Текст книги "В память о тебе"

Автор книги: Дафна Калотай

Последнее время Нина стала вспоминать своих самых старых, самых первых друзей. Воспоминания приходили непрошеными. Мимолетные образы из недосягаемого прошлого…

– И что с ним стало?

Нина откинула голову назад.

Синтия сидела напротив нее на диване, дожидаясь, пока сварится суп.

– С лордом… как его там? Вы после еще виделись?

Вот такая старость?! Не просто медленное старение, а старческое слабоумие, когда прошлое постепенно вытесняет настоящее. Она не хотела становиться одной из тех, кто утратил связь со временем, кто не знает, утро сейчас или ночь, не хотела крошить еду на постель и потом подбирать эти крошки.

– Я… ну…

Нина выглянула в окно: деревья укутаны снегом, снег мерцает и танцует, подгоняемый ветром.

Прежде она не боялась, что безумие может коснуться ее. Таких случаев в ее семье не было. Впрочем, раньше люди жили гораздо меньше.

Синтия рассказывала что-то о своих бой-френдах и свиданиях вслепую. Как хорошо, что она повстречала Билли! На ее указательном пальце красовался маленький квадратный бриллиант. Билли сделал ей предложение на День святого Валентина.

– Первый муж добился моего расположения, даря цветы гибискуса. Каждый божий день он дарил мне букет! – Синтия рассмеялась. – Потом я вышла замуж, и мы стали жить с его родителями.

Нина оглядела одетую в медицинский халат и белые туфли Синтию так, словно видела ее впервые.

– Вы были замужем?

– Вышла замуж в двадцать один год. Тринадцать лет брака. Трое детей.

Почему это ее удивило? У Синтии есть семья. Говорила ли она об этом прежде? Возможно, Нина просто забыла.

– Чарлз и Раймонд учатся во Флориде, а Пенни живет со мной. Я забрала детей и переехала в Бостон. – Синтия запнулась, словно тоска по прошлому мешала ей говорить. – В следующем месяце исполнится двенадцать лет, – добавила она.

– Вы сбежали сюда от мужа? – вырвался у Нины вопрос, прежде чем она смогла его обдумать.

– Нет. Мы сначала развелись. Ну а потом… я не смогла жить там больше и уехала с острова. Вы ведь меня понимаете?

«Уехала с острова», – повторила про себя Нина.

Боль в шее сегодня немного спала, и она даже смогла кивнуть в знак согласия.

– Кто же не хочет пожить по-человечески… – сказала Синтия. – Вы ведь тоже приехали сюда ради этого?

Слишком много вопросов. Чего это она разболталась сегодня?

– Я не хочу говорить на эту тему – тихо сказала Нина.

А в душе ее уже заворочался страх от осознания того, что, возможно, Синтия отчасти права.

– Как продвигается работа над приложением?

Ленора, похоже, обладала шестым чувством, позволяющим почуять те краткие периоды, когда Дрю делала перерыв в работе.

– Медленнее, чем хотелось бы, но продвигается.

Особых проблем не было. Создатели каталога подготовили драгоценности к фотосъемке, потратив много времени на размещение украшений так, чтобы в полной мере продемонстрировать их красоту. Вышел еще один пресс-релиз с рассказом о наиболее интересных лотах будущего аукциона. Пресс-служба позаботилась о том, чтобы информация попала в возможно большее число газет и журналов. Дрю обожала предаукционную суету, чувство, возникающее после достижения поставленной цели, вне зависимости от того, насколько незначительной была эта цель. Свою теперешнюю жизнь она представляла себе в виде терпеливой и крайне педантичной подготовки к лучшей жизни, которой, вполне возможно, ждать осталось совсем недолго.

– Превосходно. Уверена, так оно и есть.

Зазвонил телефон. Дрю, с облегчением кивнув, отвернулась и сняла трубку.

Звонил Григорий Солодин. Он хотел узнать, не нашлись ли в бухгалтерских книгах следы янтарного набора.

Дрю смотрела вслед Леноре. К сожалению, похвастаться было нечем.

– Я изучила данные по Антону Боровому, но не нашла никаких упоминаний о наборах янтарных украшений. – Чувствуя, что разочаровала Григория, она секунду подумала и добавила: – Я смогла прочитать только англоязычные публикации. Думаю, на русском их больше.

– Если хотите, я прочту их.

Дрю решила, что Солодин считает ее недостаточно компетентной.

– Не уверена, что вам следует выполнять мою работу…

– Меня это не затруднит, мисс Брукс.

– Вы можете называть меня Дрю.

– Хорошо, Дрю. Эти данные заархивированы?

– Да, но я не уверена, что вы сможете найти их в сети. Конечно, можно поискать через ссылки, но… Ювелирный дом Борового давно прекратил свое существование, так что навести справки не у кого.

– М-м-м… Плохо.

– Я бы не сказала. Куда тяжелее собирать информацию о действующих ювелирных домах. Они никогда не делают свои архивы общедоступными.

– Серьезно? – с облегчением сказал Григорий Солодин. – Значит, мы ищем людей, владеющих записями о продажах ювелирных украшений, созданных Боровым?

– Да. В семье ювелира могли сохраниться какие-то записи. Или, вполне возможно, его потомки передали документы в музей, историческое общество либо библиотеку университета.

– В России?

– Не обязательно. Они могли эмигрировать в другую страну… А я пока поищу в американских архивах. Я уже позвонила в отдел систематизированных собраний Общественной библиотеки. Мне посоветовали обратиться в Чикагский центр российских и евразийских исследований, но там ничем помочь не смогли. Я созвонилась с музеями русских ювелирных изделий, но их сотрудники занимаются в основном императорскими драгоценностями, хранящимися в Эрмитаже, творениями Фаберже и подобными произведениями искусства. Никто не интересуется украшениями, которые носили обычные люди.

– Если я найду в Интернете регистрационную книгу или еще что, – сказал Григорий, – какие слова помещать в поисковик?

– Ну, любые… «янтарные серьги», «кулон прибалтийского янтаря», «кабошон с инклюзией». – Ручка двигалась в такт словам. – «Золотая гарнитура», «овальная оправа», «четырнадцать каратов», «желтое золото», «пятьдесят шесть золотников»… Я запишу их для вас и перешлю по электронной почте. Я не хочу злоупотреблять вашей любезностью, и, если вы что-нибудь найдете, мы наймем переводчика.

– Я сам переводчик, – сказал Григорий.

– Вы? – удивилась Дрю, вспоминая, не говорил ли Солодин этого раньше.

– Я литературный переводчик, перевожу русскую поэзию.

– Ой, а я люблю стихи!

– А каких поэтов вы предпочитаете?

– Ну, я не специалист по английской литературе, но люблю читать стихотворения. В колледже я слушала курс по современной англоязычной поэзии и после него сохранила все книги. Я люблю Сильвию Плат [29]29
  Сильвия Плат (1932–1963) – американская поэтесса и писательница.


[Закрыть], Говарда Немерова [30]30
  Говард Немеров (род. 1920) – американский поэт и писатель.


[Закрыть]и Эдну Сент-Винсент Миллей [31]31
  Миллей Эдна Сент-Винсент (1892–1950) – американская поэтесса и драматург, одна из самых знаменитых поэтов США XX в.


[Закрыть]. Еще мне нравится Джордж Герберт [32]32
  Джордж Герберт (1593–1633) – валлийский поэт, оратор и англиканский священник.


[Закрыть]и Шекспир. У меня есть переводы стихотворений Пабло Неруды [33]33
  Пабло Неруда (1904–1973) – чилийский поэт, лауреат Нобелевской премии в области литературы 1971 г.


[Закрыть].

Жоржи, парень, с которым она недолгое время встречалась после переезда в Бостон, подарил ей томик стихов Неруды.

– Хороший выбор.

– Боюсь, не слишком оригинальный.

– А кому нужна оригинальность? Главное, чтобы поэзия трогала вам душу.

– Я просто хочу сказать, что мои литературные вкусы далеки от Изысканности.

– Почему вас это волнует, Дрю? Важен факт того, что вы, повинуясь порыву души, открыли томик стихов и начали читать.

Она рассмеялась.

– Мой бывший муж, когда учился в колледже, писал стихи. Правда, он не особенно ценил современную поэзию.

Вспоминая свою слепую веру в Эрика, Дрю с грустью подумала о том, как скоро и легко он отказался от своих литературных мечтаний, найдя в больнице первую настоящую работу в отделе связей с общественностью.

– У него было множество теорий о белом стихе. Я помню, как он расстроился, когда я призналась ему…

– В чем вы ему признались?

– Я бы не хотела говорить вам об этом.

– Пожалуйста!

Дрю представила, как Григорий сейчас улыбается и ямочки играют на его щеках.

– Хорошо. Мне хочется узнать ваше мнение как переводчика. Я люблю разную поэзию, но то, что я предпочитаю… это немного смешно, однако…

– Вы меня интригуете.

– Ладно, расскажу. Я предпочитаю рифмованную поэзию.

Григорий довольно хмыкнул на противоположном конце линии.

– Не идеальные рифмы, как на открытках «Холлмарка» [34]34
  «Халлмарк» – крупнейший американский производитель поздравительных открыток.


[Закрыть], но все же…

– Я вас понимаю.

– Я давно поняла, что белый стих – не для меня. Иногда я читаю написанное верлибром стихотворение и просто не понимаю, зачем автор его написал. Если нет хотя бы убогой рифмы… если строка не метрическая… я не знаю, что и думать. Такие стихи просто рассыпаются на глазах… – Поняв, что чересчур разговорилась, Дрю спросила: – А каких поэтов вы переводили?

В трубке раздался глубокий вздох.

– Только одного. Виктора Ельсина. Он был мужем Нины Ревской.

Вот, значит, какая между ними связь! Хотя Дрю, работая над составлением каталога, и наткнулась на имя советского поэта Ельсина, она почти ничего о нем так и не узнала. Теперь, по крайней мере, одна из загадок разрешилась. Скорее всего, Григорий Солодин специально приобрел кулон, принадлежавший ранее семье поэта, творческим наследием которого он живо интересуется. Теперь понятно, как у него оказался кулон из янтарного набора, принадлежащего Нине Ревской. Неясной оставалась причина, по которой он так долго скрывал от Дрю правду. Почему сразу не рассказал ей об этом?

Воображение Дрю тут же начало строить всевозможные предположения, но она только сказала:

– Я и раньше знала, что ее муж был поэтом, вот только не представляла, что его стихи кто-то читает… Я имею в виду, читает на английском языке…

– Вы абсолютно правы. Его никто и не читает, – с иронией ответил Григорий. Он вообще был склонен к иронии.

– А не могла бы я где-нибудь ознакомиться…

– С его стихами? – удивился Григорий.

– С вашими переводами его стихов. Мне бы очень хотелось их почитать.

– Хорошо. Я отсканирую листы книги и пришлю вам по электронной почте…

– Я лучше приду сама. Мне еще надо передать вам список фраз для поиска в Интернете.

– Отлично.

– Я зайду к вам завтра после работы.

Завтрашний день обещал быть насыщенным. Послезавтра Григорий шел со знакомой на дегустацию вин. Они договорились встретиться в четверг.

– В половине шестого подойдет?

– Вполне.

Григорий рассказал, где находится кафедра и где его искать.

– Замечательно. Я принесу список фраз для поисковика.

Положив трубку, она еще долго вспоминала его голос, с легким акцентом произносящий:

– До скорого!

Вскоре после аборта Нина и Виктор сидели с Гершем и Верой в одном из немногих открытых ночью ресторанов. Время было позднее, и среди посетителей уже не мелькали официально одетые серьезные товарищи. На эстраде оркестр заиграл американский джаз.

Выпивший больше обычного Герш произнес длинный грузинский тост, вызвавший общий смех.

Вдруг оркестр сбился с ритма, смолк, а через секунду заиграл мелодию, совсем не похожую на джазовую.

Нина и другие как по команде посмотрели на вход. В ресторан зашла группа людей в добротных пальто. Их сопровождали женщины в мехах. Нина заметила среди них знакомое лицо. Полина. Девушка небрежно поигрывала свисающей с плеча горжеткой из чернобурки. На губах – популярная в этом сезоне ярко-оранжевая помада.

Увидев Нину и Веру, Полина помахала им, а потом, схватив своего кавалера под руку, потащила его к их столику.

– А вы, значит, здесь! – улыбаясь, воскликнула она.

Полина представила им своего кавалера. Сергей. Удивительно, но он оказался красивым и высоким. Квадратная челюсть и золотисто-каштановый цвет волос. Мужчина смотрел на них строгим, немного равнодушным взглядом кондуктора, проверяющего трамвайные билеты. На вид моложе партийных «шестерок», с которыми Полина обычно встречалась. Сергей казался преисполненным достоинства, причем это было не от переизбытка водки, а от внутренней силы. Нину удивила сдержанная непринужденность, с которой Вера и Герш поздоровались с новоприбывшими. Было видно, что они уже знакомы.

Сергей тоже проявил определенную сдержанность, которая легко объяснялась нежеланием скомпрометировать себя в глазах товарищей слишком уж дружескими отношениями с Гершем. Вера придвинула стул, стоявший у незанятого столика. Полина села возле Виктора. Тот одарил ее лучезарной улыбкой и придвинулся ближе. Нина не обиделась. Таким уж он уродился, не переделаешь. Ей только неприятно было видеть, как Полина улыбается, глядя на ее мужа.

Сергей сел на стул рядом с Верой.

– Как ваше ахиллово сухожилие? Надеюсь, уже лучше? – спросил он.

Вера травмировалась на прошлой неделе. Незадолго до этого появилась статья с разгромной критикой Герша, и Виктор шутливо назвал Верину травму «ранением сочувствия». Нина не считала, что это повод для шуток. Для балерины танец – превыше всего.

– Если все пойдет хорошо, я вернусь на сцену в конце следующей недели, – несколько сухо ответила Вера. Ее длинные тонкие пальцы легким нервным движением откинули упавшую на лицо прядь волос.

– Хорошо, хорошо.

Сергей заискивающе улыбнулся. Все мужчины легко попадались на кажущуюся ранимость Вериной красоты. Большие темные глаза на бледном лице были неотразимы. Даже Виктор временами подпадал под ее очарование.

– Полине не хватает вашего общества в гримерной, – все тем же вкрадчивым голосом, совсем не обращая внимания на присутствие Герша, заявил Сергей.

– Я рассказала Сергею о наших состязаниях в острословии, – беззаботно рассмеялась Полина.

Ее ярко накрашенный рот расплылся в широкой улыбке. Должно быть, девушка не заметила того, что ее кавалер заигрывает с другой. Вера рассмеялась, и Полина пустилась в пространные объяснения. Вдруг Нина с удивлением поняла, что Полина и Вера как-то незаметно для нее сдружились.

Внезапно ревность охватила Нину. Такое же чувство, как несколько недель назад, когда в выдавшийся свободным вечер она пошла к маме. Той не оказалось дома. Встревожившись, Нина вышла на улицу ее искать, а когда вернулась, то застала мать в пальто, раскрасневшейся на морозе. Улыбаясь, она с милой непосредственностью сообщила дочери, что ходила в Большой театр смотреть выступление Веры.

Встретившись с официантом глазами, Сергей поднял руку и заказал два стакана водки. Нина решила, что Полине наконец удалось найти себе достойного кавалера. От престарелых «шестерок» она перешла, так сказать, к настоящему ответработнику. По крайней мере, так кажется. Хотя этот мужчина и был моложе своих товарищей, он явно имел определенный вес. Интересно, Полине и впрямь хочется стать одной из этих толстых жен номенклатурных работников? Рискованно. Постоянно кто-то из них попадает в немилость, если не хуже.

С удивительным проворством официант принес заказ.

Сергей провозгласил тост:

– За завтрашнее процветание!

Все чокнулись.

Эта строчка из стихотворения Виктора Ельсина стала в последнее время крылатой фразой. Еще одно доказательство популярности поэта, хотя Нина, признаться, каждый раз удивлялась, слыша мужнины слова, повторяемые чужими людьми. Его карьера, как и ее, находилась на взлете. Доходы удвоились. В прошлом месяце Виктора назначили редактором нового литературного журнала. Кроме того, он продолжал вести свою колонку в «Литературной газете». В следующем году его наградят загранпоездкой. Вместе с двумя журналистами он станет послом доброй воли.

Нина проглотила водку.

– Извините, но нас ждут, надо идти, – сказала Полина.

Они встали из-за стола. Глаза Сергея не отрываясь смотрели на Веру, и Нина поняла, почему он подошел к их столику.

Когда они отошли, Герш пробурчал:

– Он похож на стилягу.

– Не ревнуй, – сказала Вера, хотя косоглазие и клеймо космополита делали подобную реакцию Герша вполне оправданной. – Тебе нужны связи. Спасибо Полине, что привела его к нам.

Нина не смогла удержаться от того, чтобы не посмотреть на столик, за которым расположились ответработники. Нет, Сергей ничуть не был похож на стилягу.

– Не завидую Полине, – тяжело вздохнув, словно подводя черту под разговором, сказал Виктор.

Лот № 58

Неоправленный розовый бриллиант грушевидной формы.Шлифованный алмаз весом в 2,54 карата. Природный цвет. Чистота – VVS1. Цена – $ 100.000–150.000.

Глава десятая

Взбираясь по крутым лестницам здания, в котором располагалась кафедра иностранных языков, Дрю слышала нарастающий гул голосов. Стол секретаря был пуст, но из холла все громче слышалась английская речь с испанским акцентом. Ей сюда. На двери металлическая табличка с выгравированным именем хозяина кабинета «Григорий Солодин». Под табличкой прилеплена желтая бумажка с небрежно написанными буквами:

Дрю! Вызван на совещание. Извините, что так вышло. Я звонил вам на работу, но мне сказали, что вы уже ушли. Книга внизу. Можете оставить фразы для поиска в моем почтовом ящике. Пожалуйста, еще раз извините, что так вышло.

Г. С.

Как ни абсурдно это звучит, но она расстроилась. Дрю и сама не смогла сказать почему. Книга была здесь, на ковре у двери его кабинета. Она подняла ее и положила в свою объемистую кожаную сумку. Вытащив список ключевых фраз, Дрю опустила его в почтовый ящик Солодина. Уходя, она утешалась мыслью, что даже хорошо, что она не застала его. Теперь можно пойти прямо домой и хоть раз лечь спать пораньше. Ей хотелось спокойно провести вечер и хорошо выспаться. Завтра она встанет позже обычного, поедет в аэропорт Логана и… прощай, работа! Кейт достала для нее горящую путевку: четыре дня и пять ночей на островах Кайкос, авиаперелет и проживание в отеле включены в стоимость. Всю неделю Дрю в беспорядке складывала вещи в дорожную сумку, лежащую в углу спальни.

С противоположного конца коридора до нее донесся чей-то голос. Человек говорил с явным французским акцентом. Его кто-то перебил. Дрю не смогла разобрать слов. Дверь приглушала звуки.

«Григорий, должно быть, сейчас там», – подумала она.

Дома она поняла, что не хочет ужинать. Дрю открыла банку маслин, налила фужер вина и свернулась калачиком в углу большого старого дивана. Открыв сборник поэзии Виктора Ельсина, она прочитала короткое предисловие Григория Солодина, в котором он рассказывал читателю о тех трудных решениях, которые пришлось принять при переводе стихов на английский язык. Желая сохранить образность и богатство языка поэта, переводчик во многих случаях пожертвовал стихотворным размером оригинала. Дрю перевернула страницу, и ее охватил старый, ставший привычным страх, зародившийся еще в начальной школе и благодаря высокомерию Эрика прочно засевший в ее мозгу: «Поэзия – не для тебя. Ты ничего не смыслишь в настоящей поэзии». Даже в колледже Дрю переживала из-за того, что может неправильно понять стих и сказать на занятии какую-нибудь глупость.

К своему удивлению, она нашла эти стихи простыми и восхитительными. Некоторые из них были как песенки, маленькие частушки, звучные и радостные. Другие – гораздо длиннее. Они носили иногда символический, иногда романтический характер, но в обоих случаях смысл их был Дрю понятен.

Одно стихотворение ей так понравилось, что она переписала его в свой блокнот:

ВОСКРЕСЕНЬЕ

 
Это была наша первая осень.
Как хорошо все делить поровну!
Две наши тени в фонарном мерцанье
Вдруг сплюсовались в одну.
 
 
Сияние солнца пронзает твой танец,
Сверкают лучи в вышине.
Мы два ликующих человека
В окружающей тишине.
 
 
Представь, что я – речка, текущая тихо,
Ты ветром над нею шумишь.
Река покрывается мелкою рябью
От прикосновений твоих.
 

Дрю понравилась чувственность этого стихотворения, мир природы и двое влюбленных, запечатленных на ее фоне. Скрытый эротизм, завуалированный под поверхностно-невинной символикой, восхищал ее. Несмотря на превратности судьбы, Дрю еще верила в любовь. Ее неудачное замужество было следствием девичьего романтизма, порожденного двумя годами влюбленности: страстные ночи и долгие рассветы вдвоем, любовные записки, вложенные в книгу и подсунутые под дверь, замученный звонками телефон, бурные примирения и наконец, после помолвки с Эриком, осознание того, что теперь она может не скрывать своей любви, а наоборот – открыто демонстрировать ее, сверкая колечком с бриллиантом на пальце.

Вспоминая свое поведение в тот период жизни, Дрю заливалась румянцем стыда. Ей казалось, что обручальное колечко заставляет людей по-другому смотреть на нее, воспринимать молоденькую девушку с большим уважением, как личность, достойную быть любимой. Родители поддержали ее в намерении выйти замуж за Эрика. До этого они никогда по-настоящему не уважали ее мнение, будь то желание изучать историю искусств вместо чего-нибудь «практичного» или согласие работать в художественной галерее, название которой никому ничего не говорило. Как здорово было на праздновании помолвки! На ней была нарядная голубая юбка и идеально сочетающийся с ней топик с воротом, как будто скопированным с бушлата. Она сама себе казалась девушкой, пришедшей из старого доброго кинофильма, – счастливая, молодая и нарядно одетая. Волосы коротко острижены. Наконец-то она сумела принять правильное решение.

Дрю постаралась отогнать от себя непрошеные мысли. Как бы сложилась ее жизнь, не разведись она с Эриком? У нее, вполне возможно, был бы сейчас ребенок, даже двое детей. Они бы росли вместе и не чувствовали себя одинокими и склонными к самоанализу интровертами, как их мама. Ее шансы родить ребенка уменьшаются с каждым годом. Сколько еще лет пройдет, прежде чем они станут равны нулю?

Такова цена, которую она вынуждена платить за романтические взгляды на любовь. Ей хотелось создать новую семью, но на этот раз с человеком, полностью отвечающим ее представлениям о партнерстве в браке. Иногда, анализируя свое поведение, Дрю с ужасом понимала, что на самом деле уклоняется от принятия решения. Вернее, увиливая от активных поисков подходящего мужчины, она уже приняла решение. Фактически, перестав действовать, Дрю подсознательно утратила надежду на чудо и смирилась с одиночеством.

Инициатива Джен с поиском ей жениха через Интернет не имела ни малейших шансов на успех. Дрю в достаточной степени надоели нестерпимо длинные свидания в суши-барах, ирландских пабах и ресторанах с азиатской кухней. Мужчины удивленно смеялись и чувствовали себя не в своей тарелке, когда она увлеченно рассказывала им о своих любимых картинах и фильмах из гарвардского киноархива. Эти мужчины предпочитали жевательную резинку, клали ногу на ногу и в свободное время играли со своими мобильными телефонами…

«Прекрати!» – как обычно, отогнала она неприятные мысли.

Снова взяв лежащую на коленях книгу, Дрю прочла вслух несколько стихотворений. Они были размещены здесь в хронологическом порядке. По мере чтения она заметила, что тон стихов начинает меняться. Сентиментальность осталась, но появились ностальгия, иногда вдумчивая, иногда меланхоличная. Дрю понимала, что это всего лишь перевод, что на русском языке эти стихи звучат по-другому. Благодаря Григорию Солодину поэзия Виктора Ельсина стала доступна ее пониманию. Эта мысль почему-то растрогала Дрю.

В ее представлении работа переводчика была в чем-то сродни ее работе. То же самое одиночество, когда ты предоставлена самой себе и ищешь необходимую информацию в библиотеке или по Интернету. Конечно, Григорий Солодин мог консультироваться с другими людьми, показывать свои переводы в процессе работы над ними, обсуждать то, что получилось, но в любом случае его переводы, сделанные с искренней любовью и тщательностью, оставались творением только его сердца и таланта, сколько бы людей ни подключались к работе над ними. Дрю знала это из собственного опыта. Как и в случае с Григорием Солодиным, ее работа, оставаясь неблагодарной и незаметной для большинства, была в то же время крайне необходимой. Оба они несли людям красоту. Конечно, труд Григория Солодина предполагал настоящий талан, а ей хватало одного лишь терпения, но общими были аккуратность и сосредоточенность, граничащая с переходящей в одержимость любовью.

Размышляя над этим, Дрю почувствовала себя лучше, не так одиноко. Она сидела на диване, скрестив ноги по-турецки, и думала о том, что на свете есть люди, которые находят радость в маленьких, сугубо личных занятиях и тихом существовании, люди, живущие не только происходящими вокруг событиями, но и собственными мыслями. Приверженность к работе и искусству есть проявление глубокой веры в причастность к бытию. Джен, Стефан и Кейт правы, когда говорят, что она слишком занята своими книгами и собственными мыслями. Ну и что! Внутренний мир богаче реальности, он постоянно развивается и полон возможностей, недоступных в материальном мире.

Зима 1951 года. Лунный свет отбрасывал на мостовую огромные, кажущиеся нереально искаженными тени от зданий, что окружали площадь. Нина чувствовала, как они нависают над ней, давят на нее. Дрожа от холода, она шла к зданию Большого театра. Вокруг и внутри театра было полным-полно чекистов. У входа дежурили люди, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. Хотя Нина была знаменитостью, ее тоже остановили, проверили пропуск, долго рассматривали фотографию и только потом пропустили. Посты находились практически в каждом проходе. Только предъявив пропуск, артисты могли попасть в раздевалку, гримерную, ванную комнату и даже пройти на сцену. Во время представления маленькие корочки пропусков засовывались куда-нибудь под костюм, и балеринам оставалось только надеяться, что во время танца они не выскользнут и не потеряются.

Внутри театра суетились испуганные, взволнованные люди. Кроме театра, Сталин появлялся перед народом только два раза в году: на Красной площади во время первомайской демонстрации и в июле, когда устраивали парад военно-воздушных сил. Раньше Нину волновали и радовали приезды Иосифа Виссарионовича. Танцевать перед отцом народов было великой честью, но сегодня, накладывая грим и собирая волосы в пучок, Нина думала не о Сталине, а о Вере и Герше. Она старалась отогнать тревожные мысли, сосредоточиться перед выступлением, но не могла…

Давали «Дон Кихота». На Нине красовался яркий испанский костюм Китри. Украшенная красными оборками юбка колыхалась в безумном танце, пока она спешила в репетиционную.

Надо разогреться. Рука на перекладине, нога взлетает вверх и вниз, вперед и назад. Надо разогреть мышцы бедер. Глубокий, спокойный вдох… выдох… Сегодня отец народов впервые увидит, как она танцует ведущую партию. От нее потребуются полная сосредоточенность и совершенство каждого движения.

Открылась дверь, и в репетиционную впорхнула Полина в костюме уличной танцовщицы. В руках она сжимала пропуск. На ногах гамаши: Полина последнее время постоянно жаловалась на тендинит [35]35
  Тендинит – дистрофия ткани сухожилия.


[Закрыть].

– Они всюду.

Сквозь маленькое квадратное окошко в двери Нина видела нахмуренное лицо чекиста. Во время посещений театра Сталиным эти люди, переодетые швейцарами или в гражданской одежде, рассеивались по всему зрительному залу. Даже в оркестровой яме сидело несколько человек.

– Я и не знала, что ты танцуешь сегодня, – сказала Нина.

– Я заменяю Веру. У нее болит ахиллово сухожилие… Я так нервничаю!

Репетиционную наполнил приторный запах Полининых духов. Девушка размяла сначала одну ногу, затем вторую. Приподнялась на носках.

– Ты, думаю, слышала, что учудил ее… возлюбленный? – несколько напряженным голосом спросила Полина.

Было ясно, что она пришла сюда ради того, чтобы задать Нине этот вопрос.

– У него, должно быть, не было другого выхода, – сказала Нина, в качестве разминки качая головой слева направо. – Я так думаю.

Накануне Виктор рассказал ей, что Герш женится на Зое.

– Он ее не любит… Зою, – добавила Нина. – Ему нужна ее помощь, защита. Понятно?

– Нет.

– Она член партии. На хорошем счету. Зоя сказала, что попробует ему помочь, когда стихнет кампания борьбы с космополитами.

– Она серьезно такое сказала?

– Герш рассказал Виктору, что Зоя пришла к нему и предложила брак и помощь.

– Так это Зоя сделала ему предложение? – Глаза Полины округлились от удивления. – Эта женщина ни перед чем не остановится. – Она охнула и сокрушенно покачала головой с таким видом, словно лично знает Зою. – Она сделает все, чтобы только заполучить Герша.

«С чего бы Зое так поступать, если дела у Герша на самом деле настолько плохи? – подумала Нина. – Или она надеется, что в случае чего ее партийность послужит надежной защитой? Вот Вера, решись она выйти замуж за космополита, многим бы рисковала».

– В определенном смысле он защищает Веру, – сказала Нина.

Этот довод привел вчера Виктор: Герш не хочет рисковать Верой, особенно с учетом того, через что ей пришлось пройти в детстве. Это не навсегда, а на время. Скоро борьба с космополитами закончится, и всякая надобность в этом браке отпадет. Еще год назад Нина и представить себе не могла, что дело обернется подобным образом.

– Я презираю его, – беззлобно заявила Полина.

Нина обратила внимание на то, что у нее очень изнуренный вид. Даже толстый слой сценического грима на смог скрыть черные круги под глазами.

– У тебя все в порядке? – спросила она.

Полина отвернулась.

– Я плохо сплю.

– Попроси у дяди Феликса снотворное.

Дядей Феликсом звали главного врача Большого театра. Каждый танцор рано или поздно обращался к нему за помощью.

– Бессонница и так пройдет, – отмахнулась Полина и поспешно сменила тему разговора. – Я не верю Гершу.

– Как я понимаю, это простая формальность, – сказала Нина. – Может быть, дело ограничится лишь подписанием соответствующих бумаг.

– Возможно и так.

Полина почесала шею, и только сейчас Нина заметила, что та покрыта большими бледно-красными пятнами. И на груди Полины она увидела такого же цвета полосы, похожие на рубцы.

– У тебя сыпь?

Такое Нина видала и раньше. Люди так нервничали перед посещением театра отцом народов, что покрывались крапивницей.

– Я не знаю. Они то появляются, то исчезают. И так уже несколько дней. Я надеялась, что косметика их хорошо скрывает.

– Тебе надо срочно обратиться к дяде Феликсу.

– Я уже ходила к нему. Он думает, что это аллергия. Я просто съела что-то не то.

– Тогда, по крайней мере, не чешись.

– Я стараюсь, но у меня такая чувствительная кожа!

Дверь распахнулась, и на пороге появился помощник режиссера.

– Осталось пять минут, – уведомил он балерин.

– Ни пуха ни пера, – сказали они друг другу.

Нина направилась к выходу: она будет танцевать в первом действии, сразу же после пролога.

– Не расчесывай сыпь! – напоследок напомнила она.

Ожидая своего выхода за кулисами авансцены, Нина с любопытством поглядывала поверх голов музыкантов на украшенную кумачовыми полотнищами бронированную ложу генералиссимуса. Красная ткань скрывала вождя от глаз посторонних, чекисты окружали Сталина со всех сторон. Нина лишь краем глаза увидела генералиссимуса. Он сидел за столиком: широкие плечи, обрюзгшее лицо, густой ежик седых волос… Сейчас он увидит, как она танцует партию Китри.

У товарища Сталина есть свои любимые балерины. Например, Мария Семенова. А еще Ольга Лепешинская, делегат Верховного Совета РСФСР. Несмотря на ее довольно плотное телосложение и отклонения от эталона красоты, Сталин назвал Лепешинскую Стрекозой.