Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)
Только когда двери закрыли, она догадалась о значении объявления. Ее сердце бешено забилось, но Нина промолчала. Поезд тронулся. Следующая станция та, о которой им говорил владелец магазина. Вместе с подругами Нина вышла на платформу.
Из подземного перехода они поднялись на ярко освещенную улицу. В витринах магазинов горели неоновые вывески. Повсюду установлены огромные красочные рекламные щиты. Таких Нине еще не доводилось видеть. И много людей. Их одежда показалась ей наряднее, чем у немцев, которых она видела прежде.
– Вот о чем объявлял диктор, – сказала Нина.
На лицах подруг было написано понимание.
– Нам нельзя сюда! – испугалась Полина.
– Мы не специально, – прошептала Вера, удивленно оглядываясь.
Люди вокруг выглядели благодушными и спокойными. Нигде ни следа битого кирпича. Здания, хотя и хранили напоминания о прошедшей войне, выглядят чище и куда лучше освещены, чем в «demokratischen Sektoren».
– Поскольку мы все равно здесь, идемте за покупками, – предложила Нина.
Она старалась, чтобы ее слова звучали уверенно, но из памяти не шли инструкции Арво и восточногерманских товарищей: ни в коем случае нельзя пересекать границы «demokratischen Sektoren», а то приспешники западного капитализма могут их похитить. Пытаясь сохранять хладнокровие, Нина прочла записанный на листке бумаги адрес нужного им магазина. Вера сверилась по карте.
– Нам сюда! – сказала она, увидев указатель с названием улицы.
Нина и Полина, глядя на схему Берлина, последовали за ней.
На углу Вера внезапно остановилась. Перед ними был киоск с овощами и фруктами. Сбоку, словно в сказке, высилась гора ярко-желтых бананов.
Полина и Вера стояли и смотрели на чудо, а Нина, взяв себя в руки, оглянулась по сторонам. Люди равнодушно шли мимо, ничуть не удивляясь ни бананам, ни рекламным щитам, ни ярко освещенным витринам. Всюду слышалась непринужденная болтовня, постукивание добротной обуви по асфальту. Куда ни глянь – довольные лица…
– Пойдемте, – отворачиваясь от бананов, сказала Вера.
Нина с трудом поборола соблазн потратить деньги не на трико, а на великолепные экзотические плоды.
– Может, пройдем здесь? – указывая на узкий переулок, предложила Полина.
В конце концов, они не делают ничего предосудительного, просто хотят купить вещи, необходимые им для работы.
Магазин оказался крошечной лавочкой без вывески. Внутри – парики, трико, ткани, о существовании которых они и представления не имели. Помимо бижутерии там продавались настоящие драгоценности, духи, кофе в зернах и английские сигареты. Владелицей магазинчика оказалась пожилая женщина с заплетенными в косу седыми волосами. Кроме нее, здесь не было никого.
Они растерялись, не зная, на что решиться. Нина купила отрез ткани для мамы, сигареты Виктору и трико для себя, а Вера и Полина все пересматривали товары. Хозяйка магазина, давая Нине сдачу, сунула ей в руку клочок бумаги:
– Может, пригодится.
Голос у нее был мягким, немецкий акцент едва слышен. Нина решила, что ей почудилось, но настойчивость пожилой женщины убедила ее. Она была настолько ошарашена случившимся, что только кивнула и положила записку вместе со сдачей в карман.
– Посмотри-ка! – крикнула ей Полина из противоположного угла.
В руке у нее были карманные часы.
– Это подарок Сергею!
Клочок бумаги в кармане обжигал пальцы Нины, словно зажженная спичка или тлеющие угли. Сердце ее бешено билось. Чтобы успокоиться, Нина подошла к Полине.
– У тебя с ним серьезно? – стараясь не выдать своего волнения, спросила она.
– Он такой замечательный, Нина! Я так счастлива!
Полина спросила, сколько стоят часы. Пока она расплачивалась, Нина думала о записке, лежащей в кармане. Что в ней и зачем хозяйка магазина дала ее Нине? Почему именно ей, а не ее подругам? Любопытство терзало душу, но она не осмеливалась заглянуть в нее.
Купив все, на что хватило денег, балерины направились прямиком к метро. Чувство вины довлело над ними. Нина старалась не глазеть на ярко освещенные витрины магазинов, на невиданные ткани, из которых были сшиты пальто и шляпы прохожих. Она стыдилась своего любопытства. Увиденное пошатнуло веру в то, чему ее учили. Почему «приспешники западного капитализма», о которых ей столько говорили, выглядят такими довольными и добродушными? Почему на улицах не лежат горы оставшегося после войны кирпича и всюду торгуют бананами? Очередей и сутолоки тоже не было видно.
Сев в поезд, идущий в обратном направлении, Нина почувствовала огромное облегчение. Только выйдя из станции метро и направляясь к гостинице, Нина осмелилась шепотом сказать своим спутницам:
– Смотрите, та женщина идет за нами.
Она заметила слежку еще по дороге из магазина.
Не оборачиваясь, Вера спросила:
– В серой шляпе?
– И ты тоже ее видела?
Нину бил нервный озноб. А если слежка напрямую связана с запиской в ее кармане? А как насчет Веры и Полины? Они тоже получили по записке, когда расплачивались? Или владелица магазина выбрала Нину только потому, что она первой подошла к ней? Нине ужасно хотелось расспросить подруг, но она не осмелилась.
– С нашей стороны это было всего лишь простительное недоразумение, – стараясь успокоиться, сказала она. – Если эта женщина на самом деле следит за нами, она уже все поняла. Мы просто ездили за покупками.
– А если она решит, что мы пытались скрыться? – негромко спросила Вера.
– Нет! – с апломбом заявила Полина. – С какой стати нам бежать за границу?
При этом она выглядела испуганной и растерянной. Ведь и она тоже видела, как живут «по другую сторону», видела зрелые желтые бананы и людей, которые шли мимо так, словно в этом нет ничего удивительного.
Нина подумала о Софии, солистке Большого театра, которую в последнюю минуту сняли с гастролей. Ходили слухи, что у нее в Западном Берлине живет какая-то родня. Теперь-то Нина поняла, в чем дело…
– Все знают, что бежать на Запад – полное безумие! – нервничая, заявила Полина.
Она выглядела бледнее, чем обычно. Темные пятна на скулах проступили с необыкновенной четкостью.
– Меня волнует состояние твоей кожи, – сказала Нина.
Глаза Полины забегали.
– Дядя Феликс сказал, что со временем все придет в норму, – сказала она. И чувствуя неловкость из-за того, что речь зашла о ней, добавила: – Надо быть идиоткой, чтобы хотеть жить на Западе!
– Если сбежать, тебя найдут и переломают ноги, – спокойным голосом заметила Вера.
Полина еще больше перепугалась.
– Нет разницы, куда бежать, – продолжала Вера, – они найдут повсюду. Их агенты везде, по всему миру. И что делать в чужой стране, где мы никого не знаем? Со сломанными ногами танцевать мы все равно не сможем.
Нине доводилось слышать подобное не раз. Она не понимала, к чему такая жестокость. Зачем калечить простую балерину, словно она предатель из советской разведки? Она подавила в себе желание оглянуться на женщину в серой шляпке.
– Боюсь, это моя вина, – дрожащим голосом сказала Полина.
– О чем ты?
– Моя вина, что эта женщина следит за нами. – Полина замедлила шаг. – Зачем мне все это?! Я всего лишь балерина. У меня мало друзей. Никто не доверяет мне своих секретов.
– Не останавливайся, – сказала Вера.
Нина не могла понять, к чему клонит Полина.
– Тебе приказали писать доносы? – шепотом осведомилась Вера.
Такое случалось довольно часто, даже в театральном мире. Людей «просили» информировать компетентные органы обо всем и обо всех. Нина знала нескольких человек, от которых следовало держаться подальше. Они были моложе ее и находились на вторых ролях – исполнительницы характерных танцев или вечные корифейки, не способные самостоятельно стать ведущими балеринами. Информирование компетентных органов могло помочь им в этом, поэтому они и подслушивали чужие разговоры. Нина знала о существовании доносчиков, но не думала, что это когда-нибудь коснется непосредственно ее. В конце концов, она не сделала ничего незаконного.
Вера сердито покусывала губы.
– Вы ведь меня знаете, – сказала Полина. – Я ко всем отношусь хорошо. Меня это все так угнетает.
Нина бросила на нее понимающий взгляд. Теперь ясно, отчего Полина постоянно нервничает, откуда у нее эти странные пятна на лице.
– Что ты им сообщала? – спросила она, терзаясь догадками, о чем могла писать в своих доносах Полина.
Как вообще узнать, что человек способен совершить что-то предосудительное?
– Я отделывалась общеизвестными фактами, – прошептала Полина, – только меня все время ругали за то, что я не исполняю свой долг.
Она расплакалась.
– Но если ты писала правду, чего еще от тебя требовать? – спросила Нина.
Верино лицо окаменело.
«Может, Полина что-то не так поняла? – думала Нина. – Может, ей просто показалось, что от нее хотят большего? Она всегда такая услужливая». Потом ее пронзила новая мысль: «А не могла ли я ляпнуть чего-нибудь лишнего?»
Нина вспомнила, как смеялась над речами Сталина. Даже сегодня она неодобрительно отозвалась об Арво. Она попыталась вспомнить, что конкретно сказала и как ее слова будут выглядеть на бумаге, если Полина их передаст. А еще был клочок бумаги, который сунула ей в руку хозяйка магазинчика.
– Я не причастна к тому, что Софию не пустили с нами! – воскликнула вдруг Полина. – Честно, это не я! Я никому не желаю вреда… никому…
Нинины руки дрожали.
Вера шикнула на Полину, приказывая ей вести себя потише.
– А Сергей тебе помочь не может? Он поговорит с нужными людьми, и тебя снимут с крючка. Больше не будешь писать доносы. Это ведь его работа.
– Его работа? – удивленно спросила Нина.
– Он сотрудник госбезопасности, – упавшим голосом ответила Полина.
Прежде чем Нина успела спросить о роде деятельности Сергея, Вера сказала:
– У него должны быть связи. Наверняка он знает нужного человека.
– Но я не могу жаловаться! Сергей решит, что я не хочу помочь ему и его товарищам в их трудной и важной работе. Он может во мне разочароваться.
– Ты балерина, а не осведомитель, – сказала Нина.
– Может, я его попрошу… – сквозь слезы прошептала Полина. – Я его люблю, по-настоящему люблю… Я не хочу портить наши отношения… Мне это самой противно. Надоело писать доносы.
Она расплакалась.
Они дошли до гостиницы. Вера открыла перед рыдающей Полиной дверь, а Нина, порывшись в сумочке, выудила оттуда носовой платок и брызнула на него одеколоном. Женщина в серой шляпке и шарфе осталась на улице.
Вера подвела Полину к стулу, стоявшему в вестибюле гостиницы.
– Закрой глаза и сделай глубокий вдох, – сказала Нина, прижимая платок к Полининому лбу. – Сейчас тебе полегчает.
Спустя несколько часов, заполненных танцами, душем и едой, Нина смогла наконец прочитать записочку, которая лежала в кармане ее пальто. Печатными буквами там было выведено: «Паспорта, документы Эрнст 09-14-34-752».
Григорию Солодину исполнился двадцать один год, и он провел много времени за изучением поэзии Виктора Ельсина. Он часто открывал виниловую дамскую сумочку и рассматривал ее содержимое – фотографии и письма. Кулон свято хранил свою тайну. Григорий прочел все, что смог найти, о Ельсине и Ревской, пытаясь сложить кусочки головоломки. А потом пришло разочарование: он услышал насмешку в голосе профессора Большие Уши и увидел, несмотря на весь проявленный им такт, сердитые зеленые глаза Нины Ревской.
Впрочем, его старания не пропали даром: Григорий нашел тему для своих научных изысканий. Представитель соцреализма, советский поэт Виктор Ельсин вскоре принес ему грант и первую поездку в Россию. В Москве, опираясь на адрес и почерпнутую в свидетельстве о рождении информацию, он принялся за поиски. Безрезультатно. Еще никогда Григорий не испытывал такого разочарования. Он даже не смог добиться того, чтобы ему показали нужные документы. Через два года, уже в качестве преподавателя, сопровождающего группу студентов по академическому обмену, он повторил попытку. Трудности сбивали Григория с толку. Все утро первого дня он ждал, пока дородная дама в архиве актов гражданского состояния закончит заниматься своими делами и обратит внимание на него. Пока он объяснил, зачем пришел, выяснилось, что наступил обеденный перерыв. Когда через несколько часов она вернулась и застала ожидающего Григория, то заявила, что любые записи, которые можно найти, по какой-то необъяснимой причине будут доступны лишь с девяти до половины одиннадцатого утра. Григорий пришел на следующий день в назначенное время, но женщины не оказалось на работе, и ему сказали, что, поскольку только она занимается актами гражданского состояния, ничем помочь ему не могут. На следующий день оказалось, что учреждение по непонятной причине закрыто.
– Сегодня у тебя мрачное настроение, – сказала Эвелина, когда они подъезжали в «ауди» Григория к дому Роджера и Хоан Томсон. – Не волнуйся, надолго мы там не задержимся.
– Извини. Я просто кое-что вспомнил…
Эвелина сочувственно посмотрела на него. Возможно, она решила, что Григорий вспоминает покойную жену. Она проявляла невиданное терпение со Дня святого Валентина, даже сказала, что рада тому, что они «не спешат».
Первое марта. Холодный субботний вечер. Ежегодная факультетская вечеринка, посвященная Международному женскому дню, проходила в доме Томсонов. (Конечно, праздновать следовало восьмого марта, но на следующей неделе начнутся весенние каникулы и многие преподаватели разъедутся.) Причина приглашения Григория и его спутницы была проста: кабинет Хоан, преподававшей французский и вьетнамский языки, находился на том же этаже, что и кабинет Григория. Вьетнамка одевалась агрессивно-сексуально, почти вульгарно. Несмотря на плохую кожу и льдинки в узких карих глазах, Роджер считал Хоан очень сексапильной. Она использовала много косметики и носила облегающую одежду, открывающую для чужих глаз куда больше, чем осмелились бы открыть другие преподавательницы. Все – за исключением, пожалуй, Эвелины, которая разбиралась в моде, – считали Хоан университетским секс-символом. Даже на вечеринки, подобные той, на которую Они сейчас ехали, большинство преподавателей приходили в сапогах, мешковатых свитерах с высокими воротниками и парках, пригодных почти для любого времени года, – такая одежда вполне подойдет для пешего перехода через Гималаи. Эвелина была исключением: шелковая безрукавка, элегантная черная юбка и кожаные сапоги на высоких каблуках.
Когда Эвелина предложила ему автомобильный пул [38]38
Автомобильный пул – объединение владельцев легковых автомобилей для совместного поочередного пользования ими.
[Закрыть], Григорий с радостью согласился. Вот и теперь, попросив подвезти ее к Томсонам, она апеллировала к этой договоренности, словно фраза «Поедем на вечеринку вместе?» противоречит «неторопливости» развития их отношений. Семантические нюансы, впрочем, не будут иметь никакого значения для их коллег, которые начнут перешептываться за их спинами.
«Ладно, ничего страшного».
– О боже, я и забыла, что здесь принято снимать обувь! – с удрученным видом пошутила Эвелина.
В прихожей на расстеленных газетах стоял ряд грязных сапог, кроссовок и галош с соляными разводами. Просторная квартира Томсонов находилась на Мэдфилд-стрит. Из-за камина в холодное время года там часто пахло дымом.
– Без сапог я не произведу должного впечатления, – добродушно смеясь, сказала Эвелина.
Она расстегнула свои элегантные сапожки и сбросила их. Григорий молча снял легкие мокасины. Хотя он был согласен с Эвелиной в том, что заставлять своих гостей снимать обувь не очень гостеприимно, что-то помешало ему поддержать ее. Без сапог Эвелина выглядела на добрых три дюйма ниже. На ногах – полупрозрачные чулки.
– Прошу, – открывая дверь, сказал Григорий и, чувствуя себя виновным в нехватке благородства, пропустил Эвелину вперед.
– Добрый вечер! – приветствовал их Роджер и протянул Эвелине букетик роз в бутонах.
Это тоже было частью традиции. Каждой женщине – букет цветов. По стереосистеме – только певицы, никаких певцов. У двери – декларация празднования Международного женского дня и ящичек для сбора пожертвований в пользу Женского фонда Америки.
– О-о… Теперь я смогу их нюхать, – осторожно прикалывая букетик себе на грудь, сказала Эвелина.
Роджер повесил их пальто на вешалку.
– Спасибо, Роджер!
Остальные гости в теплых носках и мешковатых свитерах стояли кружком, попивая домашний кофейный ликер Роджера.
«Как грустно», – подумал Григорий, хотя и его брюки не мешало бы погладить.
Новоанглийская зима… Но Кристина в свою последнюю долгую зиму не впала в апатию и не перестала следить за собой.
– Эвелина, вы сегодня просто обворожительны, – сказал Роджер.
Он был прав. Мерцание шелка блузки гармонировало с сиянием ее глаз. Эвелина выглядела гордой и изящной на фоне одетых в толстые свитера гостей.
– Вы знаете, где сигары. Вино и кофейный ликер – там, а здесь – чем перекусить, – указывая на сервированный столик у окна, сказал Роджер. – О, меня зовет подруга!
Он поспешил к Хоан. На вьетнамке было обтягивающее платье, ткань которого, казалось, прилипала к лобку.
Григорий обрадовался, что не пришлось разговаривать с Роджером. Он терпеть не мог этого социолога, специализирующегося на изучении претенциозно одетых людей в качестве «социального импульса». В его поведении чувствовалась фальшь. Роджер ездил волонтером благотворительной образовательной организации в Азию и ужасно гордился тем, что взял в жены молодую азиатку, вообразившую себя великой соблазнительницей. Он был практичным человеком. Блестящий галстук и добротный костюм свободно сочетались у Роджера с кроссовками фирмы «Конверс», высокие голенища которых затягивались шнурками. В хорошую погоду он приезжал на работу на старом трехскоростном велосипеде фирмы «Швинн». Роджер потратил месяцы на поиски подходящего ретро-велосипеда и наконец заказал его в Чикаго. Даже его квартира была рассчитана на то, чтобы производить соответствующее впечатление. В ней африканские ритуальные маски и вьетнамские водяные марионетки чередовались с цирковой афишей, транспортной картой Лондона и сделанными в кабинке «Поляроида» снимками, на которых Роджер и Хоан с притворным задором корчили рожи. На книжном шкафу в гостиной были выставлены на всеобщее обозрение альбомы Джоан Баэз [39]39
Джоан Баэз (род. 1941 г.) – американская певица и автор песен, исполняющая музыку преимущественно в стиле фолк и кантри, левая политическая активистка.
[Закрыть], Лоры Ниро [40]40
Лора Ниро (1947–1997) – американская джазовая певица и композитор.
[Закрыть], Патриции Смит [41]41
Патриция Смит (род. 1946 г.) – американская певица и автор песен, «крестная мать» панк-рока.
[Закрыть]и Джоан Джетт [42]42
Джоан Джетт (род. 1958 г.) – американская певица и актриса, представительница баблгам-рока.
[Закрыть]. При этом каждому было ясно, что вся музыка проигрывается на подключенном к динамикам ай-Поде, стоявшем в углу комнаты.
– У них хоть есть проигрыватель для пластинок? – раздраженно спросил Григорий.
– Пластинки – часть интерьера, – толкнув его локтем, сказала Эвелина. – Перестань ворчать.
– Ворчание – неотъемлемая часть моего характера.
Он наполнил бокал домашним ликером и протянул его Эвелине.
– О-о, неплохо! Попробуй, Григорий. Здравствуйте, Золтан!
– Kezét csólom [43]43
Целую вашу руку (венг.).
[Закрыть], – поцеловав Эвелине руку, сказал венгр.
Григорий пожал ему руку.
– Должен признать, Золтан, я удивлен, что вижу тебя здесь.
Поэт всегда подчеркивал, что у него нет времени на «околонаучные мероприятия, где все стараются показать друг другу свое превосходство».
– Я решил прийти. Это уже в последний раз.
– О чем ты?
После смерти Кристины Григорий не мог не разволноваться, услышав такое от друга. А вдруг врачи нашли у него неизлечимую болезнь?
– Т-с-с… – оттянув его от стола с напитками, прошептал венгр. – Это мой последний год на факультете. Я говорю это пока только тебе. Ты ведь заведующий кафедрой, так что должен узнать первым. Пожалуйста, не говори никому. Не хочу, чтобы все решили, что необходимо устроить по этому поводу прощальную вечеринку, церемонию или еще какую-то фигню. Никаких торжеств.
У Григория были сильнейшие сомнения насчет подобного поведения своих коллег и членов университетской администрации. Вряд ли они станут из кожи лезть, чтобы сделать Золтану приятное.
«Надо подумать, как выразить ему свою признательность», – решил Григорий.
– Поверь мне, – продолжал Золтан, – так будет лучше. Просто уеду тихо ночью, и все.
– Куда же вы от нас уедете?! – сказала Эвелина, и Григорий понял скрытый подтекст ее слов.
Университетская среда с ее непоколебимой верою в интеллект и интеллигентность была единственным местом на земле для таких людей как Золтан, чье преклонение перед искусством будет вызывать непонимание со стороны «простых смертных». В конце концов, университеты являются в некотором смысле музеями, где люди, подобные Золтану, люди, которые не смогли бы приспособиться к внешнему миру, преспокойно живут десятки лет, до глубокой старости, занимаясь избранными ими отвлеченными материями.
– Я планирую вернуться домой, – сказал Золтан.
– Домой? – переспросила Эвелина, но Григорий понял, о чем речь.
– В Венгрию. Домик на берегу озера Балатон ждет меня.
– И давно ты это задумал? – с ноткой обиды в голосе спросил Григорий. – Мне тебя будет очень не хватать.
Это не было пустой фразой. С кем еще он будет спорить о Малере [44]44
Густав Малер (1860–1911) – австрийский композитор и дирижер, один из крупнейших симфонистов XIX–XX вв.
[Закрыть], сравнивать переводы Бодлера [45]45
Шарль Пьер Бодлер (1821–1867) – поэт и критик, классик французской и мировой литературы.
[Закрыть], жаловаться на ужасающий уровень прозы, что печатается в «Нью-Йоркере»? Золтан доводил себя до исступления из-за каждого дурацкого книжного обозрения, опубликованного в «Таймс». При этом его не особенно волновало, кто автор книги и о чем она. Он звонил Григорию, чтобы сообщить, когда и где будут транслировать ту или иную запись какого-то из произведений Шумана. Если кто-нибудь из студентов имел несчастье заявить, что ничего не знает о Дягилеве, Бродском или Ванессе Белл [46]46
Ванесса Белл (1879–1961) – известная английская художница и дизайнер.
[Закрыть], Золтан приходил в неистовство.
– Мне тоже, – соблюдая приличия, поддержала Григория Эвелина.
– Поскучаете-поскучаете и успокоитесь. – Золтан дрожащими руками налил себе скотч. – Как по мне, то сейчас самое время вернуться домой.
– Я и понятия не имел, что ты такое планируешь.
– Ничего я не планировал. Просто когда я начал пролистывать старые дневниковые записи, то вспомнил многое из того, о чем не вспоминал уже долгие годы. Забавно, правда? В Рождество я наблюдал через окна автобуса за людьми, украшавшими елки, и вспомнил завернутые в мятые обертки леденцы, которые в детстве вешал на елку. Не поверишь, но я не думал о них уже много лет. Целый день я пытался и не мог вспомнить, как называются эти конфеты по-венгерски. Тогда-то я и понял: пора возвращаться домой.
Григорий кивнул. Он и сам испытывал подобные чувства, но не мог решить, какое место следует считать своим домом. После смерти Кристины он подумывал о переезде, но потом решил остаться в Бостоне, однако перебраться из большого дома в кондоминиум [47]47
Кондоминиум – жилой дом, квартиры в котором находятся в собственности жильцов.
[Закрыть].
– И как называется рождественская конфета? – спросила Эвелина.
– Szaloncukor!
Григорий заметил ликование в глазах Золтана.
– Я думаю, интересно вернуться в края, откуда вынужден был бежать много лет назад, – продолжал венгр. – Теперь я могу говорить все, что думаю, без риска для жизни. Живя здесь, я забыл, как чувствует себя человек, над которым нависла смертельная опасность из-за опрометчиво сказанного слова. Быть интеллектуалом, понимать, что на самом деле происходит в стране, было во времена моей молодости крайне опасно. Быть тем, кто ты есть, значило постоянно оглядываться, всегда быть начеку.
Григорий задумался. Золтан не был гигантом от литературы, скорее его деятельность можно сравнить с подстрочным примечанием к списку великих побед культуры над тоталитаризмом. Как литературному душеприказчику поэта Григорию выпадает редкая удача самому стать причастным к этой борьбе, если, конечно, он сможет найти переводчика и издателя поздних работ Золтана. Поиски займут много времени, но для чего, в конечном счете, дана жизнь, если не для этого?
– Эта страна долгие годы была мне вторым домом, но этот дом, смею заметить, не из комфортных. Не уверен, что когда-нибудь смогу почувствовать себя в Америке не иностранцем. Сегодня утром я читал свои записи… Не знаю, Эвелина, говорил ли вам Григорий, что я пишу воспоминания на основании своего дневника… Так вот, я перечитывал записи, сделанные мною после приезда в Штаты. Тогда я обращал внимание на такие вещи, о которых сейчас и не задумываюсь. До переезда в Америку я долгое время жил в Лондоне и даже не представлял, насколько британцы и американцы не похожи. Как только я сошел с трапа самолета, эта непохожесть сразу же бросилась мне в глаза.
– И в чем она? – спросила Эвелина.
– Ну, все куда-то спешат, жестикулируют. Все в этой стране находятся в состоянии постоянной спешки.
– А что, в Англии никто никуда не торопится?
– Британцы не демонстрируют свои эмоции на людях. Американцы несдержанны. Они клянутся, ругаются и похлопывают друг друга по спине. До приезда в Штаты я ничего подобного не видел.
Григорий кивнул, вспоминая собственную реакцию.
– Я испытал настоящий шок при виде американских домов, – сказал он. – Никогда не забуду изумление, которое почувствовал при виде разбросанных по пригороду огромных зданий. Я не верил, что такое возможно. Там были комнаты, в которых никто никогда не жил. Владельцы называли их комнатами для гостей.
Золтан согласно кивал головой.
– Эта страна была радушной хозяйкой, но я всегда чувствовал себя здесь гостем. Ты меня понимаешь?
– Да, понимаю, – сказал Григорий. – Мне тоже здесь не всегда уютно.
– Вы эгоисты, – улыбнулась Эвелина.
– Что касается эгоистов, то я знаю одного, – сказал Золтан. – Я только что прочел воспоминания Берлиоза. Давайте поговорим об эго.
Он начал говорить о книге, но Эвелина прервала его:
– Не хочу показаться невежливой, но у меня замерзли ноги. Вы можете продолжать, а мне надо перебираться на ковер.
Григорий заметил, что она дрожит.
– Бедняжка, – сказал Золтан. – Идите согрейтесь.
Проводив Эвелину взглядом, Григорий почувствовал укоры совести. Нельзя оставлять ее одну. Без сапожек она выглядит такой беззащитной! Он винил в этом не только Роджера и Хоан, но и себя. Как ей, должно быть, трудно с человеком, который не хочет «спешить».
К столику с напитками подошла Натали Тьерри, профессор-социолог, и Золтан начал рассказывать им о первых любовных приключениях молодого Берлиоза. Вскоре Григорий потерял нить повествования. Он думал о Дрю Брукс. Она звонила ему вчера. К сожалению, он прослушал записанное на автоответчик сообщение слишком поздно, рабочее время давно закончилось. Ему нравились мягкие нотки ее голоса. Дрю извинилась, что не позвонила раньше, неделя выдалась на редкость загруженной. Она только что вернулась из отпуска и теперь вынуждена много работать… Григорию импонировали ее уверенность, энергичность и независимость. Его восхищало даже то, что вместо электронной почты она предпочитает звонить по телефону. Слишком уж много людей в наши дни боятся общаться с незнакомым человеком по телефону.
«Я прочла ваши переводы, – под конец заявила Дрю Брукс, – и хотела бы обсудить кое-что».
Григорий почувствовал глубокое облегчение. Две недели молчания закончились. Он уже начинал думать, что, получив книгу, Дрю решила: будет неудобно, если она встретится с Григорием прежде, чем прочтет ее. Или, возможно, стихи оставили ее равнодушной. Или она вообще их не читала. Прошлый месяц Дрю занималась вопросами, связанными с жизнью и коллекцией ювелирных украшений Нины Ревской, так что стихотворения Ельсина должны были вызвать у нее определенный интерес. Согласно кивая, пока его коллеги обсуждали Берлиоза, Григорий размышлял над тем, стоит ли рассказать Дрю всю правду о кулоне, стихах, письмах и фотографиях из виниловой женской сумочки. Просто выложить ей все. Пусть использует при написании своего каталога, памфлета или как там оно называется. Она уже читала стихи. Наверное, ей будет любопытно сравнить их с письмами…
Нет. Нет. Но почему «нет»? Он может показать ей письма. Но почему она должна заинтересоваться? Никому ведь не интересно. Немного подумав, Григорий решил, что Дрю, возможно, станет исключением.
К нему подошел Билл Мур и, качая головой, принялся комментировать недавний ультиматум президента.
– Надеюсь, они начнут демонтировать свои ракетные установки, – из желания поспорить с Биллом заявил Григорий. – Возможно, Хусейн одумается.
– Ага, а «Ред Сокс» станут чемпионами, – покачав головой, сказал Билл Мур, а потом, как обычно, пустился в утомительную для слушателей критику президента. – Осталось потерпеть еще один год этого безумия, и мы от него избавимся.
Григорий что-то отвечал собеседнику, вполуха слушал, что говорит ему Билл Мур, но душой был далеко отсюда. Он потерял интерес к этим людям. Ему не о чем было разговаривать с коллегами. Когда это случилось? После смерти Кристины или недавно? Он слишком задержался на кафедре, из года в год читая одни и те же предметы, посещая одни и те же научные конференции, публикуя статьи о Викторе Ельсине и его окружении. Теперь вся эта бурная деятельность казалась лишенной смысла. Даже его коллеги, которых он когда-то считал своими друзьями, на самом деле таковыми не были.
Билл, должно быть, заметил его отсутствующий взгляд, извинился и отошел. Между тем Натали и Золтан, поговорив о корриде и Билле Холидей [48]48
Билли Холидей (1915–1959) – американская певица, творчество которой представляет целую эпоху в истории джаза.
[Закрыть], принялись за творчество Малларме [49]49
Стефан Малларме (1842–1898) – французский поэт, позднее ставший одним из вождей символистов.
[Закрыть]и Верлена [50]50
Поль Мари Верлен (1844–1896) – французский поэт, один из основоположников литературного импрессионизма и символизма.
[Закрыть]. Григорий слушал их, но в дискуссию не вступал.
«Надо поговорить с Эвелиной», – сказал он себе.
Она стояла неподалеку, разговаривая с преподавателем социологии по имени Адам. У него была атлетическая фигура и светлые волосы, как у Эвелины. В дырочку у нее на чулке выглядывал большой палец. Даже отсюда Григорий видел, что ноготь покрыт темно-красным, поблескивающим на свету лаком. Похоже на свежую ссадину. Эвелина казалась довольной, но скрещенные на груди руки выдавали чувство дискомфорта и тревоги. Григорий почувствовал прилив нежности. «Можно по-разному любить человека, – сказал он себе. – Существуют разные виды любви». Снова наполнив стакан ликером, он подошел к Эвелине.
Восьмое марта. Выходной день, но только не для Нины. Обычно мужчины дарят на Восьмое марта цветы, а Виктор подарил ей маленькие золотые часики. Самый красивый и в то же время практичный предмет, какой она видела в жизни. Швейцарская работа. Виктор купил их во время командировки во Францию. Цепочка браслета обхватывала запястье, словно змейка. Переливающийся на солнце циферблат был таким крошечным, что Нине приходилось подносить его к глазам. Олицетворение роскоши, граничащей с бесполезностью.
Во время репетиций Нина часики снимала. Сейчас она, положив их на запястье, пыталась застегнуть браслет.
– А вот и ты! – сказала Вера, застав Нину в гримерке. Она уже переоделась и была готова идти. – Сегодня утром Гершу звонили из секретариата Сталина. – Вера запнулась, словно и сама не верила в такую возможность. – Ему приказали прибыть в Кремль.
Нинины глаза от удивления стали круглыми.
– Зачем?
Вера покачала головой.
– Ничего хорошего… Хотя кто знает? – с отчаянием и надежной сказала Вера.
– Когда назначена встреча?
– Не знаю точно… Сегодня после обеда… Я не могу пойти к нему домой, вдруг Зоя сейчас там.
– Я попрошу Виктора… Мы можем зайти к нему вместе. Я узнаю, что к чему, и сразу тебе сообщу, хорошо?
