаривал с Шостаковичем. Жданов пригласил его и Прокофьева к себе на серьезный разговор и сказал, что… главной составной частью музыки является певучесть.
Несмотря на нотку презрения, звучавшую в голосе, глаза Герша беззаботно смеялись, а в их уголках лучились морщинки. Он замолк, прикурил сигарету и выпустил изо рта облачко дыма.
– Это он заявил двум величайшим из ныне живущих композиторов: «Главное в музыке – певучая мелодия».
Нина и Виктор улыбнулись. Герш печально покачал головой. На Зоином лице отразилась целая гамма чувств. Она хотела, но не могла его осуждать. Губы ее были плотно сжаты, а глаза смотрели с восторгом.
«Интересно, а я тоже выдаю себя с головой, когда смотрю на Виктора?» – подумала Нина.
Виктор начал рассказывать анекдоты.
Нина и раньше замечала, что ее спутник часто делает это, желая поднять настроение или уладить ссору. У него был бесконечный запас шуток и историй. Вскоре Нина уже заливалась смехом.
– Я знаю один, – вспомнив карикатуру из журнала «Крокодил», сказала она. – Женщина в магазине примеряет платье. Продавщица спрашивает, будет ли она его покупать. Женщина говорит: «Я не уверена. Ткань хорошая, а вот рисунок мне не нравится». – «Не волнуйтесь, – отвечает ей продавщица. – После первой же стирки рисунок вылиняет».
Все рассмеялись, а Виктор шутливо сказал:
– Будь терпелива. Скоро я подарю тебе красивое платье.
Нина почувствовала себя неловко, но Зоя тут же вмешалась в разговор:
– А вот еще один. Колхозник стоит между двумя тракторами и не знает, что делать. «Какой из них отремонтирован, а какой сломан?» – спрашивает он. «Попробуй завести двигатель, тогда и узнаешь», – говорит ему другой колхозник. «Уже пробовал. Ни один не заводится».
Легкая шепелявость придавала голосу Зои иллюзорную детскость. Виктору шутка понравилась. Нина почувствовала укол ревности. Он любил привлекать к себе внимание женщин и делал это даже в ее присутствии.
Зоя предложила еще чаю, но все отказались. Вздохнув, она наполнила свою чашку.
– А мне другого, – попросил Герш.
Покраснев, Зоя налила ему ликер.
– Спасибо, пышечка!
– Герш, наша общая знакомая не похожа на хлебобулочное изделие, – пошутил Виктор.
– Я просила его не сравнивать меня с животными, – сказала Зоя, – даже с котенком, вот он и изощряется, выдумывая мне все новые прозвища.
– Но ты ведь просила, – с невинным видом заявил Герш, откидываясь на спинку дивана.
– Он жуткий бабник, – провожая Нину домой, сказал Виктор. – Собирает женщин, как пень грибы. Обожает женское общество.
В голосе его слышалось скрытое восхищение. Нина решила, что Виктор и сам недавно относился к той же категории мужчин.
– Последнее время он, впрочем, немного остепенился, – желая улучшить ее отношение к Гершу, добавил Виктор.
На самом деле Нина испытывала к этому человеку жалость. Даже от его одежды пахло затхлостью, словно она долгое время лежала во влажном месте.
– Зачем он прижал телефон диванной подушкой? – тихо спросила она.
– Так делают уже давно.
– Почему?
Нина знала, что лишнего болтать не стоит, но при этом была довольно несведущим человеком. Только балет и дом, дом и балет, больше ее ничего не интересовало.
– Ходят слухи, – сказала Виктор, – что наши вывезли из Германии массу подслушивающих устройств.
Его лицо приняло беззаботное, слегка задиристое выражение. Нина обожала его в такие минуты.
– Некоторые льстят себе тем, что их квартиры утыканы такими штуками, – сказал Виктор, швыряя окурок на землю.
Из прихожей послышался шелестящий звук падающих на пол счетов и каталогов, которые ее соседка регулярно забрасывала в квартиру через специально сделанную для этого щель в двери. Нина не пошевелилась. Она редко писала сама и сейчас не ждала ни от кого важного письма. Иногда приходили поздравительные открытки от ее бывших учениц, редкие бандероли от Шепли и Тамы, и раз в год она получала длиннейшее письмо от Инги. Сегодняшняя корреспонденция довольно долго лежала на полу, словно кучка мусора, пока Нина не заметила кремового цвета глянцевый конверт.
Она подъехала поближе. Так и есть. Она уже получала похожий конверт. Вот и написанный черными чернилами адрес.
Сначала она просто сидела в коляске и смотрела на конверт. Затем попыталась согнуться, но рука даже не коснулась пола. Какая досада! Нина попробовала еще раз… и еще раз… и еще… Она медленно вдыхала и выдыхала воздух. И с каждый разом наклонялась все ниже и ниже. Не удалось. Отдохнув немного, Нина продолжила свои упражнения. Из своего опыта она знала, что любое достижение невозможно без упорных тренировок. Вдох… выдох… вдох… выдох… Собрав волю в кулак, она медленно двигалась, с каждым наклоном завоевывая дюйм за дюймом. Пальцы коснулись пола. Еще один вдох… еще один выдох… Нина протянула руку, пальцы дрожали. Она коснулась конверта. Внезапно острая боль пронзила всю правую часть тела, отдалась в ребрах. Нина покачнулась и, чтобы не упасть, ухватилась за подлокотник коляски-каталки.
Пришлось ждать до пяти.
– А-а, вот вы где, милочка, – сказала Синтия входя.
На ее запястье позвякивали кольца браслетов. Синтия нагнулась, подобрала разбросанную почту и протянула ее Нине.
– Спасибо.
Нина притворялась безучастной, пока медсестра не ушла в кухню. Потом она достала розовый конверт и осторожно распечатала его.
Мадам!
Я был, как вы можете догадаться, удивлен известием, что вы выставляете на аукцион свои драгоценности. Когда же я узнал, что среди выставленного есть янтарные украшения, которые, возможно, происходят из того же набора, что и мой кулон, я почувствовал себя виноватым.
Уверяю вас, в своих поисках истины я отнюдь не намеревался создать для вас проблемы. Я хотел всего лишь доказать посредством этих украшений, что нас связывают весьма тесные узы.
То, что вы предпочли не только не признавать эти узы, но и решили избавиться от всех материальных доказательств их существования, не оставляет у меня сомнений относительно чувств, которые вы питаете ко мне или к тому периоду жизни, с которым связано мое рождение. Как это ни больно, я уважаю ваше желание, поэтому принял решение также продать с аукциона свое собственное свидетельство прошлого.
В конец концов, почему я все эти годы так дорожил этой вещью, хотя она так и не помогла найти ответы на вопросы, которые я себе задавал и продолжаю задавать? Последнее, что я хочу сделать, – это воссоединить мой кулон с вашими драгоценностями, чтобы они хотя бы на короткое время стали единым целым, раз уж мне не удается узнать правду о своем рождении.
Мое решение ни в коей мере не продиктовано желанием насолить вам. Я все еще надеюсь, что мы когда-нибудь встретимся и вы сможете ответить на вопросы, которые меня интересуют. Именно из уважения к вам я действую на аукционе анонимно. Я могу только надеяться, что из уважения ко мне вы хотя бы удостоите меня возможности переговорить с вами лично.
С уважением, Григорий Солодин.
Боль медленно возвращалась несмотря на таблетки, которые Нина проглотила три часа назад. Она старалась не злоупотреблять лекарством, сутками обходясь без него, но прошлой ночью сдалась и приняла таблетки. Иногда боль в ее теле становилась такой сильной, что Нина не могла заснуть или просыпалась вся в слезах. Она не любила, когда посторонние видели ее плачущей, особенно Синтия. Ночью, когда стены комнаты утопали во тьме, боль обычно усиливалась. А еще приходил страх перед темнотой. Таблетки приносили с собой сон, напускали тумана в голову, когда Нина поднималась с постели, и давали возможность часами сносить болтовню Синтии. Однажды она задремала, а когда проснулась, то ее блузка оказалась вся в слюнях. Теперь Нина отказывалась от таблеток до очередного приступа острой боли.
С письмом на коленях Нина отправилась в кабинет, остановилась возле письменного стола и отперла верхний ящик, в котором лежало первое письмо. Нина поборола желание разорвать его на мелкие клочки. Что это даст? Она вытащила письмо и вынула его из конверта. Ей ужасно захотелось увидеть то, о чем она давным-давно приказала себе забыть. Развернув лист бумаги, она дрожащими пальцами взяла цветную фотографию. Очень высокое качество, должно быть, цифровая. Она слышала о цифровых фотографиях, но ни разу их не видела. Девушка из «Беллера», помнится, говорила, что ее драгоценности будут отсняты цифровыми фотоаппаратами и посланы по электронной почте потенциальным участникам аукциона.
Эта фотография была сделана с близкого расстояния. Янтарный ромбовидный камешек в натуральную величину. Нина почувствовала удивление при виде такого высокого качества изображения. Фотография передавала малейшие оттенки медовой теплоты янтарного камня. Она поднесла фотографию к глазам. Рука дрожала, но Нина смогла разглядеть то, что находится внутри янтаря. На душе стало тоскливо. Надо положить этому конец. Раз и навсегда.
Отложив фотографию в сторону, она вырвала из блокнота лист бумаги кремового цвета и сняла колпачок с чернильной ручки. «Дорогой мистер Солодин! – вывела она на бумаге синими чернилами. – Я получила ваше письмо». Словно страдая спазмами боли подобно ее суставам, едва различимые буквы тесно сгрудились. Она поднесла ручку к бумаге, обдумывая, что написать. Следовало быть тверже и поставить в этом деле жирную точку. Кончик пера дотронулся до бумаги, и на месте их соприкосновения образовалась клякса. Нина убрала ручку и уставилась на бумагу. Она понимала, что действует необдуманно. Нина Ревская всю жизнь поступала, подчиняясь минутному импульсу, не просчитывая возможных последствий своих действий. Закрыв ручку колпачком, она положила лист из блокнота в ящик стола рядом с двумя письмами от Григория Солодина. «Больше никаких поспешных действий», – решила она. Надо собраться с мыслями, все хорошенько обдумать, а потом уж писать.
С памятного вечера у Герша прошло совсем немного времени, как Виктор привел Нину к тому же большому квадратному зданию, перед входом в которое стояли те же самые замерзшие милиционеры. На этот раз, свернув за угол, они вошли через другой вход и, поднявшись по лестнице, оказались у комнаты, в которой Виктор жил со своей матерью. Она располагалась в самом конце мрачного коридора. Напротив на стене висел телефонный аппарат. Женщина в халате громко говорила по телефону и лишь мельком взглянула на Виктора и его спутницу. Окна комнаты выходили на Щепкинский проезд. Было темно. В комнате чувствовался легкий запах затхлости. Фанерная перегородка разделяла ее пополам.
– Никому не рассказывай об этом, – шутливо предупредил Виктор. – Иначе скажут, что у нас две комнаты, и уплотнят, отдав вторую половину другой семье.
– А мы ее не разбудим?
– Нет. Мама почти ничего не слышит. Причем глухая она, так сказать, по собственной воле.
– Ничего удивительного. Я бы тоже добровольно оглохла в такой обстановке.
Из коридора доносился голос разговаривающей по телефону женщины: «Ты сказала, что восемьдесят рублей? Я не ослышалась?» Было уже поздно, но до Нининого слуха доносились и другие звуки: кашель, кошачье мяукание, звон кастрюль и сковородок…
Фанерная дверь на половину матери Виктора была плотно прикрыта. Через щели не пробивалось ни лучика света.
– Она крепко спит, – заверил он Нину.
Виктор еще что-то говорил, но девушка не слушала. Она думала о том, что теперь они одни и ничто не помешает ему поцеловать ее. Так Виктор и сделал. Его пальцы начали медленно расстегивать пуговицы на Нининой одежде, а она не спускала глаз с двери в перегородке, ожидая, что та откроется, но ничего не происходило. Виктор раздел ее и увлек за собой на узкую односпальную кровать. Матрас оказался тонким, набитым соломой. Нина чувствовала, как солома шелестит под ней. А подушка была тяжелой, словно мешок с песком. Пальцы Виктора, попутешествовав по ее телу, проникли внутрь, и Нина тихонько вскрикнула.
