Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)
Ее соотечественники на фоне иностранцев казались ужасными неряхами: помятые пиджаки и закатанные брюки. Нина наблюдала за голландкой, чье элегантное платье и сияющие новые туфли разительно контрастировали с длинными пан-бархатными платьями и меховыми горжетками жен советских руководителей.
– Ты кого-нибудь узнаёшь? – спросила Полина, вытягивая шею.
– Нет. А-а, вот Аркадий Ловний.
Ловний был помощником министра культуры. Его лицо цветом напоминало жирный вареный окорок из гастронома. Аркадий постоянно широко и несколько загадочно улыбался, словно ему только что сказали что-то хорошее, но руки его, как заметила Нина, часто дрожали. Вот и сейчас Ловний приближался к ним с радостной улыбкой.
– Добрый день, девушки! – поправляя волосы дрожащей рукой, поздоровался он.
– А вот и вы! – весело ответила Полина, явно довольная тем, что знает, с кем разговаривает.
Вскоре она и Аркадий уже увлеченно болтали. Щеки Полины раскраснелись, так что даже веснушки стали не видны.
В паре метров от Нины разговаривали две пары. Одна из женщин показалась ей отдаленно знакомой. Точно! Ида Черненко, знаменитая дрессировщица. В жизни она выглядела значительно старше, чем на афишах. Вторая женщина была моложе: высокая грудь, длинные рыжеватые волосы, рука лежит на бедре с тайным умыслом подчеркнуть изящество талии. На безымянном пальце правой руки – сверкающее кольцо, вокруг шеи – янтарные бусы. Стоявший рядом с ней мужчина отличался от большинства присутствующих – гораздо моложе по возрасту, высокий и худой, а не низенький и толстый, как другие. Он совсем не походил на москвича. Мужчина, насколько Нина могла судить, рассказывал что-то смешное. С губ Иды Черненко и второго мужчины не сходила улыбка, глаза их искрились. На груди у дрессировщицы была огромная брошь, и, когда Ида расхохоталась, брошь заходила ходуном, словно маленький сердитый зверек.
– Перестань, прошу тебя, – попросил мужчина, щеки которого раскраснелись то ли от выпитого, то ли от смеха, – или я сейчас умру!
Молодая женщина лишь чуть заметно улыбалась остротам своего спутника. Красивый мужчина, вполне возможно, мог оказаться ее мужем. Квадратная челюсть, римский нос, роскошная шевелюра каштановых волос. Мешковатый костюм скрывал его худобу. Вряд ли он был на войне. Те, кто воевал, не выглядят такими здоровыми и довольными жизнью.
Мужчина заметил Нинин взгляд и широко улыбнулся. Он уже открыл было рот, но…
– Хорошо, что вы не ушли!
Лида Маркова, директор Государственного архива литературы и искусства, смотрела на Нину. Высокая грузная женщина с гортанным голосом и неухоженными волосами, в ушах серьги из стекляруса. Лида любила балет и искала общества начинающих балерин, которые еще не утратили юношеского задора.
– Как вы сегодня прекрасно танцевали!
– Спасибо, – поблагодарила Нина, глядя мимо Лиды на мужчину.
– Мне так нравится, как вы танцуете в «Коппелии». Вы прямо-таки светитесь изнутри.
Нина танцевала партию Молящейся, хотя втайне надеялась, что настанет день, когда она станет Сванильдой.
– Должна признаться, «Коппелия» – мой любимый балет. Я люблю, когда все хорошо заканчивается. Конечно, это несколько поверхностный подход к искусству, но я уверена: оптимизм сейчас просто необходим.
– Вы правы, – улыбнулась Нина и посмотрела туда, где еще секунду назад стоял худой мужчина, но тот исчез.
Сердце Нины тоскливо сжалось.
– Весь балет пронизан оптимизмом. Даже скрипка в конце радовалась.
От Лиды шел тот же тяжелый аромат, что и от жены заместителя министра иностранных дел. Какая-то парфюмерная композиция из фруктов и засушенных цветов. В этом запахе было что-то неуловимо знакомое.
– Ой! – воскликнула Лида Маркова. – Меня зовет муж.
Она кивнула ему, и горжетка, обвивающая ее шею, кивнула вместе с хозяйкой. Нина заметила, что местами мех свалялся.
Что напоминал ей этот запах? Вонь дохлого грызуна.
Обескураженная Нина опустила глаза, поглаживая мех позаимствованной ею горжетки.
– Пора идти, – прошептала Лида.
– Уже? – удивилась балерина.
Она еще не доела десерт. Быстро налив себе кофе, Нина в спешке отхлебнула его.
– Всего хорошего, – сказала Лида и поспешила к мужу.
Прихлебывая кофе, Нина наблюдала за тем, как партийные ответработники, словно по команде, направились к выходу. Мужчины со следами щетины на подбородке и в костюмах от московской швейной фабрики «Красная швея». За ними спешили их отвратительно пахнущие жены. Как в «Золушке», когда часы пробили двенадцать раз. У кофе был привкус цикория.
Рядом с Ниной женщина отдавала отрывистые приказания узкоглазой официантке. А вдруг это ее дом, а не министра иностранных дел? А если все это бутафория подобно великолепным декорациям Большого театра? Спектакль окончен, и зрителей выпроваживают из зала. Нина заметила, что висящие на окнах шторы довольно ветхие и в просвете между ними видны трещины на оконном стекле.
– Нет! – прошипела женщина сбитой с толку официантке.
Полина под руку с Аркадием Ловнием медленно двигались к выходу. Возможно, высокий мужчина и его красавица спутница направляются туда же. Нина торопливо намазала хлеб маслом и с жадностью съела. На ее тарелке осталась недоеденная лососина и кусочки осетрины, в вазочке из-под десерта растеклась розоватая лужица. На большом деревянном подносе высилась гора мандаринов. Нина взяла один. Он легко скользнул в ее ладонь – гладкий, прохладный, оранжевый. Ничего настолько яркого зимой не увидишь. Разве что пасторальные костюмы из «Щелкунчика». Ей вдруг вспомнилась мама, изо дня в день питающаяся кислыми щами и черным хлебом, и ее авоська с подпорченными овощами. Оглядевшись, Нина открыла сумочку и бросила туда мандарин. Взяв с подноса второй, она начала снимать с него кожицу. В воздухе поплыл сладковатый аромат. Поднеся мандарин к лицу, Нина вдохнула полной грудью.
– Хорошо очищает организм.
Рядом с ней стоял высокий красавец. Нинино сердце учащенно забилось. Что он успел увидеть? Девушка с кажущимся спокойствием продолжала очищать мандарин, потом протянула кожуру незнакомцу.
– Сожмите.
Мужчина осторожно взял шкурку мандарина, словно она была сделана из золота, поднес к лицу и зажмурился. Ноздри его чуть раздулись, губы сложились в улыбку. Нина подумала, что так, должно быть, он выглядит, когда спит и видит приятные сны. Ощущение причастности к чему-то интимному смутило ее. А если он заметил, как она спрятала мандарин? Нина опустила глаза.
– Возьмите, – протягивая мужчине половинку мандарина, сказала она.
Они ели молча. Сладкий сок пощипывал Нинин язык. Во рту разлилось немыслимое блаженство, а в голову закралась беспокойная мысль: «А где та красивая женщина?»
Съев последнюю дольку, мужчина улыбнулся так, словно они вместе участвовали в какой-то шалости. Улыбка была безмятежной, почти мальчишеской. Взрослые так не улыбаются. Казалось, беды и голод никогда не касались этого человека. Даже небольшая неровность зубов не портила общее впечатление от его красоты, а Нина находила в этом определенный шарм.
Набравшись храбрости, она тихонько спросила:
– Почему все расходятся?
Незнакомец едва сдержал смех.
– Вы, похоже, новичок на таких мероприятиях? – Понизив голос, он добавил: – Так заведено: приход обязателен, затем все напиваются по полной, а после десерта расходятся.
Откровенность мужчины придала Нине храбрости.
– А как же голландские гости…
– Вы и сами знаете, что дружелюбие по отношению к иностранцам чревато…
У мужчины был такой вид, словно он только что выдал остроумнейшую фразу.
– А-а, Виктор Алексеевич, вот вы где!
К ним подошел Владимир Фролов из политпросвета. Нина часто видела его в театре. Невысокий мужчина с мужественным, всегда улыбающимся лицом. Разделенные пробором волосы. Седина на висках.
– Мои поздравления! А-а, Бабочка, и вы здесь! Добрый вечер! Как замечательно, что вы еще не ушли! – Фролов взял ее руку, которая пахла мандарином, и поцеловал.
– Полностью с вами согласен, – сказал Виктор.
– Вы знаете, что последний сборник нашего общего друга, – обратился Фролов к Нине, – удостоился наивысших похвал?
Нина постеснялась спросить, что за сборник, ведь ее собеседник, наверное, думал, что она в курсе дела.
– Замечательные отзывы! – гнул свое Фролов. – Я обязательно его прочту. Нина, попомните мое слово, перед нами поэт огромнейшего таланта.
Девушка сказала первое, что пришло ей в голову:
– Вы не похожи на поэта.
У Виктора удивленно поднялись брови.
– А каким должен быть поэт?
– Мечтательным, – брякнула Нина.
Мужчины рассмеялись.
– Я имела в виду, не от мира сего.
– Это уж скорее вы, балерины, не от мира сего. Что скажите, Виктор? Разве я не прав?
Поэт кивнул.
– Вы плывете по жизни на звездном плоту.
– Вот видите! – смешно выпучив глаза, сказал Фролов. – Он у нас настоящий поэт.
– Просто он умеет обращаться со словами, – ответила Нина.
– Или слова умеют обращаться со мной, – возразил Виктор. – Иногда они не дают мне спать.
– Поздравляю вас с выходом нового сборника.
– Спасибо. Я подарю вам один экземпляр.
– Боюсь, у меня почти не остается времени на чтение, – сказала Нина и, не желая показаться грубой, пояснила: – В детстве я любила читать, но сейчас мне едва хватает времени на конспектирование лекций по марксизму-ленинизму.
– Мы это исправим, – пообещал Виктор.
Фролов явно нервничал из-за того, что выпал из общего разговора.
– Виктор более чем поэт! – заявил он. – У него не только тонкий вкус, но и острый глаз. Как быстро он сумел отыскать самую красивую здесь девушку! Я запрещаю вам монополизировать ее. Пойдемте со мной. Я прокачу вас по заснеженной Москве.
Фролов увлек их от буфетной стойки к небольшой компании людей. Нина чувствовала себя неуверенно в окружении незнакомых и малознакомых лиц. Здесь были оперная певица и розовощекий ответработник из Центрального комитета Всесоюзного объединения профсоюзов. Его жена казалась прибывшей сюда из прошлого. Ее платье было оторочено черным кружевом, а в руке она сжимала золотой лорнет. Рядом с ответработником стоял низенький полноватый мужчина с усами соломенного цвета, явно навеселе. Нина узнала в нем одного из известных актеров, играющего во МХАТе характерные роли. Все обменивались приветствиями и переговаривались, и Нина с необыкновенной ясностью осознала, что впервые в жизни очутилась в обществе избранных, которые не являлись членами какой-то отдельной организации. Сама эта кажущаяся бессистемность и являлась определяющим признаком избранности.
– Да… да… Одевайтесь и пойдем, – сказал Фролов и, вытащив ключи из кармана, позвенел ими.
Нина оделась, взяла свои вещи и присоединилась к компании, которая уже вышла из дома. Улица была белым-бела. Снег продолжал падать, но теперь он стал мельче, превратившись в искрящуюся пыль.
– Ой! – поскользнувшись, вскрикнула Нина.
И была разочарована, когда ее поддержал не Виктор, а актер-коротышка.
– Вы легкая, словно перышко, – дыша перегаром, сказал он.
– Вот мы и добрались!
Лицо Фролова светилось гордостью. Перед ними стояла засыпанная снегом большая черная «Победа». Мужчины смели снег, и машина предстала перед ними во всей красе – округлая и поблескивающая в лунном свете.
Открыв заднюю дверцу, Фролов скомандовал:
– Прошу, устраивайтесь!
В машине пахло табаком. Нина боялась, что Виктор сядет на переднее сиденье, но он примостился рядом с ней. Костюм ворохом упал ей под ноги, и Нина представила, как завтра будет ругаться костюмерша. По другую руку Виктора сели ответработник с женой. Словно случайно рука Виктора легла Нине на плечи, и она почувствовала смущение. Как правило, мужчины в общественных местах не осмеливались на большее, чем взять женщину под руку. Лицо Виктора осталось невозмутимо спокойным. С таким выражением лица он мог бы преспокойнейшим образом опереться на спинку стула. Нина решила вести себя так, словно ничего не случилось.
В машине было холодно. Изо рта шел пар. Фролов повернул ключ в замке зажигания и попытался завести мотор. Наконец тот взревел, и машина, резко тронувшись с места, понеслась по дороге. Хотя улицы и тротуары совсем недавно очищали от снега, все снова было покрыто белым ковром. Фролов ехал к центру города. Нину легонько покачивало от двери к сидящему рядом Виктору. Пассажиры то восхищались красотой ночи, то ругали слишком быструю езду Фролова.
Выглянув в окно, Нина подумала, что в первый раз видит Москву такой красивой. Большую часть года город утопал в грязи или пыли, а сегодня снегопад укрыл все искрящимся в лунном свете покрывалом.
– Москва по-настоящему красива только заснеженная, – едва слышно сказала она, так что ее услышал один Виктор.
– С женщинами все наоборот, – пошутил он.
Он говорил тихо, почти шепотом. Его дыхание согревало ей ухо.
– Наш город выглядит лучше, когда все в нем прикрыто, а женщина – наоборот.
Нина поняла намек и внутренне напряглась. Повинуясь инстинкту, она сняла с плеч горжетку и положила ее на колени. Потом, боясь, что Виктор следит за ее реакцией, напустила на лицо скучающее выражение.
Виктор шевельнул рукой, и его пальцы нежно прикоснулись к ее шее. Нину бросило в жар.
– Нет ничего приятнее, чем вести автомобиль по свежевыпавшему снегу, – вещал с водительского сиденья Фролов.
Нина хотела посмотреть на Виктора, но не решалась повернуть голову. Боковым зрением она видела, что мужчина смотрит вперед, словно не замечая ее.
Фролов и компания над чем-то смеялись. Нина видела, что «Победа» выехала на Арбат. Мимо проплывали кинотеатры, книжные и комиссионные магазины. Транспаранты с лозунгом «Преодолеем и победим» развевались на ветру. Было поздно, и по улицам слонялись только переодетые в штатское хмурые милиционеры. В окнах виднелись украшенные «дождиком» и мишурой новогодние елки. Мигающие разноцветные лампочки иллюминации делали улицу похожей на сказку. Из уличных громкоговорителей приглушенно звучали новогодние песни.
Пьяный актер на переднем сиденье мурлыкал под нос слова не знакомой Нине песни. Она не могла позволить себе выпить лишнего. А Виктор? Если он пьян, то понятна причина его поведения, понятно, почему он так храбро обнял ее. Пальцы его нежно поглаживали ее шею. А как же «фигуристая» женщина, с которой он был?
На переднем сиденье актер запел громче. Потом затянул «Славься, товарищ Сталин» – песню, сочиненную в конце войны. Нетрезвый, дрожащий голос исполнителя придавал ей несколько комическое звучание. На душе Нины стало неспокойно.
– Я бы предпочел послушать нашу оперную подругу, – многозначительно кашлянув, сказал сидевший рядом с Виктором ответработник.
Актер продолжал петь.
– Зеленый змей всему виной, – пошутил, желая приободрить товарищей, Фролов.
Должно быть, актер почувствовал неладное, потому что внезапно переключился на народную песню, а потом и вовсе замолчал.
Снова повалил настоящий снег. «Победа» стрелой мчалась по заснеженным улицам, но Нина больше не чувствовала беспокойства из-за скорости и близости этого красивого мужчины, чьи пальцы ласкали ее шею. Как ни странно, но присутствие этих незнакомых людей, набившихся в автомобиль, словно сельди в бочку, наполняло ее душу абсолютным покоем. Ей было тепло и уютно. За окнами серебрился снег. Происходящее казалось Нине чем-то из области фантастики.
Автомобиль миновал освещенную прожекторами Красную площадь – огромную и безлюдную, проехал мимо бедолаг-солдат, застывших на морозе по стойке смирно, мимо великолепных деревьев, посаженных вдоль кремлевской стены, мимо мавзолея Ленина. «Победа» сбавила скорость.
– Снег усиливается, – заметила сидящая впереди женщина – Посмотрите, как валит!
Но Нина, повернув голову, смотрела на южную часть площади, где вздымались золоченые купола храма Василия Блаженного, похожие на выставленные в витрине кондитерского магазина леденцы. Весь город пребывал в запустении, но собор являл собой потрясающее зрелище.
– И нашлись же люди, что построили его! – с восхищением сказала она.
Ее восторг был подлинным. До этого Нина никогда не задумывалась над этим, но сейчас, видя издалека, сквозь хлопья падающего снега, эту красоту, вдруг осознала, что храм – дело рук человеческих.
Нина еще любовалась куполами, когда почувствовала, что рука Виктора отрывается от ее шеи и, мимоходом заправив ей за ухо выбившуюся прядь волос, ныряет под лежащий на ее коленях мех. Проскользнув под пальто, его рука слегка надавила на ткань платья, пытаясь прижаться к ее ноге. Его ладонь вдавливалась в ее тело. Нина учащенно дышала, но ничего не сказала.
Машину занесло вправо, и Фролов вскрикнул от восторга. Семейная пара по соседству испуганно засмеялась. «Победу» повело из стороны в сторону. Встревоженная глубиной ранее неведомого чувства, Нина зажмурилась и прижалась лбом к плечу Виктора.
– Ага! – выкрикнул Фролов. – Видели, на что способна моя машина?
Женщины, за исключением Нины, взвизгнули, а она судорожно сглотнула. Пьяный актер спереди запротестовал, жалуясь на недомогание.
– С меня хватит, – услышала Нина его голос.
– Хорошо, – согласился Фролов. – Я поеду медленнее.
Нина прикрыла глаза, отдаваясь новому чувству. Сидящая по другую сторону Виктора супружеская пара обсуждала поданный сегодня десерт. Пьяный мужчина спереди жаловался на судьбу. Бедра Нины напряглись, шея, казалось, окаменела. Она боялась того, что происходит с ней. Волна удовольствия затопила ее. Повинуясь порыву, Нина сжала свободную руку Виктора. Машину трясло на ухабах, и она всеми силами старалась держаться прямо и вести себя естественно, словно ничего не происходит.
Когда машина остановилась, чтобы пьяный актер мог выйти, Нина выпустила руку Виктора. Вторая его рука по-прежнему лежала на ее бедре. Пульс Нины постепенно замедлился. Фролов притормозил возле дома супружеской пары. Затем настала очередь оперной певицы. К этому времени биение сердца Нины пришло в норму.
– А вы, Бабочка, где живете? – спросил Фролов, снова выезжая из подворотни на улицу. – Куда вас подвезти?
Нина не назвала адрес, а попросила довезти ее до ближайшей большой улицы, откуда до дома было совсем недалеко. Рука Виктора проворно выскользнула из-под ее пальто. Нина выпрямилась и поправила прическу.
– Приехали! – притормаживая, радостно выкрикнул Фролов.
Нина снова накинула горжетку на плечи. Ей не хотелось расставаться с Виктором, о существовании которого она еще утром не знала. Прежде она никогда не испытывала подобных чувств и наслаждения от мужских прикосновений. Ее сердце никогда прежде так не билось.
– Спокойной ночи! – попрощалась она.
Фролов вышел из машины, желая ей помочь.
– Спокойной ночи! – взяв Нину за руку, сказал Виктор.
Она не нашлась что ответить. Сердце ее снова бешено забилось. Виктор повернул ее руку ладонью кверху и поцеловал. Фролов открыл дверцу автомобиля. Нина высвободила руку, взяла сумку и валявшийся под ногами костюм. Ей наверняка влетит от старшей костюмерши.
К Нине наконец вернулся дар речи.
– Спасибо, – поблагодарила она Фролова и направилась к дому, у подъезда которого стоял часовой.
«Победа» уехала, и Нина остановилась. Прикоснулась рукой к горжетке. Похоже, мех немного примялся.
Было около пяти часов утра. Старухи-дворничихи в ватниках и валенках соскребали совковыми лопатами с тротуаров снег, а лед под ним кололи тяжелыми штыковыми лопатами. Они даже не взглянули на Нину, когда та проходила мимо. Девушка свернула в утопающий в снежных сугробах узкий переулок. В некоторых окнах горел свет. Когда столько людей живет в одном доме, свет в окнах горит в любое время.
Оглянувшись через плечо, Нина посмотрела на серебрящуюся снегом улицу. Свет фонарей и кружащиеся в воздухе снежинки. Чистота и свежесть. Звук колющих лед лопат.
«Мой город красив зимой. Все уродство скрыто выпавшим снегом», – подумала Нина.
Лот № 20
Бусы из жемчуга южных морей. Состоят из 29 розово-белых жемчужин, варьирующихся в размере от 10,28 до 14,1 мм. Белое золото, проба – 18 каратов. Искусственный бриллиант. Длина – 18 5/8дюйма. $ 30.000—35.000.
Глава четвертая
Янтарь – один из немногих органических полудрагоценных минералов, чью форму определяет не рука человека, а природа. Это насыщенная кислородом, окаменевшая сосновая смола, часто содержащая в себе остатки биологического происхождения. В Литве его называют «gintras», что переводится как «защита». Считалось, что янтарь уберегает от злых сил. Еще в середине девятнадцатого столетия европейцы носили янтарные амулеты с заключенными в них окаменевшими насекомыми или частицами растительного мира.
Устроившись на диване, в уголке, поближе к старой шипящей батарее, Дрю записала слово «амулет» в блокнот и дважды подчеркнула. Мысль, что обыкновенная бусинка может защитить от жизненных бед, позабавила ее. Хотя Дрю не считала себя суеверным человеком, ее отношение к гранатовому перстеньку граничило с фетишизмом. Она снимала его, собираясь ложиться спать, готовить или стирать, но никогда не выходила из дома без перстенька. Случалось так, что, выходя из квартиры, Дрю вдруг понимала, что забыла надеть перстень, и возвращалась, даже если опаздывала. За время ношения перстенька ничего особенного в ее жизни не случилось, но мир полон неожиданностей, не зависящих от воли человека. Гранатовый перстенек на пальце служил Дрю хоть и малым, но утешением.
Дрю села поудобнее и отпила из небольшого бокала, на дюйм заполненного бурбоном. Цвет кукурузного виски необычайно гармонировал с цветом янтарного кулона. Правда, заключенная в смоле «диковинка» вносила в эту гармонию определенный диссонанс. Размышляя о браслете и серьгах Нины Ревской, Дрю пришла к выводу, что первоначальный ювелирный набор мог включать в себя и другие украшения. Если повезет, она сможет разыскать их и получить ответы на все свои вопросы. Надо только собрать как можно больше информации и не пренебрегать мелочами. Даже ничтожнейший след может привести к цели.
Иногда его называют литовским золотом. Богатые месторождения янтаря находятся в Прибалтике, на юге Финляндии и Швеции, а также на востоке и севере от польского города Гданьска. Также он встречается в лесистых местностях Дании, Норвегии и Англии. Янтарь добывают промышленным путем: экскаваторы и драги извлекают глауконитовый песок из карьеров, а затем в моечных установках с помощью водяного пара янтарные камешки отделяют от песка и вручную полируют о медленно вращающиеся точильные камни. В Украине янтарь находят в болотистых лесах на границе Волыни и Полесья. Все богатство цветовой гаммы украинского янтаря можно увидеть в отреставрированной «янтарной комнате» в Екатерининском дворце Царского Села.
Дрю нравился скрип графитного стержня по бумаге и вибрирующая отдача в руке. Она постоянно пользовалась одним и тем же старым цанговым карандашом, который чудесным образом никогда не терялся. Звук, издаваемый им, успокаивал, утешал, заверял в стабильности мироздания.
Из всех мест, где встречается янтарь, самым богатым является Калининградская область России. Волны Балтийского моря гонят янтарь из глубин океана к берегу и во время отлива сборщики янтаря с помощью сетей и граблей вытаскивают на берег окаменелости, покрытые илистыми отложениями и водорослями.
В памяти Дрю запечатлелись гладкие капельки янтаря, оплетенные крошечными золотыми листьями винограда. Как необычно! Удивительное сочетание – тонкая работа человеческих рук и восхитительные бусинки, созданные природой. Дрю интересовало, кто заказал ювелиру такой дизайн украшения или эта идея зародилась в голове самого мастера. Она представляла себе запряженные лошадьми сани, пробирающиеся через заснеженные поля к далекой помещичьей усадьбе, мужчин в лохматых шапках, надвинутых на уши, женщин, прячущих руки в меховых муфтах. Заинтересовавшись драгоценностями Нины Ревской, Дрю начала читать завалявшийся у нее сборник рассказов Чехова. На обложке – нарисованный пером пейзаж, мелкий шрифт густо сгрудился на пожелтевших от времени страницах. Рассказы были написаны в другое, далекое от современности время, но Дрю казалось, что она прекрасно понимает мотивы, двигавшие сбитыми с толку учителями и с неохотой согласившимися на помолвку дочерьми, пожилыми вдовцами и бедными поденщиками, чьей главной бедой было родиться человеком, а значит, влюбляться и терять интерес к любимой, стареть или умирать молодым. Каждый вечер перед сном она читала один, иногда два рассказа и чувствовала себя сопричастной этим людям, сопереживающей их трагедиям и драмам. Иногда, засыпая, она видела своего русского дедушку: изборожденное морщинами лицо, косматые брови, горькая улыбка и большая меховая шапка на голове. На самом деле Дрю никогда не видела его фотографии. У бабушки когда-то была одна, но Рита потеряла ее, когда эмигрировали в США.
Имея высокую концентрацию бутандикислоты, прибалтийский янтарь отличается по своему химическому составу от янтаря, добытого в других местах. Только что извлеченный из моря янтарь обладает желтым оттенком, но после столетий окисления на воздухе темнеет и становится красноватым. Обилие окаменевших насекомых в прибалтийском янтаре доказывает, что в прошлом эти места представляли собой заболоченные леса. Встречающиеся окаменелости бабочек наводят на мысль о существовании в сосновых лесах поросших травой полян.
Бабочки… Дрю подумала, что Нине Ревской подошел бы янтарь с окаменевшей внутри бабочкой или, по крайней мере, с мотыльком. Если бы украшения покупали специально для нее, то янтарь с бабочкой был бы очень даже уместен. Но во всех трех украшениях ничего подобного не было.
Открытыми оставалось много вопросов. Насколько трудно было найти янтарь с бабочкой для подарка любимому человеку? Если такой янтарь все же отыскался, мог ли человек позволить себе купить его? До революции существовали богатые люди, которые наверняка могли это сделать, но в советской России… А где вообще были куплены эти украшения? Откуда Григорий Солодин взял кулон? Почему он так печется о своей конфиденциальности? Чувствуя себя все больше и больше заинтригованной, Дрю постаралась успокоиться и собраться с мыслями, но не смогла. Она думала о том, как жила Нина Ревская в России. Знаменитая и уважаемая балерина. У нее вряд ли были веские причины бежать из страны, за исключением того, что всем в Советском Союзе жилось несладко. Ревская не могла не замечать ужасов, творившихся вокруг нее. С ее мужем, в конце концов, тоже расправились. Впрочем, Дрю не была уверена, что точно знает очередность событий. Возможно, после ареста мужа Нина догадывалась, что нечто страшное должно скоро случиться и с ней, и уехала, желая избежать репрессий. А может, именно ее бегство стало причиной ареста Виктора Ельсина?
Нина Ревская словно бросилась с обрыва в омут. Вполне возможно, ее поступок был продиктован не столько осознанным выбором, сколько отчаянием. Отчаяние, считала Дрю, является движущей силой многих смелых поступков. По сравнению с историей жизни Нины Ревской ее собственная драма казалась просто смешной. Выйдя замуж слишком рано, Дрю спутала дружбу с романтической любовью и вела жизнь, которая являлась скорее свадебным подарком, чем сознательным выбором.
Дрю отхлебнула из бокала и взглянула на часы. Через час она встречается со Стефаном около маленького кинотеатра в Сомервилле. Он был одним из ее немногих друзей. Болезненный период, когда Стефан неоднократно и без взаимности пытался добиться от нее большего, чем просто дружба, остался в прошлом. Дрю смогла объяснить ему, что для серьезных отношений она еще не готова и чувства, испытываемого ею к Стефану, для второй попытки недостаточно.
Зазвонил телефон. Дрю вздрогнула. Сначала она хотела не брать трубку, но потом подумала, что это может быть Стефан.
Оказалось, что мама. Сердце Дрю тоскливо сжалось.
– Как дела? – поинтересовалась мама.
С каждым прожитым годом мамин голос становился все более нерешительным. Дрю понимала, что мама хочет ей только добра, беспокоясь из-за низкооплачиваемой работы и упорного нежелания дочери снова выходить замуж, но не считала ее тревогу оправданной. Получение Дрю должности младшего компаньона фирмы несколько сгладило остроту проблемы.
Чувствуя облегчение оттого, что есть о чем поговорить с мамой, Дрю намеревалась рассказать ей о драгоценностях Нины Ревской, но мама вдруг спросила:
– Куда ты ее подевала?
Дрю глубоко вздохнула, напоминая себе, что постороннему человеку их взаимоотношения могут показаться чудными, даже забавными. Мать спрашивала о большом снимке дочери, сделанном профессиональным фотографом девять лет назад в день свадьбы Эрика и Дрю.
– Ты такая красивая на этом фото! – сказала ей однажды мама.
Со времени развода прошло уже больше года. Дрю и не знала, что ее фотография в свадебном платье еще стоит на книжной полке в гостиной, обрамленная массивной «хрустальной» рамкой, подаренной отцу фирмой на Рождество. Небо позади двадцатитрехлетней Дрю отличалось совершенной голубизной веджвудского фарфора. Она казалась даже моложе своих лет – гладкая, без единой морщинки кожа, ярко освещенная солнцем. Когда мама смотрела на фотографию, ее лицо светилось радостью. Однажды Дрю настоятельно попросила маму спрятать снимок подальше, но безрезультатно.
Смешно, как одни люди могут привязываться к вещам, которые другие вообще ни во что не ставят. Дрю не могла постигнуть одержимости матери этой фотографией. Ей самой с трудом удавалось спокойно смотреть на снимок и вспоминать испытываемое тогда умиротворение, нарезанные куски свадебного торта и двух свидетелей, выбранных из числа друзей. Даже у ее бабушки Риты не было настоящей свадьбы, не говоря уже о том, что со своим первым мужем, дедушкой Дрю, она так официально и не обвенчалась.
В прошлое Рождество Дрю набралась решимости положить край маминой мании. В ее поступке не было ничего преднамеренного. Просто тяжелая грозовая туча вины, омрачавшая ее существование последние годы, развеялась. Дрю вынула фотографию из рамки и, не решившись выбросить, спрятала ее в одном из выдвижных ящиков в своей старой комнате. Заодно она решила избавиться от «хрустальной» рамки и спрятала ее там же.
– Ты заметила?
– Я обиделась, Дрю. Ты ведь знаешь, как мне нравится эта фотография!
– Ты любишь девушку с фотографии больше меня.
Только высказав свое обвинение вслух, она с полной очевидностью осознала, что права.
– Какая чушь! А что ты скажешь о своих детских фотографиях? Я их тоже поставила.
На книжной полке стояли два детских снимка Дрю рядом с фотографией ее родителей в Лионе.
– Мои детские фотографии просто милые, а та, в белом платье…
– Мне нравится эта фотография, потому что ты на ней такая счастливая!
– Это ты была тогда счастлива, потому что думала, что можешь мною гордиться.
