Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 25 страниц)
Спрятавшаяся в общей гримерной Нина слышала, как руководитель выкрикивает ее имя. Несколько раз хлопнула дверь отведенной ей гримерки. Вскоре он, комсорг и директор театра уже бегали по коридорам и помещениям здания, поднимались и опускались по многочисленным лестницам. Они дважды заглядывали в общую гримерную, не обращая внимания на протесты костюмерши и полуголых балерин, и, ничего не объясняя, исчезали, сохраняя видимость того, что ничего экстраординарного не произошло. Каждый раз при их появлении одетая в сценический костюм лебедя Нина наклонялась, поправляя кончики лент на пуантах. При этом спину она сгибала так, чтобы не быть похожей на себя. Большая круглая вешалка в центре комнаты с отделанными рюшем балетными пачками служила прекрасным укрытием. Туфли, свитер и косметичку Нина прикрыла пальто, взятым у немки.
Совесть ее была неспокойна. Ее мучило чувство вины за то, что она вовлекла молоденькую девушку в свою авантюру. К чему бедняжке бриллиант, если выяснится, что она помогла Нине бежать? Все усугублялось беспокойством за собственную безопасность.
Нельзя терять самообладание. Склонившись, Нина массировала мышцы ног. Девушки в гримерной продолжали прихорашиваться, не обращая на нее никакого внимания. Впервые в жизни Нина порадовалась нарциссизму балерин. Каждая из девушек в этой комнате интересовалась исключительно собой, своим костюмом, прической и гримом, не замечая никого и ничего вокруг себя. Если возникала опасность, что кто-то может увидеть ее лицо, Нина прикрывалась рукой, делая вид, что поправляет украшенный перьями головной убор или собранные в узел волосы. Ту же тактику она использовала, когда вместе с другими девушками-лебедями шла по коридору в направлении сцены.
Перед ведущей на сцену дверью случилась заминка. Нина узнала голос своего руководителя.
– Что? Вы уверены?
– Она покинула здание, – ответил мужской голос с сильным акцентом. – Франц видел женщину точь-в-точь в таком пальто, как вы говорили.
Третий мужчина сказал что-то по-немецки.
– Франц не уверен, – перевел второй. – Он может поклясться, что видел эту балерину и раньше. Ему показалось, что она шла домой.
– Быстрее! Нам надо поторопиться, – сказал их руководитель.
У Нины отлегло от сердца, хотя она понимала, что здание все еще оцеплено. В толпе балерин легко затеряться, но если кто-нибудь из девушек обратит на нее внимание, все пропало. Однако никто из немецких балерин не видел русскую приму вблизи. К тому же внимание публики наверняка будет приковано к солистам – Зигфриду и Одетте, а не к окружающим их девушкам-лебедям. Дуэт любовников всегда в центре внимания, и хорошие танцоры не позволят, чтобы внимание зрителя было отвлечено кем-то другим. Кое-кто из балетоманов, возможно, и смог бы узнать Нину, но охрана – ни за что на свете. С уходом их руководителя и его помощника в театре почти не осталось людей, лично знавших ее. Только бы найти способ выскользнуть из здания.
Немка рассказала Нине, где она будет танцевать. К счастью, никаких танцев маленьких лебедей. Она и вправду оказалась новенькой, и ее место было сзади, за основной группой. Казалось, время повернуло вспять и Нина снова стала начинающей балериной, амбициозной и взволнованной, шелестящей при ходьбе кринолином и тюлем. Только сегодня вечером нервную дрожь, которую девушки-лебеди должны изображать на сцене, Нина чувствовала по-настоящему. И дело не только в крайней степени возбуждения. Она боялась, откровенно боялась. Ее тело словно онемело.
Впервые за несколько лет она будет танцевать в унисон с другими балеринами. Каждое движение ноги или руки, даже наклон головы должны синхронизироваться с движениями других «лебедей». Ни в коем случае нельзя выделятся из группы танцующих. От нее требуется как раз то, чего у ведущей балерины нет и в помине, – полное отсутствие личного. В определенном смысле этот танец станет апофеозом ее карьеры. Как забыть все то, чему ее учили и что сделало Нину Ревскую ведущей балериной Большого театра? Как снизить свою виртуозность до уровня посредственности? Нина молилась, чтобы тело ее не подвело и, подавив опыт, станцевало, как все. Она молилась, чтобы никто из девушек не присмотрелся к новенькой, танцующей сзади. Это было вполне реально. Даже сейчас, тесно столпившись за кулисами, балерины поправляли ленты пуантов и булавки в волосах, не замечая Нины, затесавшейся среди них. Работники сцены занимались своими делами, ставя подставки, регулируя свет прожекторов, опуская и поднимая занавес. Балерин они, казалось, вообще не замечали.
Нина наклонила голову и притворилась, что поправляет на голове перья. Если какая-то из девушек ее заметит, Нина озорно подмигнет ей. Пусть думает, что это розыгрыш, не больше. Но прибегать к этому не пришлось. Вместе с другими балеринами Нина вышла на сцену…
Знакомое пятнышко света поползло по темно-фиолетовому покрывалу.
Торопливо схватив сумочку, Дрю сказала:
– Сегодня на работе будет столпотворение.
Аукцион начинался в шестнадцать часов, но до этого времени еще предстояло провести большую работу.
Григорий кивнул и взял с продавленного дивана свое пальто.
– Я собираюсь быть. С другом. Но ты не волнуйся, я не стану тебя отвлекать. Ты ведь на работе.
Дрю улыбнулась при мысли, что увидит его там.
– Зайди за мной после аукциона. Я освобожусь часа через два после окончания.
Голос ее звучал очень естественно, хотя она испытывала смешанное чувство страха и волнения в предвкушении счастья: Дрю с трудом верилось, что она вновь решилась довериться мужчине. Даже сейчас, в собственном доме, рядом с Григорием, ее не оставляло ощущение беззащитности и уязвимости. Несмотря на большие надежды, связанные с появлением в ее жизни Григория, Дрю ощущала душевный дискомфорт. Она сбросила с себя старую загрубевшую кожу, а новая оказалась нежной и чувствительной. Она была открыта не только любви и нежности, но и боли.
Григорий помог Дрю надеть пальто, потом посмотрел на нее и улыбнулся краешком губ. Они уже собирались выходить, когда он остановился.
– Ты говорила, что хочешь показать мне записки своего деда.
– Точно!
Посылка пришла вчера. Мама положила тетрадь отца в специальный конверт с мягкими прокладками. Дрю казалось, что со времени их разговора прошли годы, да и события вчерашнего дня были словно затянуты дымкой.
Тетрадка оказалась небольшого формата и тонкой, Григорий без труда мог бы засунуть ее в карман пальто. Показывая дедовские записки, Дрю пролистала оставшиеся незаполненными страницы в конце.
– Он умер вскоре после того, как сделал первую запись. Бабушка показывала мне эту тетрадь.
Григорий взял тетрадь, развернул, посмотрел на первую страницу и кивнул головой, словно соглашаясь взяться за перевод.
– Можно мне взять ее с собой?
– Конечно.
Они вышли из здания на Миртл-стрит. Воздух был по-весеннему теплым, свежим, немного влажным. Родители вывели малышей на детские площадки. Змейки-молнии на их куртках были расстегнуты, и легкий ветерок обдувал детские тела. И не подумаешь, что еще два дня назад шел снег. Последняя атака уходящей зимы. Мокрые хлопья падали на асфальт и таяли, покрывая дороги лужами.
Держась за теплую ладонь Григория, Дрю свернула на Джой-стрит и зашагала в направлении Коммонвэлс-авеню. Там он сел на «Зеленую линию», старейшую ветку бостонского метро, а она, хотя и подумывала о том, чтобы проехать две остановки до «Беллера», все же решила пройтись пешком. Теплый воздух и яркий солнечный свет наполняли ее душу тихой радостью. Подальше от шумной толпы, теснящейся в вагонах в час пик…
Наконец она нашла свое место в жизни.
Тело помнило.
«Как кошка инстинктивно помнит дорогу домой», – подумала Нина, в спешке стягивая балетную пачку, которая послушно скользнула вниз.
На сцене каждое движение давалось легко и естественно, словно вздох, словно глоток воды. Нина радовалась яркому свету прожекторов и завораживающим звукам музыки, которую ее тело знало наизусть.
Вернувшись в гримерную, Нина заметила, что руки ее дрожат, а дыхание стало громким и тяжелым. Надо поторопиться! Она поспешно надела юбку и свитер. Девушки-лебеди задержатся на сцене всего на несколько минут. Она не могла рисковать, оставаясь здесь. Она надела пальто, оставленное немкой. Качество куда хуже, чем то, что в последнее время привыкла носить Нина. Надо спешить! По крайней мере, не слышно голосов их руководителя и комсорга. Они, похоже, еще не вернулись. Ищут ее в другом месте.
Стрелка, указывающая на выход, была в конце коридора. Прихватив с собой косметичку, Нина вышла из гримерной. Дойдя до места, где пересекались два коридора, она в растерянности остановилась. Второй коридор был уже и плохо освещен, но она храбро шагнула в полумрак и принялась ждать. Вскоре послышался приближающийся шум голосов, несколько человек шли по широкому коридору. Когда они миновали ее укрытие, Нина выглянула и увидела, что они выходят из здания. У двери стоял человек в форме. Он никого не остановил.
«Должно быть, он знает этих людей».
Послышались звонкие девичьи голоса. Девушки-лебеди. Закончив выступление, они спешили в свою гримерную. Прошло какое-то время, и они группами по нескольку человек начали покидать здание. Они болтали и смеялись, направляясь по коридору к выходу. Никто, похоже, не заметил прячущуюся в полумраке Нину. «Неужели…» Ее мысли беспорядочно метались, сердце немилосердно стучало в груди. Она ждала. Мимо прошла большая компания, и Нина решила рискнуть.
Она вышла из темноты и пристроилась позади их. Еще одна безликая балерина, спешащая домой. Они дошли до двери, у которой стоял вооруженный караульный. «Веди себя естественно. Не спеши. Ты балерина, окончившая работу. В косметичке у тебя обычные вещи, необходимые каждой девушке». Идущие впереди рассмеялась, и Нина изобразила на лице искреннюю улыбку. Пусть думают, что она поняла шутку. Как во сне Нина проскользнула мимо уставшего постового, который и не подумал никого останавливать для проверки документов.
Лот № 108
Сапфировое кольцос бриллиантами.Сапфир квадратной огранки окружен 10 маленькими алмазами (общий вес – 1/3 карата, цвет камней – I, чистота – VSI) и 20 сапфировыми багетами [61]61
Багет – одна из форм огранки драгоценных и полудрагоценных камней в виде продолговатого четырехугольника.
[Закрыть](общий вес – 2/3 карата). Золотое кольцо имеет пробу 18 каратов. Ширина по диагонали – 6 1/4 дюймов. Цена – $ 960—1.090.
Глава шестнадцатая
Только приехав на работу, Дрю заметила, что забыла надеть гранатовый перстенек.
На мгновение она почувствовала себя так, словно оказалась голой в общественном месте. Такое с ней еще не случалось. Обычно Дрю в последнюю минуту замечала отсутствие своего талисмана и возвращалась, чтобы надеть его. А сегодня еще, как назло, такой важный день!
Но Дрю не считала себя суеверным человеком, поэтому постаралась успокоиться и заняться делами. Включив компьютер, она первым делом решила проверить электронную почту. Чувство тревоги не проходило.
Первым в списке входящих было сообщение от матери. На этот раз мама переслала ей е-мейл своего приятеля Германа, чей сын будет участвовать в Бостонском марафоне [62]62
Бостонский марафон – ежегодный марафон в третий понедельник апреля. Старейший марафон в США (проводится с 1897 года). Победитель получает денежный приз, а также традиционное рагу из говядины.
[Закрыть]с целью собрать деньги для зараженных ВИЧ сирот в Уганде. В сообщении была ссылка на его сайт и номер счета, на который можно переводить пожертвования. Само по себе сообщение было вполне невинным, но Дрю вспомнила, как недавно мама обмолвилась, что Эрик и Карен, увлекающиеся бегом на длинные дистанции, усиленно тренируются и хотят осенью принять участие в Дублинском марафоне. Разозлившись, Дрю хотела было написать короткий ответ с настоятельной просьбой посылать сообщения исключительно на ее личный, а не служебный почтовый ящик, но сдержалась.
И дело было не только в счастье, переполнявшем ее. Вчера Григорий долго рассказывал о приемных родителях, о путанице чувств и страстном желании узнать истину, о долгих и безрезультатных поисках. И Дрю поняла, насколько ей повезло с родителями. Их взаимоотношения нельзя было назвать простыми, особенно с матерью. Дрю и любила ее, и винила в своих неудачах, но всегда и при любых обстоятельствах мать была рядом.
Не исключено, что подобные чувства мама испытывала по отношению к своей матери. Бабушка Рита была волевой женщиной и любила говорить начистоту. Ее манера поведения не могла временами не раздражать дочь. Не из-за этого ли мама так упорно игнорирует свои корни? Она забыла родной язык, отгородилась от своего прошлого. Даже единственную дочь она назвала английским именем.
Размышляя над этим, Дрю подняла трубку телефона и набрала номер родителей.
В трубке раздался мамин голос. Первым делом Дрю поблагодарила ее за присланные записки деда.
– Я передала тетрадь одному человеку. Он все переведет.
– Хорошо. Потом расскажешь, что там написано, – словно говоря о безделице, попросила мать.
– Думаю, мы сможем прочитать его вместе, – высказала Дрю то, о чем уже давно думала.
Чувствовалось, что мама удивлена.
– Я привезу перевод с собой.
– Ты собираешься приехать к нам?
– Да. Я приеду на папин день рождения. – Эта идея только сейчас окончательно оформилась в ее мозгу. – Это будет воскресенье, а в понедельник у меня выходной. День патриотов [63]63
День патриотов – празднуется в штатах Массачусетс и Мэн в третий понедельник апреля. Посвящен памяти павших в битвах при Лексингтоне и Конкорде (первые сражения Войны за независимость).
[Закрыть]все-таки.
– День патриотов…
– Я вот думаю, что бы подарить папе.
– Встреча с тобой будет для него подарком.
Дрю напрасно ждала, что мама выразит радость по поводу ее приезда. Разговор продолжался, но Элли так и не произнесла слов, которые ждала от нее дочь. Только по тону было ясно, что мама довольна.
Григорий провел утро словно в тумане. Как странно, что одно событие, одно замечательное событие может все изменить! Ничто в этом мире теперь не казалось ему недосягаемым. Если чудо случилось, если его, Григория Солодина, пятидесятилетнего вдовца, смогла полюбить такая женщина, то почему бы судьбе не улыбнуться и другим людям?
Словно в подтверждение по голосовой почте пришло сообщение от редактора, заинтересованного в издании стихов Золтана. Одно солидное издательство начало новую переводную серию под его общим руководством.
«Я давний поклонник творчества Золтана Ромхани, – говорилось в сообщении, – и рад возможности опубликовать его новые стихотворения».
Давно уже Григорий не чувствовал себя таким окрыленным. Наконец-то он свободен от бремени, тяготившего его все эти годы! Загадка писем из виниловой сумочки и стихотворений Виктора Ельсина утратила свою остроту. Григорий, наверное, так никогда и не узнает, читал ли поэт эти письма, позаимствовал ли из них образы для последних своих стихов. Теперь это неважно. Куда важнее то, что Григорий наконец-то понял: эти письма ценны сами по себе. В них заключена чья-то жизнь, неважно чья; важно, что письма эти искренние, подлинные. Вполне возможно, он никогда не сможет со стопроцентной уверенностью сказать, кто написал их. Ничего. Теперь Григорий знал: неуверенность – часть тайны жизни. Рядом с неуверенностью всегда соседствует уверенность в любви – к Кристине, а теперь к Дрю, уверенность в настоящей дружбе. Конечно, можно снова заняться сравнительным анализом писем и стихотворений, если не для публикации, то хотя бы для самого себя, но это уже неважно. Интересно, даже интригующе, но не жизненно важно, как прежде. Теперь он свободен!
Повернувшись к столу, он взял переданную Дрю тонкую тетрадь. У него оставалось свободным с четверть часа. Потом, в обеденный перерыв, надо будет кое с кем встретиться. Если почерк разборчивый, то на беглое прочтение времени хватит.
Каллиграфия – типичная для советской школы. Полей нет. Писавший использовал каждый дюйм бумаги.
Я пишу этот дневник для Элли, моей дочери, которой сегодня исполнилось два дня отроду.
Я родился в 1910 году в селе на севере Украины, недалеко от города Сумы. Село мое было довольно большим, хотя любой чужак, ступивший на его улочки, сразу же бросался в глаза. Мы жили в относительном отдалении от больших городов и маленьких местечек. Если нас не искали специально, то найти мое село было совсем непросто. Красивые места. Помню, как высокие старые деревья смыкали свои кроны над головою, а я ехал по пыльному шляху. Зимы иногда выдавались холодными, но наступал март, и зеленые побеги пробивались из земли, наполняя душу надеждой на скорое чудо весны.
Я доучился только до шестого класса. Отец умер, и маме понадобилась помощь – моя и моих братьев. Жаль! Мне нравилось учиться в школе, нравилось читать и писать. Помню, у нас в школе почти не было книг и только один учитель, который обучал нас всему, что знал сам. Наша семья постепенно выбралась из бедности. Нам везло. Когда мне исполнилось пятнадцать лет, мы взяли в аренду еще больше земли и даже смогли нанять работников на время жатвы. Дела шли все лучше и лучше. Лишних денег не было, но наша семья всегда ела досыта. Я был старшим мужчиной в семье, ее главой, так сказать. Я построил сарай и нанял еще работников. Я не любил приказывать, поэтому, когда возникали проблемы, писал им шутливые записки и стишки.
Григорий улыбнулся. Этот мужчина тоже был в некотором смысле поэтом. Удивительно, что по прошествии стольких лет Григорий может «услышать» голос этого человека, человека, без которого не родилась бы Дрю.
Затем до нас начали доходить слухи о крестьянах, которых вынуждали отдавать свою землю, лошадей, а иногда даже и дома, и работать в колхозах. Мы слышали об этой напасти, но до нас она пока еще не дошла. Я начал беспокоиться о будущем. Что делать, если у нас отберут землю? Весной, когда мне исполнился двадцать один год, в наше село приехали люди и раскулачили самых богатых селян Шевченко и Ильичева. У них отобрали большую часть нажитого трудом добра, а самих вывезли вместе с семьями. Жители села были напуганы и разозлены поведением пришлых. Я сам ходил на несколько сходок, где мы решали, что делать, если они вернутся.
Прошло два года, и они вернулись. Нам приказали сдать все зерно, скот и сельскохозяйственный инвентарь. Мы сопротивлялись, но пришлые отобрали нашу землю и выгнали нас из хат. Раскулаченных погнали на север, в Сибирь. Маме, моим братьям и их семьям разрешили ехать вместе, а меня арестовали как главу хозяйства и опасного контрреволюционного активиста.
Мама умерла по дороге. Стояла зима, и выкопать могилу оказалось невозможным. Когда конвоиры убедились, что мама мертва, они приказали братьям бросить ее на обочине дороги, словно мешок гнилой репы. Братья сообщили мне об этом в письме.
Дорога на север заняла много времени. До этого я никогда не ездил на поезде. В трудовом лагере я оказался в компании других политических преступников. В бараке со мной жил Лев, парень неплохой, но не их тех, кого захочешь иметь в качестве близкого друга. Мы не знали, где находимся. В лагере работало много финнов, поэтому мы решили, что недалеко граница с Финляндией.
Сердце Григория учащенно забилось: вот сейчас что-то должно случиться! Он взглянул на часы. Встреча – через несколько минут. Ничего, встреча подождет.
В лагере мы работали в янтарном карьере. Целые дни напролет я проводил в яме глубиной в сто локтей и такой огромной, что на дне ее могло поместиться все мое село. Я наполнял корзины глауконитовым песком. Он серо-зеленый и похож на засохшую глину, которой покрываются наши дороги после дождя. В этой зеленоватой глине, как ягоды смородины в мамином тесте, скрывались кусочки янтаря.
Я махал лопатой день за днем. Потом меня определили на работу при установке, где из глины вымывали янтарь. Эта работа была полегче. Я подружился со многими заключенными. Мы постоянно недоедали и часто болели, но я сочинял песни и шутил, пытаясь подбодрить товарищей.
Не хочу хвастаться, но они называли меня Счастливым Узником. Они считали меня немного помешанным, хотя и смеялись над моими шутками. Я не люблю вспоминать о том времени. Итак, я потратил двенадцать с половиной лет жизни на янтарный карьер.
Элли! Я упустил из своего рассказа кое-что важное. У меня были жена Маша и дочь Лиза. После моего ареста им удалось остаться в селе. Лет пять спустя, зимой, они заболели дифтерией и умерли. До сих пор я помню их лица. Ты, Элли, – настоящий подарок судьбы для меня, потерявшего все и всех. Из моих записок ты узнаешь о своей старшей, уже покойной сестре.
Из письма я узнал о смерти братьев. Они простудились и умерли от воспаления легких. Когда меня выпустили на свободу, я решил не возвращаться домой. Все равно меня там никто не ждал. Я сел в поезд вместе с одним из лагерных финнов и доехал на нем до конечной станции. Мы вышли, и финн помог мне перейти через границу. А потом я стал бродяжничать. Однажды на грязной после дождя дороге я встретил твою красавицу-маму.
Я хочу рассказать тебе обо всем, но я очень болен. Слишком много пыли я наглотался, дыша воздухом янтарного карьера. Сейчас я передохну и расскажу, как начал новую жизнь здесь, вместе с твоей мамой.
Девять жизней я прожил на свете,
Расскажу вам о них, друзья,
В первой жизни я был как все дети,
То есть просто грудное дитя.
Во второй я подрос немного
И увидел свой светлый дом.
Старшим братом стал в третьей жизни,
Ав четвертой юнцом-молодцом.
В пятой жизни впервые влюбился
И, гуляя вокруг пруда,
В первый раз целовался с девчонкой
На виду у лягушки-быка.
Дальше стал я хозяином справным
Сотен двух десятин земли.
В этом климате благодатном
Урожаи всегда велики.
Вот и мужем я стал той девчонке,
У которой по пояс коса,
И еще у моей дочурки
Василькового цвета глаза.
В предпоследней, восьмой моей жизни
Много зим я провел в тюрьме
И дрожал, наблюдая как время
Уползает червем по земле.
А в последней, девятой жизни,
Обретя свой родимый кров,
Я пишу моей дочери Элли
Эти строчки перед концом.
Оставшиеся листы не были заполнены. Закончив чтение, Григорий некоторое время сидел, уставившись на страницы, испещренные поблекшими от времени чернилами. Бумага только немного пожелтела.
«Правда, – подумал он, – что все мы взаимосвязаны. На постижение этой истины мне понадобилось пятьдесят лет».
Его глаза наполнились слезами, и Григорий вытер их платком. Что вызвало эти слезы, он точно не знал. Возможно, краткость жизни этого человека и ее трагичный конец. Снова обратившись к тетради, он поискал дату. Ничего.
Григорий перечитал текст. Удивительно, что несколько страниц могут сказать столь много о человеке – о его убеждениях, покладистом характере и нехватке образования. Чистые страницы были не просто не заполнены, от них веяло болью. Интерес Григория к запискам деда Дрю был сравним с его одержимостью поэзией Ельсина. Возможно, он и не был таким сильным, но слова Трофима, простые и неотредактированные, были «произнесены» на том же языке. Слова эти не касались непосредственно искусства, но говорили правду жизни, а значит, опосредованно имели отношение к красоте, даримой искусством.
Дедушка Дрю. Отец ее матери. Малограмотный крестьянин. Заключенный. Весельчак. Человек, который понимал, что стоит потратить последние дни на то, чтобы записать свои мысли, историю своей жизни. Интересно, сколько еще подобного рода записей оставили после себя безвестные и малообразованные жертвы коммунистической системы? Григорий подумал об архивах КГБ, которые только недавно рассекретили и открыли для широкой публики. Сколько там хранится конфискованных дневников, писем, рукописей, настолько же важных для потомков, как стихотворения Виктора Ельсина? Сколько непрочитанных человеческих исповедей пылится там? Они ждут, пока люди, похожие на Григория Солодина, сделают их достоянием гласности.
Исполненный энергии, он сел за компьютер. Этот перевод станет его первым подарком Дрю.
К трем часам все места в зале торгов аукционного дома были заняты. Люди с любопытством оглядывались по сторонам, словно надеялись увидеть Нину Ревскую собственной персоной. Дрю узнала нескольких постоянных посетителей аукционов «Беллера» – бизнесменов и частных лиц: специализирующийся на бриллиантах красивый торговец из федерального округа Колумбия; женщина средних лет, которая раз двадцать участвовала в торгах, когда выставляли ожерелья, но почти ничего так и не купила; молодой миллионер, который водит своих подружек на все аукционы независимо от того, что там продается, – драгоценности, мебель или вино; худой, лысеющий мужчина, никогда не принимавший участия в торгах, но исправно стоявший за буфетной стойкой, поедая бесплатное угощение. Сегодня угощали французским блюдом из свежих овощей, тонюсеньким печеньем с корицей и кофе из перколяторов. Один из пластиковых кувшинов с водой был почти пуст. Дрю сделала замечание стажеру.
Она не разговаривала со своей начальницей весь день. Время начала аукциона приближалось, и волнение передалось даже всегда невозмутимой Леноре. Сначала помощники не смогли вовремя принести дополнительные стулья для всех участников, а затем вышла накладка с поставщиками бесплатного угощения. Лоб ее изрезали морщины глубокого беспокойства.
Часы пробили четыре. Ленора выпрямилась и уверенно прошла к возвышению, на котором было оборудовано место аукциониста. На полированном деревянном столе стояли два полных стакана воды и ноутбук. Она молчала, но складки тревоги на ее лице разгладились как по мановению волшебной палочки. Все заняли свои места. Марк, грузный молодой охранник галереи, встал на верхней ступеньке. Дрю вместе с двумя мужчинами и дюжиной работающих в штате «Беллера» женщин села спереди у телефонов. Ажиотаж был настолько велик, что работа нашлась всем. Дрю прикрепили к № 201. Аргентинец проживал во Флориде, на Майами-Бич, и весь аукцион намеревался пролежать на пляжном полотенце. В трубке мобильного телефона Дрю слышала, как аргентинец время от времени затягивается сигаретой.
– Какая у вас погода? – спросил он таким тоном, что она догадалась: ему известно, что в Бостоне на этой неделе шел дождь со снегом.
– Неплохая, – вспоминая сегодняшнюю прогулку с Григорием до станции метро, ответила Дрю.
Приятный ветерок и расстегнутые пальто. Из-за повышенной влажности волосы его завивались колечками.
– Весна не за горами. Днем бывает довольно тепло.
Она увидела входящего в аукционный зал Григория. Его сопровождал неопрятного вида старик.
– А здесь просто чудесно, – делая очередную затяжку, сказал мужчина из Флориды. – Последние дни, как по мне, было довольно ветрено, но сегодняшний день – выше всяких похвал.
Дрю видела, что Григорий ищет ее глазами. Наклонившись вперед, чтобы не привлекать всеобщее внимание, она подняла над головой руку. Сработало. Он заметил ее. Незаметно помахав, Дрю провела рукой по волосам. Григорий кивнул головой и улыбнулся. Ямочки заиграли на его щеках… Послышался характерный звук включенного микрофона. Дрю взглянула на Ленору, которая щелкала по клавишам ноутбука. Позади нее зажегся ярко-голубым светом большой проекционный экран.
Сидя рядом с Золтаном, Григорий всеми силами старался не смотреть на Дрю. Она сидела у стены и была почти не видна, но он, словно желая убедиться в ее существовании, продолжал упорно поглядывать в ту сторону. Они с Золтаном с интересом рассматривали собравшихся в зале. Посетители сновали между рядами, листали каталог. За одним из высоких круглых столов стоял хорошо одетый молодой человек. Он обнимал за талию женщину в плотно облегающем платье. Юбка едва закрывала ей ягодицы. Женщина в буквальном смысле слова повисла на руке своего кавалера. Григорий подумал, что эта пара почти наверняка захочет приобрести обручальное кольцо. За ними, на верхней ступеньке ведущих на возвышение сходен, стоял как вкопанный охранник. Молодой человек с предельно серьезным видом смотрел в зал. Рукава его костюма не мешало бы подшить.
На возвышении аукционист перебирала на столе бумаги. Очень привлекательная женщина, на вид лет сорок. Ее изящную фигуру, словно перчатка, облегало темное платье, местами просвечивающее. На голове – небрежный шиньон. Француженка, да и только! Женщина заговорила, и шум в зале стих. Несколько сухим, хорошо поставленным голосом она поприветствовала собравшихся и попросила всех выключить мобильные телефоны.
– За исключением, конечно, тех случаев, когда они необходимы для работы.
Слабый, едва уловимый акцент. Напоминает голос диктора с радиостанции классической музыки.
На экране появилась фотография первого лота: два искрящихся на свету золотых браслета.
– Лот номер один. Два украшенных бриллиантами золотых браслета. Проба золота – двадцать четыре карата. Начинаем торг.
Женщина взглянула на экран ноутбука.
– Начальная сумма – десять тысяч. Кто даст одиннадцать?
Она говорила быстро, но четко. Ни следа редукции при произношении гласных звуков. Отлично поставленный голос!
– Кто-нибудь предложит больше десяти тысяч?
Сидевшая в первом ряду женщина подняла табличку со своим номером.
– Одиннадцать – дама справа! Кто даст двенадцать?
Молодой человек у телефона подал знак. Аукционист не успела закончить фразу, как неряшливого вида толстяк, сидевший в углу, поднял свою табличку.
– Тринадцать, – объявила аукционист. – Все согласны, что тринадцать тысяч – это максимальная цена?
Григорий поймал себя на том, что нервно подался вперед.
Женщина в первом ряду подняла табличку.
– Четырнадцать! Вовремя…
Толстяк сразу же повысил цену, просто кивнув аукционисту головой. Цена взлетала быстро. Соперничество толстяка и женщины из первого ряда продолжалось до тех пор, пока толстяк, сдавшись, не качнул отрицательно головой.
– Итак, восемнадцать тысяч? – переспросила аукционист женщину из первого ряда. – Лот продан триста десятому номеру.
– А они не теряют времени даром, – прошептал Золтан.
«Да, – подумал Григорий Солодин. – Как быстро они распродают драгоценности! Скоро дойдет очередь и до моего кулона. Еще недавно я берег и лелеял его, считал чем-то особенным, а через полчаса его продадут человеку, который кивком головы поднимет цену до недосягаемого предела».
– Теперь он ваш, – в микрофон произнесла аукционист, продав второй лот.
На большом цветном экране сменялись изображения. Люди входили и выходили из зала, наливали себе кофе, читали сопроводительную брошюру и листали каталог. Сидевший перед Григорием мужчина внимательно следил за всеми перипетиями аукциона, записывая в каталог цены, за которые продавались лоты. Женщина рядом с ним несколько раз участвовала в торгах, но каждый раз, когда названную ею сумму перебивали, тушевалась и отступала. «Покупатель Саманты» методично скупал драгоценности, в то время как «покупатель Брайна» изредка вмешивался в торги. Дрю оставалась пока не у дел. Григорий продолжал поглядывать в ту сторону, надеясь поймать ее взгляд.
Дрю равнодушно наблюдала за работой аукциониста. На душе у Григория было светло. Почти на физическом уровне он ощущал легкость и свободу от горестей и душевных терзаний последних лет. Время, аукцион и Дрю излечили его. А еще свою лепту внесли сидящий рядом Золтан и… Эвелина. Удивительное исцеление! Он сидел спокойно, чувствуя, как сердце переполняет любовь.
