Текст книги "В память о тебе"

Автор книги: Дафна Калотай

КНИГА ВТОРАЯ

Лот № 50

Диадема. Рейнский и австрийский горный хрусталь. Высота – 3/4 дюйма, диаметр – 5 1/2 дюймов. Посеребрена стерлинговым серебром. Гребешковые зубья на обоих концах диадемы. Цена – $ 800—1.000.

Глава девятая

В почтовом ящике, устроенном на кафедре иностранных языков для его личной корреспонденции, лежал сложенный вчетверо лист бумаги.

Сердце Григория встрепенулось. Неужели от нее? Нет, нет, тысячу раз нет… Смешно на это надеяться. Даже если Нина Ревская и напишет ему, то уж никак не записочку без конверта… Раздавленный паук… Это, должно быть, от Эвелины. Приглашение или еще что-нибудь в том же духе. Конец прошлой недели она была на научной конференции, но регулярно присылала ему по электронной почте сообщения. Григорий вспомнил, что Эвелина должна была вернуться вчера вечером.

Развернув записку, он понял, что это от Золтана. Еще одна фотокопия страницы из дневника за февраль 1962 года. Его другу было тогда двадцать шесть. Проведя шесть лет в Лондоне, Золтан, похоже, уже считал его своим «домом». Григорий подумал, что, перечитывая страницы своего старого дневника, Золтан хочет вновь ощутить себя востребованным молодым человеком, а не эксцентричным стариком.

Он с интересом вчитывался в чуть наклонный почерк дневника, который говорил с ним через сорок десятилетий.

Четверг. Пасмурно и дождливо, но я не в накладе. Думаю о красоте и грусти человеческого существования. Мы бредем по жизни, закутавшись в плащи, ведая или не ведая о том, кто мы есть и каково наше место в дождливом мире. Я обедал с членом палаты лордов, который мнит себя поэтом. Кто я такой, чтобы критиковать его, хотя аллитерацией лорд, по-моему, злоупотребляет? Сэмюель был в ресторане со своей новой подругой моделью. Сначала мне показалось, что мы знакомы, но потом я понял, что видел ее лицо на обложках журналов и в рекламных роликах. Лично мы до сегодняшнего дня не встречались. Вокруг сидели знакомые лица: члены парламента и светловолосая певица «фолка», имя которой я не могу запомнить. Что-то нашло на меня. Мне вдруг ужасно захотелось оказаться на свежем воздухе. Не особо заботясь о соблюдении приличий, я распрощался со знакомыми и поспешил к выходу. Чувство радости от неожиданной свободы наполняло мою душу. Выходя из зала, я столкнулся с Ниной Ревской по прозвищу Бабочка. Темные волосы и заостренное красивое лицо, под безмятежным выражением которого скрывается тайная грусть. Она выглядит моложе своих сорока с лишним лет. Вот только руки старые, больные, с набухшими суставами. Ее глаза, зеленые, прекрасные, блестящие, колючие, таят в своей глубине боль. К моему удивлению, балерина прошла за мной в раздевалку. «Я хочу вам кое-что рассказать, – сказала она мне. – На рождественском вечере вы расспрашивали меня о муже и его творчестве».

Одним стремительным движением балерина опустилась на диван. Какая чопорность! Руки сложены на коленях. Колени и лодыжки плотно прижаты друг к другу. «Однажды, – сказала она, – я выразила свое разочарование тем, что творится в стране. Муж не разделял моего беспокойства. Я закричала: „Как ты можешь быть таким? Как можно вести себя так, словно ничего не происходит?“ Он ушел из дома. Сами понимаете, мое поведение было небезопасным для нас обоих. Позже в тот день муж сел рядом со мной и тихо сказал: „Разве ты не понимаешь, что я просто должен верить ему?“ Он имел в виду Сталина. И добавил: „Я должен верить. В противном случае как я смогу изо дня в день просыпаться по утрам?“»

Ее лицо оставалось бесстрастным, но голос изменился. Мне показалось, что она глубоко переживает прошлое. Нина Ревская встала. Было видно, что груз далеких лет довлеет над этой женщиной. Она попрощалась со мной и вышла из комнаты.

Дочитав до конца абзаца, Григорий закрыл глаза. Ему было стыдно, словно он подглядывал за кем-то в замочную скважину. А еще он испытывал грусть, глубокую, всепроникающую грусть. И грусть эта была вызвана не сочувствием Нине Ревской и Виктору Ельсину, не Золтану и его выгоревшим дневниковым записям. Она была вызвана жалостью к стихам, которые он любил. Наивные, задумчивые пастухи, пасущие стада коз и овец; меланхолические пейзажи и полные жизни леса; уставшие, но довольные крестьяне, чьи мечты и надежды светлы и чисты… Во всем этом просто должна быть какая-то правда. В противном случае, если Ельсин ни во что не верил, то как же он жил? Как чувствует себя человек, который пишет стихи, являющиеся всего лишь одним из видов государственной пропаганды? А может, он был циником? Не может же человек быть настолько двоедушным! Григорий и раньше задумывался над этим, но каждый раз отгонял от себя сомнения, прежде чем они успевали обрести законченную форму. Ему неприятно было думать о Ельсине как о конъюнктурном поэте. А что советскому поэту еще оставалось делать? Или выжимать все возможное из того, что разрешалось многочисленными правилами и ограничениями, или… поступить так, как Есенин: перерезать запястья, написать собственной кровью стихотворение и повеситься.

Можно, конечно, было сбежать, как Золтан, и жить ради того, чтобы говорить правду. Когда-то поэзию молодого венгерского поэта очень ценили. Каждое его стихотворение словно перепрыгнуло через «железный занавес», выбралось из тюрьмы через прорытый в земле лаз, выжило, чтобы рассказать свободному миру свою правду. Сколько других людей, сколько других поэтов так и не осмелились на это! Даже последние сочинения Золтана, подумал Григорий, отмечены опытом политического беженца. Жаль, что никто их не печатает.

Он сел и положил страничку из дневника на письменный стол. Если Виктор Ельсин начинал понимать, что в стране не все в порядке, но закрывал на это глаза, то что же из этого проистекает? Что такое он мог совершить, чтобы оказаться в тюрьме? Не то чтобы судебные обвинения при Сталине всегда имели хоть какое-то отношение к правде: достаточно было просто иметь несчастье относиться к не той категории населения. Политические статьи давали людям, не имевшим никакого отношения к политике. Конечно, куда приятнее думать, что Виктор Ельсин занимался антиправительственной деятельностью, чем признать его еще одной пылинкой, загубленной тоталитарной системой. Григорий давно уже чувствовал странный душевный подъем при мысли, что Ельсин, несмотря на свою кажущуюся наивную веру в сталинизм, был на самом деле бунтарем. «Над нами раскинулось звездное небо…»Первая строка «Ночного купания», наиболее нетипичного из всех стихотворений поэта. Когда-то оно произвело на молодого Григория неизгладимое впечатление. Трудности, возникающие при его переводе на английский язык, до сих пор беспокоили профессора. Работая над переводом, он решил отдать предпочтение точной передаче образов и одинаковой лексике.

НОЧНОЕ КУПАНИЕ

 
Над нами раскинулось звездное небо,
Плеск волн нарушает покой.
Плывем в темноте мы, и слабое эхо
Разносит шум брызг над рекой.
 
 
Такие мгновенья лишь молодость дарит.
Сверчки монотонно поют.
Нам на уши мокрые пряди свисают —
Послушать их трель не дают.
 
 
Под тенью деревьев царит совершенство:
Ковер из листвы и теней,
Невидимый глазу под небом высоким
Поет свою песнь соловей.
 

Это одно из последних стихотворений Ельсина. Слишком уж не характерное для его творчества! Много меланхолии. Но можно ли назвать его «бунтарским»? Нарушенный покой… темнота… Нет, не то. Да и что, в конечном счете, могут доказать одно или два бунтарских стихотворения? Писать бунтарские стихи еще не означает бороться с властями.

«Что конкретно совершил Виктор Ельсин?»

Эта мысль была не нова. Григорий не единожды возвращался к ней, но так и не смог найти ответа. Сейчас, впрочем, он надеялся на успех, и это чувство он позаимствовал у Дрю Брукс. «Никогда не знаешь, что можно найти, если хорошо поискать», – сказала она на прощание. Ее преисполненные оптимизма слова до сих пор звучали в его голове. А вдруг Дрю уже отыскала нужную информацию? Григорию хотелось поднять телефонную трубку и набрать ее номер, но он сдержался. Еще не прошло и недели со времени их последнего разговора. К тому же он был уверен, что, отыщись что-то интересное, Дрю уже давно позвонила бы ему. «Отсутствие вестей – само по себе неплохая весть», – сказал себе Григорий.

Осенью 1950 года, в начале нового сезона, произошел скандал, когда одна из ведущих балерин упала на сцене. Среди танцоров такое случается довольно часто: неосторожный прыжок или потеря равновесия после сложного пируэта. Но в данном случае падение стоило балерине места в основном составе. Поговаривали, что она набрала излишек веса, а вместо репетиций предпочитает принимать горячий душ. На следующий день все узнали, что бывшая прима – на больничном.

Утром Нина репетировала отдельно от остальных. Балетмейстер была особо строга к ней, а днем, заглянув в расписание на следующую неделю, Нина увидела свое имя стоящим в самом верху, напротив Жизели. «Жизель» – вершина классического балета. Сюжет взят из легенды о виллисах, призраках умерших до свадьбы невест. В полночь, одетые в подвенечные платья, они поднимаются из своих могил и кружат в танце до рассвета. Мужчина, повстречавший их ночью, должен танцевать с ними, пока не упадет мертвым. Долгие годы Нина мечтала о том, что когда-нибудь исполнит на сцене deboules en diagonale Жизели, безнадежный, безумный танец, после которого главная героиня падает замертво. Учитывая Нинины размеры, костюмерши пришили ряд новых крючков на обеих сценических костюмах. Ей выдали новые пуанты, и Нина хорошенько прошлась молотком по носкам, пока те не стали мягкими. Это для второго акта. Ступая по сцене беззвучно, она создаст эффект призрачности своей героини.

Перед выходом Нина почувствовала, что ее ноги начинают дрожать. С первых шагов по сцене ее бросало то в жар, то в холод. Лицо Нины раскраснелось. Вначале от исполнительницы партии Жизели требуется не столько танцевать, сколько показывать жестами свою робость и застенчивость: «убегания» от Альберта чередуются с грациозными пируэтами. Одетая в платье немецкой крестьянки, Нина сама себе казалась юной девушкой. Входя в образ, она вспоминала свое недавнее прошлое: вспоминала, что значит быть юной, наивной и неискушенной в любви, вспомнила о собственном потрясении, сомнениях и эйфории. Любит или не любит? Лепестки ромашки падают на сцену. Альберт, сидящий подле нее на скамейке. Только когда ее героиня ответила взаимностью на ухаживания молодого человека и пустилась с ним в преисполненный радости танец, последние остатки робости покинули Нину. Ее тело двигалось в такт музыке. Спина грациозно выгибалась, когда балерина быстро вращалась на пальцах то одной, то другой ноги. Она в совершенстве знала эту сцену – каждую доску, каждую крошечную трещинку, каждый люк, каждую лампочку в рампе. Нинина уверенность дошла до того, что в прыжке она послала воздушный поцелуй своему партнеру. Нина знала, что собравшиеся за кулисами балерины сейчас наблюдают и оценивают ее. Среди них – Вера, которая, танцуя партию Королевы виллис, появится только во втором акте. Полина разогревалась перед выходом. Ей предстояло танцевать па-де-де крестьянских девушек. Партия предполагала много игривых прыжков и пируэтов, и на сцене Полина смотрелась превосходно.

Приближался конец второго акта. Жизель узнаёт, что клявшийся ей в любви красивый юноша, которого она считала простым крестьянином, на самом деле принц, обрученный с дочерью герцога. В ужасе она срывает с себя золотое ожерелье, подаренное ей Батильдой, дочерью герцога, и бросает его на землю. Девушка кидается в объятия матери. Некоторые балерины выражали внезапное безумие Жизель посредством пантомимы, но Нина предпочла протанцевать трагический финал жизни своей героини. Она представила себе, что чувствовала бы, окажись на месте Жизели. Нина вспомнила, как при первой встрече Виктор выдавал себя за человека скромного происхождения, выросшего в лесу, и только потом открыл ей правду. Она выглядела так, словно была в трансе: взгляд далекий, потерянный, волосы распущены и свисают прядями вдоль бледного лица. Она передвигалась рывками, без всякой цели, воображая, что значит быть Жизелью – сломленной и душевно, и физически.

Громкие аплодисменты под занавес первого акта. Овации после трудного адажио во втором.

Мама, сидевшая, как всегда, в зрительном зале, счастливо улыбаясь, помахала Нине программкой. А вот Виктор прийти не смог. Он остался дома и теперь, должно быть, щупает Мадам пульс и кладет холодные компрессы ей на лоб. Свекровь придумала себе лихорадку и теперь распростерлась якобы в бреду на своей кровати. Нина совсем не волновалась о ее здоровье. Ко времени, когда она вернется после выступления домой, Мадам чудеснейшим образом выздоровеет. Не впервой свекровь заболевала как раз накануне Нининого дебюта.

«Ничего, что Виктор не видит меня сегодня, – успокаивала она себя. – Будут и другие спектакли. Сегодня только начало…»

Представление окончилось. Зал аплодировал. Продолжительные, бурные овации. Постепенно аплодисменты стали более настойчивыми, приобрели внутренний ритм, так что Нине пришлось выйти на повторный поклон. Вернувшись за кулисы, она всплакнула от радости и чувства облегчения.

После нескольких спектаклей Нине начало казаться, что она рождена, чтобы стать примой. Публика аплодировала, едва она выходила на сцену. Ей бросали под ноги цветы. Ее вызывали овациями на поклоны. Случалось, что музыканты из оркестровой ямы уже расходились, а публика продолжала требовать Нининого выхода. Теперь концертный зал постоянно был битком набит. Зрители даже свешивались из лож, словно желая лучше разглядеть балерину. Когда же Нина начинала танцевать, зал замирал. Даже Мадам признала успех невестки и «выздоровела», предоставив сыну возможность бывать на Нининых выступлениях. «Правда» одобрительно отозвалась о «великой артистичности и изящной легкости танца новой находки Большого театра». Вскоре Нину официально повысили.

Ведущая балерина! Получая в конце месяца зарплату, Нина увидела, что теперь зарабатывает вдвое больше прежнего. Проходя мимо расклеенных на улице афиш Большого театра, она читала свое имя, написанное огромными буквами. Сначала, правда, она чувствовала себя не совсем комфортно. А что, если бы режиссер выбрал вместо нее Веру или Полину? Тогда бы не она, а одна из ее подруг стала ведущей балериной. Возможно, и их посещают подобные мысли. Или они, поборов зависть, сами видят, что Нина заслужила то, чтобы быть первой?

Круговерть дней и ночей сменилась безумством недель, перерастающих в месяцы. Нина учила новые для себя партии: Китри вместо Королевы дриад, Принцесса Аврора вместо Феи Сирени. Появление Нины на сцене теперь обставлялось более пышно. Она двигалась медленнее, величественнее, как настоящая прима. Все ее просьбы выполнялись. Теперь Нина могла быть уверена, что не ощутит недостатка в английских булавках, заколках для волос и гриме. День перед выступлением она проводила в постели, подложив подушку под ноги. Нина научилась не обращать внимания на зависть, которая лишила ее дружбы многих балерин.

Ее партнером стал любимец публики Петр Рааде. Он отличался гордой осанкой и славился своими прыжками. Иногда она танцевала с не менее известным Юрием Липовичем. Четыре года назад, когда Сталин посетил Большой театр, Юрия пригласили в ложу к отцу народов. Эту историю Нина слышала много раз. Юрий подробнейшим образом описывал, как Сталин с крайне серьезным видом сидел за столом, а перед ним стояло блюдо, наполненное сваренными вкрутую яйцами.

– Он сказал мне, – рассказывал Юрий каждому, кто готов был его слушать, – что мой танец «задумчив, особенно в плечах».

Четыре года танцор старался извлечь хоть какой-нибудь смысл из похвалы вождя. Когда Юрий спросил у Нины ее мнение, балерина осмелилась предположить, что в словах вождя мало смысла. В конце концов, что еще можно ожидать от человека, не владеющего специальной терминологией?

– Просто он пытался подобрать нужные слова.

– Но ведь он наш вождь, – не согласился с ней Юрий. – Его слова всегда имеют глубокий смысл.

– Иосиф Виссарионович не танцор. Может, он просто не знал, как выразить свою мысль.

Юрий бросил на Нину косой взгляд. Она поступила крайне опрометчиво, намекая на то, что великий вождь не знает, о чем говорит.

– Я просто хотела сказать…

– Понимаю, но его слова обязаны иметь глубокий смысл.

Доверительная беседа с одним из самых знаменитых танцоров Большого театра дорогого стоит. Теперь Нина выступала в премьерах и получала восторженные письма поклонников. За спектаклями она наблюдала из просторной режиссерской ложи, сидя в красном кресле. Помимо этого ее жизнь мало в чем изменилась: бесконечные репетиции, спектакли и обязательные политинформации. Она, как прежде, сама пришивала сатиновые ленты к пуантам, вымачивала задники в теплой воде и упражняла голени. Обнаружив петельку на чулке, Нина маленьким крючком осторожно возвращала нитку на место. Свои выходные, припадавшие на понедельник, она проводила с мамой, а по вечерам спешила с одного концертного выступления на другое. Уже ночью Нина без сил падала в постель и мгновенно засыпала. Время, которое она проводила с Виктором, ограничилось ранним утром и поздним вечером. Иногда ей удавалась урвать несколько драгоценных часов свободного времени днем. Нина уже не была в курсе того, с кем встречается Полина и что происходит между Верой и Гершем. Ужинать в «Авроре» – водка, приправленный специями салат из редиски, холодное блюдо из сельдерея и свеклы со сметаной – не прекратили, вот только Нине редко выпадала возможность присоединиться к общей компании. Выступлений на сцене Большого театра поубавилось, но на смену им пришли правительственные и частные концерты, сольные выступления в кинотеатрах перед началом сеанса. Левые приработки давали ведущим балеринам больше, чем платило государство. Теперь в выходные дни и праздники Нина танцевала даже дольше, чем в будни. Приемы в честь какого-нибудь иностранного дипломата – вроде того, на котором Нина познакомилась с Виктором, – стали для нее привычными.

Нину перевели в другую гримерную – побольше и посветлее. Она располагалась на одном этаже со сценой. Ее соседкой стала еще одна молодая прима Большого. Вера и Полина не присутствовали на «церемонии прощания». Нина собрала в сумку содержимое своего туалетного столика и вешалки: одеколон, памятные безделушки, гетры, свитер, трико и колготы.

Она в последний раз взглянула на комнату, в которой осуществились ее мечты как о балете, так и о романтической любви. Какая теснота и убожество! Электрическая лампочка без абажура и ободранные стены. Зеркало туалетного столика Полины больше не украшали пожелтевшие газетные вырезки о водолечении. Под влиянием Веры она стала приверженцем менее сложных рецептов красоты. Впрочем, Нина сомневалась, что ланолиновое мыло и чуть теплая вода вполне могут превратить Полину в красавицу.

В этом году произошли и другие изменения, не имевшие непосредственного отношения к балету. Жизнь в городе начала постепенно налаживаться, улучшаться. В магазинах на улице Горького стало больше товаров по сравнению с прошлым годом. Недостатка в продуктах уже не ощущалось. Полки магазинов ломились от черной икры и консервированного крабового мяса. Качество ткани улучшилось. Появился больший ассортимент платьев разного покроя. Мама согласилась принять купленную дочерью юбку с ярким рисунком из цветов. В ноябре из Чехословакии поступила большая партия обуви разных расцветок и фасонов, из скрипучего кожзаменителя и парусины.

Больше не видно было свешивающихся со столбов оборванных проводов. Здания заново покрашены. Проломы в стенах заделаны кирпичом. Мостовые переложены. Всюду развернуто строительство высотных домов, которые вздымались вверх ступенчатыми башнями. Нине прежде не доводилось видеть таких высоких зданий. По всему городу виднелись подъемные краны, словно остовы доисторических чудовищ.

Как оказалось, Виктор был прав: после долгих лет лишений жизнь постепенно улучшалась.

Женщины ремонтировали мостовую улиц и площадей. Проходя Манежной площадью, Нина видела, как молоденькие девушки разгружают булыжники из грузовиков, разбрасывают лопатами гравий, наливают горячий асфальт, прилипающий к обуви. Они были ее ровесницами. Двадцать лет с небольшим, некоторые даже моложе. Юбки из дешевенькой ткани. Хвостики платков заправлены за воротники телогреек. Некоторые тащили за собой похожие на индийских слонов паровые катки. В их движениях сквозило царственное величие, хотя на самом деле это были простые сельские девчонки, приехавшие в Москву из южных степей и теперь живущие на окраине столицы. Каждый вечер их, словно скот, грузили в кузов грузовиков и отвозили в бараки… Глядя на них, Нина не могла избавиться от неприятного чувства стыда за то, что эти девочки вынуждены таскать тяжести и выравнивать горячий асфальт.

Вот и сейчас она напомнила себе, что и сама тяжело трудится, и отвернулась, чтобы не видеть, как они вытирают мокрые от пота лица косынками. На обочине девушка, опустив голову, оперлась на совковую лопату. Плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий.

Вечером того же дня Нина, придя домой, застала мужа сидящим на диване, где он обычно работал. В руке его был стакан ликера. Виктор выглядел уставшим и грустным.

– Что случилось? – спросила она.

– Ничего особенного. Все идет согласно плану.

Виктор сделал большой глоток.

– Очень длинная речь.

Он только что вернулся после собрания в Союзе писателей.

– Трудно было высидеть до конца, – медленно произнес он.

– О чем речь?

Вместо ответа Виктор прищурился и покачал головой, словно Нина должна была сама все понимать.

Она и поняла. Безродные космополиты… Такое она слышала в последнее время повсюду. Говорили еще о «чуждых буржуазных элементах», но первое выражение имело под собой больше конкретики. На бюрократическом жаргоне безродными космополитами называли евреев.

Нина наклонилась к Виктору, и он негромко сказал:

– Лев Штерн сидел рядом со мной с таким видом, словно это не имеет к нему ни малейшего отношения.

– Ты не виноват.

– Я знаю.

– Ты все равно ничем не смог бы ему помочь.

– Конечно, нет, – громче заговорил Виктор. – С моей стороны это было бы непатриотично. – Вздохнув, он отхлебнул из стакана, который по-прежнему держал в руках. – У нас есть Толстой, Маяковский и Горький. Запад нам не указ. Как сказал товарищ Сталин, у нас есть свои, советские классики. Надо соблюдать революционную чистоту наших рядов…

Он снова поднес стакан ко рту. Нина заметила, что руки его дрожат.

– Все хорошо, – сказала она. – Никто не ждет, что ты станешь защищать этих людей.

Говоря это, Нина не верила в искренность своих слов. А еще она подумала, что тот, кто выступит в защиту космополитов, подпишет себе смертный приговор, поэтому и бросилась успокаивать мужа.

«Только молчи! Не говори ничего! Не подвергай себя опасности хотя бы ради меня!»

– Вчера я видел Герша, – сказал Виктор. – Я случайно встретил его на Пречистенке. Мы одновременно увидали друг друга, но Герш – ты не поверишь! – опустил голову и отвернулся, словно позавчера я не был у него в гостях. Он собирался пройти мимо, но я догнал его и спросил: «В чем дело?» Тогда он сказал, что хочет помочь друзьям его не замечать.

Нина зажмурилась.

– Бедный Герш! Он знает, что мы от него не отвернемся.

– Вчера вышла из печати еще одна статья, – сказал Виктор. – Не о Нем конкретно, но имя Герша там упоминалось.

Нина поймала себя на том, что избегает смотреть мужу в глаза. Больше нельзя об этом говорить. По крайней мере, здесь, в коммуналке. Даже у стен есть уши. Она села на диван возле мужа и положила голову ему на плечо. И молча ждала, пока не удостоверилась, что разговор окончен. Виктору больше нечего ей сказать. Самое время рассказать ему об этом.

Она намеревалась сделать это где-нибудь вне квартиры, там, где можно поговорить без свидетелей, но сейчас предлагать Виктору прогуляться было бы неразумно. Он может неправильно ее понять.

Вздохнув, Нина бросила взгляд в сторону перегородки. Свет выключен. Должно быть, Мадам спит. В общем коридоре какая-то женщина говорила по телефону. Слышались ее вздохи и отрывистые «да», «нет».

– Я беременна, – тихо произнесла она то, во что и сама не могла поверить.

Лицо Виктора мгновенно прояснилось. Нина никак не ожидала от него подобной реакции.

– Любимая, какая чудесная новость!

Нина не могла поднять глаз от пола.

– Я не могу позволить себе родить ребенка сейчас, – прошептала она. – Теперь неподходящее время. Еще и трех месяцев не прошло, как я стала ведущей балериной.

Нина знала, что Виктор просто не понимает, как трудно после родов вернуться на сцену. Беременность навсегда изменяет женское тело. Физические упражнения и диеты не способны полностью вернуть балерине форму, не говоря уже о безвозвратно потерянных месяцах именно сейчас, когда ее карьера находится на взлете. Хотя еще год назад Нина подумывала о том, чтобы родить ребенка. Мысль о создании полноценной семьи согревала ей душу и казалась ужасно романтичной. Любовь, которую она испытывала к мужу, не могла оставаться бесплодной. Теперь же, став ведущей балериной, Нина поняла, что эти мечты могут подождать до лучших времен. «Таков удел взрослого, ответственного человека, – думала она. – Приходится принимать трудные, важные решения».

Выражение лица Виктора изменилось.

– Хорошо, конечно. – Он громко вздохнул. – Ладно.

– Я договорилась с врачом на понедельник, – шепотом сказала Нина.

Аборт считался преступлением и грозил двумя годами тюремного заключения, но все балерины это делали. Ну, не все, а только те, кто мог себе такое позволить. Нина знала от других, к кому обратиться.

Виктор кивнул, и Нина подумала, что удачно выбрала момент для признания: в коммуналке, полной жильцов, муж не будет спорить и требовать объяснений. Сделано и забыто.

Виктор потянулся к ней.

– Придвигайся ко мне.

Впервые со времени первой встречи с Виктором Нина видела такое выражение полного смирения: утомленные глаза, сгорбленные плечи…

Она прилегла рядом с мужем, и он крепко обнял ее. Закрыв глаза, она купалась в тепле его объятий. Только успокоившись и согревшись, Нина вдруг поняла, что нежность Виктора предназначается не только ей, но и крошечному ребенку внутри нее, малышу, которому не суждено появиться на свет.

Надо позвонить Таме. Из всех ее знакомых эта русская была единственной, с кем Нина могла легко и беззаботно поболтать. С ней не приходилось подыскивать правильное слово или соблюдать вежливую дистанцию. Несмотря на относительную молодость Тамы, ей тоже досталось от жизни. Нина подозревала, что и у нее случаются моменты, когда образы из прошлого, словно картинки на экране кинотеатра, обрушиваются на сознание, жаля и раня его. Но между ними не было заведено откровенничать. Нина вообще не делилась секретами с друзьями. Со временем секреты становятся опасными. Так случилось с некоторыми из тайн, которые Нина хранила глубоко в сердце и о существовании которых старалась по возможности забыть. Даже сбежав из Советского Союза, она сохранила привычку помалкивать ради собственной безопасности. Нина всегда была настороже. Беззаботная девичья болтовня и взрывы смеха никогда не грели ей душу. Она не перешептывалась с подругами, не делилась своими маленькими тайнами, не сплетничала. Порой знакомые девушки пытались вовлечь ее во все это, но Нина терялась и просто не знала, как себя вести. Первые подруги, которых она завела в Париже и Лондоне, пытались исправить положение, но потерпели неудачу. Что-то окостенело в ее сердце, причем раз и навсегда. А через несколько лет начался процесс окостенения ее тела.

То же касалось и любви. В первые годы новой жизни Нина еще тешила себя надеждой полюбить снова. Пусть эта любовь не будет такой страстной и всепоглощающей, как та, прежняя. Ничего, достаточно и чего-нибудь попроще. Легкий весенний жакет вместо меховой шубы. Вкусный суп и салат вместо банкета из восьми блюд. Вполне хватит и этого. Она нуждалась как раз в простоте и легкости.

А шансов полюбить и быть любимой у нее было много, даже слишком много. Обосновавшись после бегства из СССР в Париже, Нина была атакована толпой поклонников, которые роились вокруг нее, словно надоедливые комары. Их было слишком много. Они мешали друг другу, не давая Нине сконцентрировать свое внимание на ком-то одном. Преклонение мужчин льстило е й.Она надеялась, что рано или поздно сможет найти среди них любимого. Она была еще молода и открыта всему новому. Вот только сердце… Оно не слушалось хозяйки. Роман с грузным весельчаком Арманом закончился внушающим страх из-за своей безболезненности разрывом. А затем был скрытный, молчаливый Патрис. Сердце Нины оставалось равнодушным…

После Патриса она разуверилась в себе и в других. Больше Нина ни с кем не сближалась. Очень уж трудно было выполнять чужие капризы, быть открытой и откровенной. К тому же в глубине души Нина больше не доверяла мужчинам. Ни одному из них. Ее недоверие было основано исключительно на эмоциях. В Лондоне она часто встречалась с титулованными особами, выходила в свет в обществе красивых холостяков или известных вдовцов. Ее жизнь стала более светской, публичной. Ежедневник ее был заполнен всяческими мероприятиями. Нина безупречно одевалась и появлялась в драгоценностях из своей постоянно пополняющейся коллекции. Ее фотографии печатались на обложках журналов. И все-таки она стояла обособленно в лондонском обществе. И высокомерия в этом не было ни на йоту. Будь Нина до конца честна с собой, она бы признала, что не смогла вписаться в новую жизнь. Она перелетала с места на место, добросовестно преподавала хореографию, посещала премьеры и бенефисы, устраивала чаепития для все расширяющегося круга своих именитых знакомых, но не близких друзей, оставаясь при этом эмоционально чужой происходящему. Все ее бывшие ученицы давно уже были на пенсии. Иногда они писали своей наставнице.

Нина позабыла имена большинства своих прежних знакомых. Слишком уж много времени прошло с тех пор. Если бы она захотела их вспомнить, то, вполне возможно, это ей удалось бы, но только у нее не было ни малейшего желания что-нибудь вспоминать. Эта девушка из «Беллера» хочет, чтобы она предоставила какой-нибудь «вспомогательный материал». Хорошо. У нее наверняка найдутся открытки, записки и фотографии… Французские и британские ювелиры надоедали ей предложениями стать моделью для демонстрации их коллекции. В отделах светской хроники часто помещали ее фотографии. Дни и ночи были настолько заполнены, что совершенно не оставалось времени для воспоминаний.