Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)
«Не думай об этом», – сказала себе Нина.
Она натерла подошвы пуантов канифолью и проверила, не выбиваются ли кончики завязок. Пролог закончился. Нину бросало то в жар, то в холод. Такое с ней изредка случалось перед выходом на сцену.
«Сосредоточься!» – приказала она себе.
Вдохнув полной грудью, она встала в позицию.
Но мысли ее постоянно возвращались к Гершу и Вере. Она вспомнила, как Аарон улыбался в загсе, стоя возле нее и Виктора. На нем был мешковатый костюм, от которого пахло сыростью…
«Сосредоточься! Ты – Китри, своевольная дочь Лоренцо. Никто тебе не указ. Ты страстная и неистовая в любви. Остальное неважно».
Как только Нина ступит на сцену, все тревоги рассеются. Так было всегда. Во время танца любые горести и несчастья не казались ей такими уж страшными. Даже во время войны, когда каждый день приносил известия о новых опустошениях, а голод грыз изнутри, ослабевшее Нинино тело находило силы для танца, силы, о существовании которых она и не догадывалась. Она испытывала восторг, эйфорию, сливаясь с музыкой, полностью отдаваясь движению, забывая обо всех бедах. Физическое наслаждение от танца, несмотря на постоянную боль в ногах, синяки и ссадины, затмевало собой любые трудности.
Костюмерши поправляли ее прическу и костюм. Бутафор выдал ей красивый черный веер. Для первого акта декораторы превратили сцену в шумную городскую площадь. Зал зааплодировал, как только Нина, обмахиваясь веером, появилась из-за кулис. Она широко улыбнулась. Сейчас самое время раскрыть перед зрителем образ Китри: она независима и склонна пофлиртовать, но при этом прекрасно осознает, чего ей нужно от жизни.
Следуя за музыкой вальса Минкуса, Нина начала танец. Энергичный взмах ногой сменялся не менее энергичным прыжком. Она чувствовала себя сильной и легкой как перышко. Ее быстрые шене были безупречны. Китри приветствовала подруг и флиртовала с молодыми людьми, а Нина никак не могла избавиться от волнения из-за того, что на нее сейчас смотрит Сталин. Впрочем, это ей не мешало. Она виртуозно исполняла танец, касаясь досок сцены кончиком веера. Первая вариация. Кастаньеты дерзко стучали. В прыжке Нина выгибала спину, откидывая голову назад так, что она оказывалась на одной линии с вытянутой ногой. При этом отведенная назад рука почти касалась второй ноги. Танцевавший партию Базиля Петр не поддался нервозности момента, безукоризненно поддерживал партнершу во время исполнения пируэтов и с кажущейся легкостью поднимал Нину одной рукой над головой.
После первого акта они с Петром прошли по служебному коридору в боковой зал, где стоял стол для ведущих танцоров. Отсюда была видна дверь, ведущая в бывшую царскую ложу. Нина, то и дело поглядывая в ту сторону, думала о том, что произойдет, если дверь откроется и ей придется разговаривать с самим Сталиным. Она часто с трепетным волнением представляла себе эту встречу. Надо произвести хорошее впечатление, быть грациозной и ни в коем случае не упасть в обморок. Теперь же ей в голову пришла другая мысль: «Если Сталин узнает, что происходит с Гершем, он ему поможет».
Или не поможет? А почему бы и нет? Он ведь самый могущественный человек в стране.
Впрочем, Нина сомневалась, что у нее хватит смелости заговорить с отцом народов на эту тему. Мысли ее путались. Она постаралась развеяться, подумать о предстоящем втором акте. Если бы только у нее была сила духа ее героини! Петр был непривычно молчалив. Видно, и на него давило присутствие в театре Сталина. А может, он вспоминал рассказ Юрия и думал о том, что будет, если и его пригласят для беседы с великим вождем.
Антракт закончился, и они вернулись на сцену. Страхи и волнения покинули Нину, и она закружилась в танце…
Балет закончился. Как всегда, она и другие танцоры вышли поклониться зрителям. Сначала она, как обычно, поклонилась боковым ложам, потом чуть приостановилась, глядя на главную ложу, как бы давая понять, что знает, кто в ней находится. Поклон – передним рядам. Поклон – задним. Улыбка тем, кто сидит в партере. Вместе со всеми она похлопала дирижеру и музыкантам оркестра. А потом… потом, отойдя от установившейся традиции, Нина повернулась к ложе Сталина и сделала глубокий реверанс. Только когда занавес, заглушая аплодисменты зрительного зала, опустился, она осознала, что своим поступком как бы молила егоо помощи.
Поздно вечером, уставшая и сонная, Нина свернулась калачиком в холодной постели и принялась расспрашивать мужа о причинах, побуждающих Зою выйти замуж за Герша. Она, конечно, любит Аарона, но почему в «соревновании» с Верой выиграла она?
– Зоя карьеристка. По крайней мере, мне так кажется. Чего она сможет достичь, выйдя за него замуж?
Из-за стены раздались крики армянского художника, доказывающего что-то жене на родном языке.
– Ты достаточно хорошо знаешь Зою, чтобы понять: она организатор, – ответил Виктор. – Это ее работа. Она любит составлять планы и осуществлять их. Я думаю, для нее Герш – очередной удачно осуществленный план.
Жена художника, перекрикивая мужа, заорала в ответ.
– План?
Нине вспомнилось, как она впервые увидела Зою в квартире у Герша. Какую суматоху та развела вокруг чая и щербатых чашек! Было видно, что суматоха – ее стихия.
– Но дела Герша идут из рук вон плохо. Я удивлена, что Зоя взялась за осуществление столь безнадежного плана.
Сказав это, Нина подумала о собственном браке. Все может измениться в одночасье. Раз – и ты уже враждебный элемент.
– Герш говорит, что она пойдет на все, лишь бы съехать от своих родителей и сестер, – сказал Виктор. – Иногда он бывает очень циничным.
Нина вспомнила, как Полина говорила, что Зоя ни перед чем не остановится, чтобы заполучить Герша. Подумав о том, как страстно сама влюблена в Виктора, Нина пришла к выводу, что Полина абсолютно права: инстинктивно, даже не будучи знакома с Зоей, она уловила самую суть происходящего.
Ладони Виктора обхватили ее лицо.
– Какое счастье, что мы есть друг у друга! Не всем так везет!
«Правда, – подумала Нина, – это большая удача».
Виктор лежал рядом с ней. Его теплые руки прикасались к ее лицу, его пальцы ласкали ее кожу. Его запах вдохнул жизнь в ее утомленное тело.
– А что будет с Верой? – спросила она. – Как ей жить дальше?
– Если Герш не передумает, то ничего не изменится. Они будут встречаться, но только втайне от Зои. Я согласился стать посредником между ними.
Нина вздохнула. Руки Виктора скользнули по ее шее и опустились на плечи.
– Напоминает детскую игру.
Растревоженный руганью кот начал истошно мяукать в коридоре.
Нине ужасно хотелось спать, ее руки и ноги ныли от усталости, но она не могла противиться желанию прижаться к мужу и ощутить его умелые движения.
Ко времени, когда внеочередное собрание подошло к концу, Григорий чувствовал, что еще чуть-чуть и он кого-нибудь задушит. Не будь он заведующим кафедрой, не будь он тихим, покладистым Григорием Солодиным, он давным-давно послал бы это заседание к черту или, по крайней мере, ушел с него пораньше. Но нет же! Он, как полный осел, высидел все совещание, думая о том, что Дрю сейчас находится в этом здании, ждет его, ищет и не находит.
Собрание, впрочем, и впрямь было отчасти важным и срочным. Человек, которого выбрали на замещение вакантной должности слависта, неожиданно передумал, и теперь нужно было срочно найти ему замену. Имелись два претендента, но Уолтер и Гермиона, как всегда, вступили в острую дискуссию по поводу того, кто из двух кандидатов предпочтительнее. Уолтер и Гермиона просто обожали собрания. Чем дольше, тем лучше. Зачем решать что-то по телефону или посредством электронной почты, если можно провести долгое, бурное собрание? Григорий понимал, что несправедлив к своим коллегам, но истина всегда остается истиной. Такими уж они были. Такой была их жизнь. Подкомитеты, научно-исследовательские комитеты и внеочередные собрания делали жизнь его коллег яркой, исполненной смысла.
«Почему никто из них не ушел домой? – ворчал про себя Григорий, входя в свой темный, холодный дом. – Им что, нечем заняться, кроме этих собраний?» Время быстротечно. Жизнь коротка. До смерти Кристины он исчислял время ремонтами тостера, покрасками дома и рождественскими открытками, из года в год похожими друг на друга как две капли воды. Не стоит тратить время на всякую ерунду.
Он подкрутил ручку термостата, повесил пальто в стенной шкаф и налил себе немного шотландского виски. Медленно потягивая его, Григорий представил, как Дрю приходила сегодня к его кабинету и застала дверь запертой, а книгу прислоненной к двери или лежащей на полу, словно поваленный временем старый могильный камень. Он успокоил себя мыслью, что она, возможно, была только рада тому, что не придется общаться с престарелым русским профессором. Сейчас она, возможно, спешит на свидание с приятелем, с которым Григорий видел ее в театре.
Из портфеля он извлек аккуратно распечатанную страницу, на которой Дрю перечислила все фразы, описывающие янтарные украшения и создавшего их ювелира. Григорий должен был перевести их на русский язык и использовать для поиска в Интернете. Включив компьютер, он перевел клавиатуру на кириллицу. Первым делом он впечатал в поисковик имя ювелира и несколько ключевых терминов, описывающих кулон, нажал «Enter» и стал ждать, пока центральный процессор обработает запрос. Компьютер выдал множество ссылок, но вскоре Григорий убедился, что большинство из них дублируют одну и ту же информацию. Одни и те же интернет-ссылки, снова и снова…
Расстроившись, Григорий впечатал в поисковик другую фразу на русском. Экран его компьютера заполонили тысячи не относящихся напрямую к делу ссылок: аукционы, торговцы антиквариатом, русские веб-сайты… Ему не удалось найти данных о ювелирном доме Антона Борового, а тем более выход на регистрационные книги, о которых говорила Дрю. Когда Григорий начал искать через поисковик архивы и бухгалтерские книги, связанные с семьей Боровых, компьютер выдал ему список ссылок на сайты, где упоминались однофамильцы московского ювелира. А потом поверх других окошек с раздражающим упорством стало всплывать сообщение: «Вы Боровой? Найдите других Боровых на FamilyTree.com. 24 часа бесплатного доступа».
Щелкая в уголке всплывающего окошка в надежде, что оно больше не появится, Григорий вспомнил, как впервые заинтересовался историей своей семьи. Он был тогда еще мальчишкой и только недавно приехал с родителями в Норвегию. В школе им задали нарисовать семейное древо. Григорий приступил к делу с энтузиазмом. Узнав от родителей о своих тетях и дядях, дедушках и бабушках, прадедушках и прабабушках, он быстро выполнил задание. Рисунок не отличался мастерством, а полученные от родителей сведения не были исчерпывающими. Потом Григорий подумал о своих биологических родителях. Хотя из его усыновления не делали тайну, приемные родители предпочитали уклоняться от прямых вопросов.
В тот вечер, расспрашивая маму, Григорий вдруг почувствовал, насколько нарисованное им семейное древо далеко от действительности, – сплошная ложь и больше ничего.
– В чем дело? – спросила мать. – Чего ты насупился?
Когда он рассказал, о чем думает и что чувствует, Катя на секунду прикрыла глаза и кивнула головой. Встав из-за стола, она ушла в спальню, но вскоре вернулась с женской сумочкой из жесткого винила.
– Ты уже не маленький. Теперь она по праву твоя.
Она добавила, что кроме свидетельства о рождении, сложенных вчетверо писем, двух фотографий в пустом портмоне и нескольких безделушек там ничего нет. Никаких документов. Никаких имен. Это все, что осталось от его биологической матери. Еще Катя сказала, что она была балериной и умерла после родов. Больше медсестра, передавшая им маленького Григория, ничего не знала.
На следующий день после посещения мамы Нина, вернувшись домой, застала Веру сидящей за столом с Мадам. Свекровь гордо восседала в своем загаженном птичьим пометом платье и вещала:
– Мужчины в наши дни утратили всякое понятие о хороших манерах. Они не открывают дверь перед дамой, не помогают ей надеть пальто.
Она сокрушенно качала головою. При этом большой, аккуратно уложенный узел волос на ее голове ходил ходуном, а черепаховый гребень поигрывал на свету крошечными алмазами. Казалось, Мадам не замечает прихода невестки.
– Страна варваров! Неудивительно, что мое сердце останавливается.
Вера выглядела необычно бледной и худой.
Когда Нина поздоровалась, подруга посмотрела на нее, а Мадам сделала вид, что не замечает ее.
– Что касается этой женщины, то она не стоит даже вашего мизинца. Я убеждена в этом. Не хотите ли еще чаю, милочка?
Даже мать Виктора полюбила Веру.
Из-за перегородки донесся пронзительный сердитый крик попугая:
– S'il vous plait!
Лола злилась из-за того, что хозяйка заперла ее в клетке.
Нина подумала, что муж, должно быть, не обрадуется, узнав, что Вера видела одетую в старое платье Мадам и слушала ее старосветскую болтовню.
Вера застыла на стуле, словно не замечая ничего вокруг. Но вот ресницы ее дрогнули, и она смахнула со щеки слезинку.
– Я понимаю ваше горе, – неожиданно мягким голосом сказала Мадам. – Я сама потеряла близкого мне, любимого человека, моего мужа. Это лишило меня смысла жизни.
Вера казалась такой несчастной, такой беззащитной. Длинная шея, понуро опущенная голова, узкие плечи… Нина подошла и обняла подругу.
– Все будет хорошо, – сказала она.
Мадам расплакалась.
– Он подарил мне их, – всхлипывая, сказала она и указала на шею, вокруг которой обвилась нитка крупных округлых бусин. – Привез из Японии. Настоящий жемчуг, из раковин устриц.
Свекровь приподняла бусы, и Нина заметила, что соединяющая их нить совсем истрепана.
– Их можно нанизать заново, – сказала она. – Я найду человека…
– Я не сниму жемчуг, – гордо задрав подбородок, заявила свекровь. – Он утратит цвет, если его не носить. Я никогда не расстаюсь с этим ожерельем.
– Тогда оно рассыплется, – сказала Нина и протянула руку, указывая место, где нить особенно растрепалась.
Мадам вскинула руки, словно защищаясь.
– Не прикасайся к моим волосам!
За перегородкой Лола закричала:
– S'il vous plait!
Нина отдернула руку и посмотрела на Веру, ища у нее поддержки, но та лишь разрыдалась. Быстрые движения ухоженных рук с длинными пальцами. Горделиво склоненная голова. Нинина бабушка отнесла бы такую манеру плакать к «петербургскому кокетству». Мадам, не обращая на Нину ни малейшего внимания, прищурилась, словно только сейчас по-настоящему разглядела Веру.
Поднеся лорнет к глазам, она заявила:
– Вы так похожи на Софью. – Из ее глаз брызнули слезы. – У вас ее волосы. Хотите еще чаю?
На протяжении последовавших за этим событием недель Вера и Нина после работы частенько шли вместе в коммуналку работников искусства, где Вера ждала вестей от Герша, которые приносил ей Виктор. Хотя ахиллово сухожилие почти не беспокоило ее, Вера до полного выздоровления танцевала меньше обычного. Спала она в коммуналке у Нининой мамы, а все свободное время проводила у Нины, поскольку весточка от Герша могла прийти в любое время. Невозможно было угадать, когда он отделается от Зои и позовет ее к себе. Сидя за столом, она играла в карты или пила чай, в то время как Мадам предавалась воспоминаниям, пересчитывала столовое серебро и помыкала медлительной, вечно усталой Дарьей, время от времени жалуясь, что у нее не бьется сердце. Веру ее поведение не раздражало, но Нина не могла отделаться от тревожной мысли: «Еще один человек знает о социальном происхождении Виктора».
– Сегодня вечером Зоя едет в Катово. У нее там намечен на завтра концерт, – сообщила Вера Нине, которая, придя домой, застала там подругу в обществе Мадам и кричащей Лолы.
Дарья на общей кухне склонилась над плитой, где готовился ужин.
– Виктор сообщит, когда можно будет идти к нему.
Нину удивляло, что Вера каким-то образом научилась извлекать удовольствие из своего положения любовницы.
Лола клевала какую-то вещь на столе. Присмотревшись, Нина увидела фотографию в рамке: две молодые женщины, а между ними – мужчина.
– А это кто?
Мадам явно была не в восторге от ее вопроса.
– Это я, – объяснила она, – сестра и брат.
Черты ее лица разгладились. Молодой человек выглядел несколько старше своих сестер. Высокий. Стройный. Он был одет в мундир незнакомого Нине покроя. Девушка слева от него – такая же стройная. Ее темные миндалевидные глаза смотрят чуть в сторону, в то время как девушка справа пристально уставилась прямо в объектив фотоаппарата. На ее губах – легкая улыбка. Присмотревшись, Нина к своему глубокому удивлению поняла, что это Мадам. Глупо, конечно, но ее поразило то, что эта улыбающаяся девушка со временем превратилась в ее свекровь. Как?
Указав на свою сестру, Мадам сказала:
– Это Соня.
Ее голос изменился.
– Красивая… – заметила Нина.
Словно выражая свое согласие, Лола клюнула стекло, а затем блестящую рамку.
– Да. Она была очень талантлива. У нас хорошая кровь. Твоим детям, по крайней мере, не придется стыдиться.
Если поначалу Нина говорила себе, что у нее просто больное самолюбие, то теперь должна была признать: с появлением Веры оскорбления Мадам стали просто нестерпимыми.
– Ваш брат тоже красивый, – делая вид, что ничего не заметила, сказала Вера.
Мадам кивнула. Веки ее опустились, словно защищая хозяйку от болезненных образов из прошлого.
– Вот они, моя семья. – Ее голос дрогнул. – Убиты. Мертвы. А на их место пришли варвары. Такие, как эти армяне за стенкой…
Вера погладила ее руку. Мадам тоже часто поглаживала ее по руке. Было ясно как день, что Мадам предпочла бы иметь вот такую невестку. Чувствуя себя здесь лишней, Нина прилегла на кровать.
Словно уловив ее настроение, Вера сказала:
– Виктор с раннего утра на работе.
Работой они называли журнал, в котором Нинин муж был редактором отдела поэзии.
– Он вынужден так много работать, – глубоко вздохнув, произнесла Мадам. – В следующем месяце Виктор едет во Францию. Все мои платья оттуда. – Она посмотрела на Нину. – Плохо, что ты не едешь с ним.
Нина предпочла не отвечать, хотя такое положение вещей ее совсем не устраивало. Ее раздражали не столько расставания, сколько невозможность узнать, где муж находится в ту или иную минуту времени. Когда Виктор уезжал в Переделкино или в какой-нибудь из знакомых ей городов страны, Нина могла в минуты, когда скучала по нему, представлять его в знакомой обстановке.
Той ночью, когда Виктор вернулся домой, а Вера отправилась к Гершу, Нине в голову пришла забавная мысль. Она высказала ее вслух, когда Мадам удалилась в свою комнату и закрыла за собой фанерную дверь.
– Если бы я не знала Веру лучше, я бы подумала, что ее послали шпионить за нами.
Виктор, который как раз раздевался перед сном, рассмеялся.
– Тогда она шпионка из шпионок. – Глубоко вздохнув, он добавил: – Не могу представить себя на ее месте. – Вздрогнув, он нырнул под одеяло. – Не могу представить, что ты бросаешь меня и уходишь к другому мужчине.
Нина удивленно подняла брови:
– Ты прекрасно знаешь, что любви без ревности не бывает.
Она верила в любовь Виктора, но порой ей было ужасно трудно не задаваться вопросом, с кем муж встречается, когда она на работе, и что он делает по вечерам, когда она в театре. В конце концов, она отдавала себе отчет в том, насколько Виктор притягателен для других женщин и как ему льстит их внимание.
Забравшись в кровать, Нина натянула на себя одеяло и прижалась ступнями к его теплым ногам.
– Я сплю с сосулькой, – пошутил Виктор.
Нина хотела сказать что-то смешное в ответ, но так устала, что уснула, едва положив голову на подушку.
Лот № 62
Миниатюрные женские золотые наручные часы.Проба золота – 18 каратов. Золотой циферблат со стрелками. 17 драгоценных камней в корпусе. Ручной завод. Овальный корпус белого золота. Серийный номер – 9138 FA. Ушки для браслета украшены двумя рубинами грушевидной формы. Кнопка завода – на задней стороне корпуса. На циферблате – три рубина и фирменный знак. Золотой браслет, длиною 7 дюймов и весом 34,7 пеннивейта [36]36
Пеннивейт – британская единица массы благородных металлов и драгоценных камней в тройской системе = 24 грана = 1,555 г.
[Закрыть]. Цена – $ 4.000—6.000.
Глава одиннадцатая
Несколько лет – вначале в Норвегии, а затем во Франции – воображение Григория находило богатую пищу в переливающейся на солнце виниловой женской сумочке. Юношеские фантазии превращали его биологического отца в модернизированную версию Робина Гуда, а мать-балерину – в тайную пособницу в его благородных преступлениях. Потом Григорий поступил в лицей, и все его мысли сконцентрировались вокруг рыжеволосой девочки со школьного двора. Он старательно учился, с трудом выводя буквы в маленьких клеточках прописи или записывая explications de texte [37]37
Пояснения к тексту ( франц.).
[Закрыть]на разграфленной бумаге тетради. Целью его было стать своим среди одноклассников, влиться в компанию, с которой можно покурить втихаря после занятий, обменяться пластинками или пойти в кино. Он откликался на имя Грэгоруа и подражал своим товарищам, набрасывая свитер на плечи. И только Григорию стало казаться, что он нашел свою нишу в этой жизни, как родители объявили о переезде в Соединенные Штаты.
На новом месте пришлось осваивать еще один язык и с головой погрузиться в зубрежку предметов, знание которых могло обеспечить ему стипендию. Григорий больше не думал о своих биологических родителях. У него были другие интересы: он научился водить машину, ездил на выходные в Нью-Йорк и, как ни странно, нашел себе подружку, веселую рыжеволосую девушку, с которой вместе играл в школьной шахматной команде. Окончив школу, Григорий поступил в колледж. На втором году обучения произошло несчастье, и его срочно вызвали в Тенафли. У отца случился инсульт, от которого спустя два года он умер. Григорий остался с мамой и каждый день навещал прикованного к больничной койке отца. Он поселился в своей прежней комнате, в которой провел всего лишь два года перед отъездом в колледж. Сердце его разрывалось от незнакомой прежде боли. Нестерпимо было смотреть на немощного отца и вмиг постаревшую маму…
Тогда, толком не осознавая, что делает, Григорий подошел к стенному шкафу, в который после переезда из Парижа засунул старую виниловую сумочку. Он разложил ее содержимое на кровати, словно музейную экспозицию или инструменты хирурга. Григорий разглядывал их, размышляя над тем, чьи руки прикасались к этим вещам. Прежнее любопытство не возвращалось. Он не стал перечитывать письма, которые, впрочем, знал наизусть, только бросил рассеянный взгляд на людей, запечатленных на двух фотографиях. Опустившись на кровать, Григорий почувствовал под собой что-то твердое, и, вскочив на ноги, увидел, что сел на сумку. Подняв ее, он провел рукой по гладкому винилу, и его пальцы наткнулись на небольшую выпуклость. Григорий заглянул в сумку. Подкладкой служила ткань, похожая на сатин. В одном месте шов был чуть распорот. Григорий вывернул сумку и вытянул из-под подкладки, словно лису из норы, золотую цепочку, с которой свисал оплетенный золотой сеткой янтарный камень.
Секрет. Тайное послание. Казалось, кулон ждал своего часа, чтобы быть найденным нужным человеком в нужное время. Отец, которого Григорий знал, умирает, но у него остается второй, биологический отец, который, возможно, еще жив. В самом янтаре был заключен намек на тайну: в нем навеки застыл паук, сидящий на белом шарике. Молодой человек долго рассматривал его.
Григорий решил не рассказывать о своей находке матери, ей и так плохо. Не нужно, чтобы она страдала еще и из-за того, что ее приемный сын опять интересуется своими биологическими родителями. Да и что она будет делать с кулоном? Разве что продаст его. Наверное, покойная балерина была знаменитой и богатой. А может, кулон – ее единственная драгоценность? И Григорий понял, что кулон ставит перед ним слишком много вопросов, на которые нет ответов.
Вернувшись в том же году к учебе в университете, он получил еще одну подсказку из прошлого. Просто удивительное совпадение!
Читая в университетской библиотеке книгу под названием «Социалистический реализм и русские писатели», Григорий наткнулся на фотографию, подписанную «Пленум Союза писателей. 1949 год». На снимке были запечатлены ряды солидных мужчин в темных костюмах. В первом ряду стоял человек, чьи черты лица показались ему знакомыми. Да, это был тот самый мужчина, что и на фотографиях из виниловой сумочки.
Сердце Григория учащенно забилось. Он нагнулся над страницей, рассматривая фотографию. Сомнений не оставалось. Это он! Григорий торопливо перелистывал книгу в поисках других снимков. Он уже почти отчаялся, когда наткнулся на фотографию с тремя мужчинами. Справа стоял его знакомый. В подписи указывалось, что на снимке изображены редакторы «Литературной газеты». Их имена и фамилии значились чуть ниже.
Его звали Виктор Ельсин. Высокий мужчина с глазами миндалевидной формы, Имя это показалось Григорию знакомым. Только гораздо позже он вспомнил, что встречал его среди имен других поэтов, которые вошли в антологии, прочтенные им в прошлом семестре. После этого он часами напролет сидел в темном полуподвальном помещении библиотеки, прокручивая на микрофильмирующем аппарате пленку за пленкой, с энтузиазмом просматривая на освещенном экране микрофиши старых газетных и журнальных статей. Из них он узнал то немногое, что было известно о судьбе Виктора Ельсина, а также (какая невероятная удача!) то, что поэт был женат на балерине Нине Ревской, проживающей в настоящее время в Бостоне, штат Массачусетс.
– Она переставила мебель в квартире, – сказала Вера.
Прошел уже месяц со дня свадьбы Герша и Зои. Вера, Нина и Полина уехали в Берлин на гастроли с частью коллектива Большого театра. Нина впервые была в этом разрушенном городе: темные коробки сгоревших зданий, разбомбленные площади, кучи строительного мусора… Их поселили в едва отапливаемой гостинице, одиноко стоящей на странно пустом бульваре. Денег не хватало, поэтому балерины предпочитали питаться тем, что привезли из дома. Даже Нине, несмотря на повышение, платили скудные командировочные. Уезжая из Москвы, она набила чемодан сухим галетным печеньем, консервированными горошком и фасолью, квашеной капустой и несколькими палками вяленой колбасы. Все ради того, чтобы сэкономить хоть немного. В номере, который занимали Вера с Полиной, Нина разогрела на плитке банку консервированной фасоли, и сразу запахло костром. Ее поселили отдельно, в двуспальном номере вместе с молодой ведущей балериной. Там было куда просторнее и тише, но, поедая фасоль с печеньем в компании Веры и Полины, Нина словно утоляла тоску по ушедшим временам, когда они были амбициозными первыми солистками, делившими маленькую полупустую гримерную.
– Повсюду развешана Зоина одежда, – продолжала рассказывать Вера. – Это уже квартира не Герша, а ее. Представляете, Зоя собирает грамзаписи речей Сталина! Теперь она ежедневно проигрывает их на патефоне Герша.
Нина рассмеялась:
– Это будет ему наказанием!
– Не представляю, как ты смогла его простить, – сказала Полина.
С ее кожей явно было что-то не в порядке. Рубцы сошли, но остались маленькие темные пятна на щеках, напоминающие крапивницу, только сероватого, а не красного цвета.
– Мне его жаль, – сказала Вера. – С самого начала было ясно, что Зоя положила глаз на его комнату. Она использует его. Просто не хочет жить со своей семьей, вот и женила на себе Герша.
«Интересно, это она сама придумала или Аарон заставил ее поверить в подлый Зоин план? А может, он и себя в этом убедил? Во всяком случае, вариантов несколько».
Пока Нина размышляла, Полина посмотрела на часы и сказала:
– Пора идти.
Сегодняшний день – их единственный шанс посмотреть достопримечательности, точнее, походить по магазинам. Хотя выходить за границы советского сектора запрещалось, американский, французский и британский секторы находились так близко, что здесь можно было купить недоступные товары.
– Я уведомлю Арво.
Молодой человек был комсомольским работником, приставленным к находящемуся на гастролях коллективу. Полагалось ставить его в известность о своем передвижении по городу.
– Пусть сам догадается, где мы, – сказала Нина.
Существовала большая вероятность того, что в холле гостиницы им встретится кто-нибудь из группы восточногерманских сопровождающих, которых они видели вчера на приеме, организованном в честь артистов Большого театра, и которые, судя по всему, постоянно находились неподалеку.
Но внизу никто их не встретил. Балерины сдали ключ от номера суровой женщине за стойкой у лифта и вышли из гостиницы под серое, затянутое облаками небо. Вера только пожала плечами, а Полина заметно расслабилась, и они пошли по полого спускающейся вниз улице. Нина ловила заинтересованные взгляды прохожих и сначала решила, что они выделяются в толпе одеждой, хотя она вроде ничем не отличалась от той, в которую были одеты немцы. Нет, дело было не в одежде, не в том, что они русские, а в их манере держаться. У них осанка балерин и грациозная поступь. Волосы у всех троих собраны на макушке. Особенно выделялась Полина, чья манера ходить очень напоминала четвертую позицию. Танец стал частью ее натуры. Нина заметила, что каждая из них ходит по-своему. У Полины походка самоуверенная и немного неестественная. Вера двигается от бедра, носки вытянуты вперед, и походка у нее легкая. Нинина осанка отличается прямотой и кажущейся расслабленностью. Голова горделиво держится на длинной шее. Плечи отведены назад. Спина прямая, как вертикальная линия. Полная противоположность людям, спешащим по своим делам. Все они сутулятся, словно от холода или под тяжестью повседневных забот.
Почти без труда они нашли магазин балетного платья, который им рекомендовали. Больше всего они мечтали приобрести нейлоновые трико, которые в отличие от выпускаемых советской промышленностью шелковых не вытягиваются на коленях. Но трико не оказалось в наличии, поэтому они запаслись пятновыводителями и пудрой для лица. Продавец дал им адрес магазина, в котором они смогут купить все, что нужно. Понимающе прищурившись, он махнул рукой в сторону ближайшей станции метро и на ломаном русском языке, помогая себе жестами, объяснил, как добраться до магазина.
Садясь в поезд подземки, они чувствовали себя авантюристками. Вагон был переполнен, пришлось стоять. Через две остановки после объявления названия станции в громкоговорителе раздался официальный голос, произнесший довольно длинную фразу на немецком. Большинство пассажиров устремились к дверям.
– Вы поняли, что он сказал? – забеспокоилась Полина.
Из всего Нина поняла только два слова, которые уже слышала раньше на официальном мероприятии, организованном вчера в честь артистов Большого театра: «demokratischen Sektoren».
