Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)
Если бы в этом был хоть какой-то смысл, Дрю постаралась бы объяснить маме, что чувствует себя потерянной и скорбит не столько о загубленной любви, сколько о способности полюбить вновь. Ей жаль бывшего мужа, и даже по отношению к его родителям она продолжает испытывать самые добрые чувства.
Но вместо этого Дрю только сказала:
– Прошу тебя, перестань.
Мама секунду помолчала, а потом притворно смущенным тоном заявила:
– Послушай, Дрю… Если бы я раньше знала твое отношение к этой фотографии… ну, я бы никогда не поставила ее там.
Типичная мамина уловка: создать впечатление, что дочь сама создала проблему, которая выеденного яйца не стоит.
– Мне уже надо убегать, – утомившись, сказала Дрю.
Ей многое хотелось сказать матери, но она прекрасно знала, как искусно та умеет навязывать свои взгляды другим. Последний раз, когда Дрю дала слабину и пошла на поводу у ее желаний, окончился скандалом с бывшим мужем и переживаниями родителями.
– Я встречаюсь с другом.
Повесив трубку, Дрю решила выбросить разговор из головы. В конце концов, это пустяки, и если она сможет воспринимать свой неудавшийся брак именно так, то вскоре все забудется.
Первое детское воспоминание Григория было связано с зимой.
Воскресенье. Он с родителями идет по Красной площади. Накануне был сильный снегопад, и все замело снегом. Площадь кажется огромной и безмолвной. Переход разрешен только в одном месте, и издалека фигуры людей похожи на маленькие точки, медленно движущиеся по глубокому белому снегу. Григорию три года. Заинтригованный, он с удивлением смотрит на малюсеньких людей, но мама торопит его. Надо идти, чтобы не замерзнуть. Он слышит карканье пролетающих над их головами птиц и поднимает глаза. Небо кажется белым, а на его фоне – черные птичьи силуэты. Один из них ныряет вниз.
– Смотри, птичка.
– Это ворон, – говорит мама.
– Ворон, – повторяет он.
Но Федор, как всегда, поправляет их:
– Нет, это ворона. Вороны серее.
– Ворона, – повторяет за ним Григорий.
Карканье в белесом небе.
– Ворона.
Маленькие, словно точки, люди идут гуськом по огромной заснеженной площади. Не ворон, а ворона. Серее. Маленькое отличие, определяющее разницу между двумя видами.
Шагая по плохо очищенному от снега тротуару Сент-Мэрис-стрит, Григорий размышлял над тем, что его будущее призвание начало зарождаться именно в тот день на заснеженной площади: внимание к мельчайшим нюансам языка и их передаче на письме, к оттенкам слов и значений, к отличию, порожденному одной лишь буквой. Варьирование звукового и смыслового значений. Одно слово, являющееся составной частью другого. Даже сейчас Григорий записывал маленькие «сюрпризы» английского языка: слово «intimates» [10]10
Близкие друзья ( англ.).
[Закрыть]содержит в себе «inmates» [11]11
Заключенные ( англ).
[Закрыть], a «friend» [12]12
Друг ( англ.).
[Закрыть]– «fiend» [13]13
Злодей ( англ.).
[Закрыть]. Эта особенность мировосприятия зародилась в Норвегии и развилась во Франции. Учась в лицее, Григорий к своему глубочайшему удивлению обнаружил, что его лингвистические таланты намного превосходят способности к математике и другим точным наукам. Несмотря на часы, проведенные за зубрежкой и подготовкой домашних заданий, он так и не преуспел. Когда Григорий провалил экзамен, преподаватель физики изумленно воскликнул: «Но ведь ваши родители ученые!» Должно быть, он слишком большое значение придавал происхождению.
Григорий сгорбился, словно под тяжестью воспоминаний, и втянул шею в плечи в безуспешной попытке согреть замерзшие уши. И снова нахлынули воспоминания: чуть приоткрытая стеклянная дверь, суставы пальцев узловатые, словно у старухи. Женщина придерживала дверь, как будто закрываясь щитом. Холодная непреклонность ее голоса: «Я не тот человек, который вам нужен».
С невероятным облегчением Григорий нырнул в освещенный неоновым светом «Данкин Донатс».
Золтан сидел сгорбившись в неком подобии отгороженной от остального зала кабинки, возле окна. Григорий видел его затылок, немытые, редкие волосы, листы бумаги, разбросанные по столу. Он присел напротив на твердое сиденье скамейки, стянул с рук перчатки и кашлянул.
– А-а, это ты! – словно удивившись, сказал, оторвавшись от работы, Золтан.
– Я всегда пунктуален, ты же знаешь, – заявил Григорий.
Сегодня по телефону Золтан попросил его о встрече:
– Я нашел новое кафе. Здесь куда лучше. Это на Сент-Мэрис-стрит, напротив стоянки такси. Там еще розово-оранжевая неоновая вывеска.
Золтан, должно быть, провел здесь все утро рядом со служащими фирм, владельцами магазинов и строителями. Люди постоянно входили и выходили, работал телевизор на стене, слонялись бездомные нищенки, громко разговаривали на португальском рабочие. Григорий сбросил пальто, но шляпу и шарф снимать не стал. В помещении было довольно прохладно.
– Минуту назад одна женщина сказала: «Согреться – трудная работа». Каково? Мой акцент, конечно, ужасен, но поэзию расслышать в этих словах нетрудно. Согреться – трудная работа.
Золтан записал фразу в свой блокнот. Григорий не смог сдержать улыбки. Его друг не только находит кафе там, где другие видят закусочные, но и способен расслышать поэзию в будничной речи.
Как будто прочтя его мысли, Золтан, словно оправдываясь, заявил:
– Здесь яркий свет. Куда лучше, чем в том затрапезном университетском кафе. – Он деланно передернул плечами. – Вся эта умертвляющая атмосфера пустой псевдонаучной болтовни… Столько суетящихся вокруг эго… Раньше я и не догадывался, как они давят на меня!
Правда заключалась в том, что Золтана вчера спровадили из университетского кафе. Об этом Григорий узнал от преподавателей испанского языка. Последнее время у его друга был очередной прилив вдохновения, что объясняет недельное отсутствие от него новостей. Золтан днями напролет сидел на своем любимом месте у окна. Новый управляющий кафе, должно быть, решил, что с него довольно, и попросил поэта больше так не делать.
Золтан отхлебнул кофе из пластикового стаканчика.
– Отменный кофе. Григорий, попробуй.
– Спасибо, но у меня мало времени. Ты говорил, что у тебя важный разговор.
– Да, очень важный. Учитывая нашу дружбу, я бы хотел попросить тебя стать моим литературным душеприказчиком.
Григорий не ожидал подобного поворота событий.
– Тадеус Веллер согласился, ты знаешь, он хороший парень, но недавно я узнал, что он умер.
– Сожалею.
Для Григория это было новостью.
– Трагично, правда? Ему не исполнилось еще и шестидесяти. Тадеусу не суждено было написать великий роман, замысел которого он вынашивал все эти годы. Многие пренебрежительно называли Тадеуса «пивным брюхом», но, узнав о его смерти, я задумался: «Кто еще из моих знакомых по-настоящему понимает меня и при этом не является моим конкурентом?» У нас, поэтов, непростые отношения друг с другом. Без зависти не обходится. Хотя ты и не поэт, но как переводчик глубоко и эмоционально воспринимаешь поэзию. Твои переводы дорогого стоят. К тому же мы обладаем похожей чувствительностью.
– Я польщен, – сказал Григорий. – Приятный сюрприз.
Обычно литературными душеприказчиками писателя становятся его дети или жена, но у Золтана никого не было. (Брак Григория и Кристины тоже оказался бездетным. Беременность жены никогда не продолжалась дольше двух месяцев.)
– Это большая честь для меня, но только объясни, что ты имел в виду, говоря «мы оба обладаем похожей чувствительностью».
Опершись локтями на стол, Золтан наклонился к нему.
– Ты похоронил прошлое глубоко внутри себя, так что большинство людей не видят его. Я был старше, когда бежал из своей страны, но груз родной культуры и истории всегда с нами. Или я не прав?
Григорий задумался о том, как эта страна, предоставляющая шанс каждому, пожелавшему начать все с нуля, в то же время каким-то загадочным образом лишает новоприбывших их значимости. Это случилось не только с Золтаном, но и с родителями Григория. В Норвегии и Франции такого не происходило. Америка умалила их самостоятельность и притупила остроту интеллекта. В стране, где превыше всего ценится храбрость, умственным способностям уготовано подчиненное положение.
Взглянув Золтану в глаза, Григорий почувствовал сильное, почти физическое желание рассказать обо всем, но лишь пробормотал:
– Сходная чувствительность… Понимаю…
– Нет необходимости соглашаться прямо сейчас, – поспешно сказал Золтан. – Не будем торопиться. Мое творческое наследие не очень обширно: сборники стихов, эссе и непереведенные работы. Я понимаю, что тебе понадобится помощь. Мои дневники написаны на английском, но я не уверен, что ты захочешь их читать. – Он указал на толстую общую тетрадь в выцветшей обложке. – Тринадцать томов. За последние годы моя память не стала лучше, но кое-что я все же припомнил.
– Есть что-нибудь грязное?
– Конечно, есть: государственные тайны, разбитые сердца… – улыбнулся Золтан. – Я с нетерпением жду твоего ответа, Григорий. Ты как никто подходишь на эту роль. Я восхищаюсь твоей работой. Тебе удалось оживить слова давно умершего поэта, причем оживить их на другом языке.
В голове Григория зазвучала строка из стихотворения Виктора Ельсина: «Иглой исколотая бархатистость ночи…»
– Я переводил для себя.
– Конечно! Лучшие переводы всегда делаются для собственного удовольствия.
«Лоскутной тенью на ковре игольном… – проносились в мозгу Григория обрывки фраз. – И солнечных охристых пятен танец».
– Если бы я не писал для себя, я бы не беспокоился, – продолжал Золтан.
Хотя первые два сборника его стихов были переведены на несколько языков, следующие находили читателя только среди земляков Золтана. Григорий предполагал, что в глубине души его друга задевает то, что самые зрелые и совершенные из его произведений так и остались написанными на красивом, но невероятно сложном языке, на языке, который многие иностранцы считают сродни лингвистической шутке.
– А чем еще можно объяснить то время, которое мы тратим на переводы? – согласился с ним Григорий.
Перевод стихов Виктора Ельсина доставлял ему большое удовольствие. Язык оригинала отличался простотой и образностью. Ему не приходилось брать на абордаж лингвистические загадки или зарываться с головой в лабиринт оттенков смысловых значений одного слова. Исключение составляли два последних стихотворения – «Ночное купание» и «Речной берег». Эти стихи Григорий рассматривал в качестве еще двух «улик», способных пролить свет на загадку его рождения наравне с номером журнала «Хэллоу», черно-белыми фотографиями, увенчанным советским гербом свидетельством о рождении, пачкой писем и янтарным кулоном.
Все эти «улики» Григорий перечислил в крайне уважительно написанном письме, которое он послал Нине Ревской много лет тому назад. Но что они могут доказать? На фотографиях запечатлены разные люди. Нет ни единого доказательства того, что эти фотографии когда-то принадлежали Нине Ревской. Из-за боязни НКВД письма написаны эзоповым языком, а вместо имен стоят инициалы или прозвища. Эти письма – единственные из «улик», которые он показывал постороннему человеку. Зря показывал.
Под тенью деревьев царит совершенство:
Ковер из листвы и теней…
Ему тогда исполнился двадцать один год, и он поступил в магистратуру. Свой реферат «Слезы сосен. Интерпретация стихотворений Виктора Ельсина „Ночное купание“ и „Речной берег“ посредством неопубликованных писем» он считал верхом совершенства.
Научным руководителем Григория был невысокий мужчина с большими ушами и монгольской фамилией, которую он впоследствии постарался забыть. С дрожью в руках молодой человек вручил профессору напечатанный на машинке реферат.
– Спасибо, – даже не взглянув на титульную страницу, сказал Большие Уши. – Я сообщу вам свое мнение.
Григорию показалось, что пришлось ждать целую вечность, хотя на самом деле прошла только неделя, как раздался долгожданный звонок. Большие Уши хотел лишь увидеть письмо, которое цитировал Григорий.
– Это важно.
– Я покажу вам его, – с готовностью согласился обрадованный и одновременно встревоженный Григорий.
Он вручил профессору фотокопию написанного от руки письма. Большие Уши долго его читал, а потом сказал:
– Как интересно!
Стоя рядом с профессором, Григорий пробежал глазами первый абзац.
Дорогая! Извини меня. Ты можешь не верить, когда я говорю о своей любви к тебе, но я уверен, что в глубине души ты понимаешь, что я говорю правду. Ты знаешь, что такое наваждение. Огромная сеть, из которой невозможно освободиться. Вспомни солнце, отражающееся в озере, и нас, прячущихся от дождя под деревом. Я помню аромат хвои. В тот день она пахла зимой и прохладой. Прохладное очарование веток ели. Иногда я думаю, что в ней заключен смысл жизни. Ради таких дней стоит жить. Жаль, что смола испачкала твою юбку. Она похожа на медленно капающие слезы. Словно дерево знает, что в его смоле будет заключено будущее…
Большие Уши продолжал изучать документ, а Григорий нервно мерил шагами аудиторию.
– Изумительно, – закончив чтение, сказал профессор. – А с чего вы решили, что это написал Виктор Ельсин?
Под письмом стояла подпись «Твой навеки», но у Григория не было ни единого сомнения в аутентичности документа.
– Здесь не стоит имя, а тем более фамилия. Кто угодно мог написать это письмо. А кто адресат? Мы даже этого не знаем.
– Он писал своей жене, – возразил Григорий. – Они постоянно переписывались. Нина Ревская часто бывала на гастролях, да и Виктор не сидел на месте, хотя большую часть времени проводил на даче в Переделкино.
Григорий специально занимался этим вопросом.
Профессор нахмурился и кивнул головой.
– Проблема заключается в том, что мы не можем с полной уверенностью утверждать, что это письмо написано Виктором Ельсиным. Кто угодно может быть автором этого документа.
– Но… в моем реферате… Я там сравниваю одинаковые места в письме и стихотворениях!
– Вы хотели найти их, и вы их нашли. Разве непонятно? Проще простого найти параллели в двух текстах, если заранее убедить себя в том, что они должны там быть. А вот меня вы не убедили. Понадобится больше, чем несколько сходных фраз, чтобы я вам поверил. Возможно, автор письма просто заимствовал вдохновение у Ельсина.
Профессор нетерпеливо вздохнул. Григорий растерялся:
– Но…
– Откуда у вас это письмо? Вернее, его фотокопия. Кто сказал вам, что письмо написано Ельсиным?
– Я сам пришел к этому выводу, – обиженно заявил Григорий.
– Каким образом?
– Оно принадлежало его жене, а потом…
– Хорошо. Этого вполне достаточно. Если она подтвердит ваши слова, то…
– Сомневаюсь.
На лице профессора появилось выражение легкого разочарования, которое преследовало Григория долгие годы. Большие Уши насмешливо прищурил глаза. Его рот скривился в презрительной, высокомерной улыбке. Так взрослый человек смотрит на ребенка, допустившего серьезную, но вполне простительную ошибку.
– Григорий! – покачал головой профессор. – Без доказательств ничего у вас не выйдет. Это письмо мог написать мой дядя Василий или неизвестная нам пожилая леди. Мы даже не знаем, что первично, а что вторично. Писавший письмо мог любить поэзию Ельсина и позаимствовать из нее некоторые образы. – Заметив, что Григорий расстроился, он поспешно добавил: – Ваш реферат отлично написан. Прекрасный пример текстуального анализа. Я поставил вам «А».
В душе Григория закипал гнев. Разве ради этого он столько корпел над работой?
– Примите мои поздравления, – продолжал профессор. – Реферат чудесный, но я настоятельно советую вам заняться чем-то другим. По крайней мере, пока вы не отыщете доказательства, подтверждающие ваши предположения.
Григорий отправил реферат в вонючий пакет для мусора, полный пустых консервных банок из-под говяжьей тушенки, которую так обожал его сосед.
Слова профессора не пошатнули его веру в аутентичность писем.
Я закрываю глаза и вспоминаю, как мы целовались в парке, пока не подошел худой милиционер и не начал нас бранить. Часы, дни, недели ничего не значили тогда для меня. Они были всего лишь мгновениями, которые разделяли наши поцелуи.
Наш дорогой В. предложил подвезти тебя. Как хорошо, что у нас есть такой друг! Только бы погода не подкачала! В противном случае не надо. Не забудь захватить с собой паспорт. В моих ушах все время звучит песня о муже, который скучает по своей жене подобно берегу, скучающему по волне. Как я соскучился!
Кристина оказалась куда доверчивее профессора. Она сразу же поверила объяснениям Григория.
Когда-то я сомневался, что встречу женщину, способную настолько тронуть мое воображение, что я подарю ей это янтарное чудо, маленькие блики солнечного света. Особенно потрясающе смотрятся серьги. В каждом янтарном камешке заключен свой крохотный мир. Они напоминают мне о даче: полчища насекомых и заходящее солнце, отражающееся в озере. Невоспроизводимое совершенство летнего вечера. Я ждал подходящего случая, чтобы подарить тебе украшения. Похоже, я слишком задержался с этим.
Сидя на сквозняке, Григорий тщетно боролся с нахлынувшими воспоминаниями.
– Поэзия – это бесполезное занятие, которым человечество, вольно или невольно, будет заниматься вечно, – выдал Золтан один из своих парадоксов.
– Хорошо, – сказал Григорий. – Я польщен твоим предложением. Не вижу причин, которые могут помешать мне его принять.
Венгр радостно улыбнулся. Даже сейчас в его внешности угадывалась тень бывшего денди. Впрочем, куда легче было принять Золтана за завсегдатая «Данкин Донатс».
– Сначала взвесь все за и против, а тогда уже соглашайся.
Григорий поднялся и начал застегивать пальто. Сидевшая за соседним столом нищенка тоже поднялась и зашаркала прочь. На экране телевизора на стене бойкая темноволосая дикторша рассказывала о дискуссии, которая ведется по поводу каких-то проблем с бостонским транспортом. Вдруг, словно заметив присутствие Григория, она сказала:
– Знаменитая балерина, аукцион драгоценностей и загадочный кулон. Смотрите сегодня в шесть часов вечера эксклюзивное интервью, которое балерина Нина Ревская дала репортеру Четвертого канала Джуне Хенеси.
«Боже правый!»
Григорий старался не смотреть на телевизор, даже когда картинка сменилась, появилась другая дикторша и бегущая строка внизу экрана сообщила: «Туфельный террорист приговорен к пожизненному заключению. Инспектор по вооружению сообщает, что Ирак не собирается сотрудничать…».
– Хорошо, Золтан. Я, пожалуй, пойду, – натягивая перчатки, попрощался Григорий.
Сгорбившийся над записной книжкой старик поднял глаза и сказал:
– Всего хорошего, Григорий! – И снова уставился в тетрадку.
– Всего хорошего.
Григорий направился к двери.
У Стефана дома был один из тех телевизоров с плоским экраном, о которых Дрю слышала, но ни разу не видела. Так как у самой Дрю телевизора не было, она прямо с работы поехала к Стефану посмотреть интервью с Ниной Ревской. В качестве платы за гостеприимство она принесла бутылочку его любимого мерло. Хозяин налил вино в два огромных бокала.
– За твое здоровье, – сказал он, чокаясь с Дрю.
Лицо Стефана светилось радостью оттого, что любимая женщина сидит на сером диване возле него, и Дрю испытала чувство вины из-за того, что не может полюбить этого мужчину, так жаждущего ее любви.
На телевизионном экране шестидесятилетняя женщина в ярко-красном костюме, стоя в студии Четвертого канала, вводила зрителей в курс дела.
Нина Ревская, прославленная русская балерина, называемая почитателями Бабочкой, долгие годы, была предметом благоговения и вдохновения балетоманов всего мира. Будучи примой-балериной Большого театра и женой популярного поэта Виктора Ельсина, Ревская стала в 1952 году первой в череде русских балетных танцоров, бежавших на Запад.
На экране замелькали фотографии Нуриева, Макаровой, Барышникова.
Недолгая карьера Ревской в парижской Гранд-опера была прервана болезнью, и после непродолжительного преподавания танца в Лондоне она обосновалась в Бостоне. С момента открытия в 1963 году и до 1995 года Нина Ревская была ведущим хореографом-постановщиком и художественным консультантом Бостонского балета. Она известна как покровительница искусств и владелица большой коллекции драгоценностей.
Женщина лукаво улыбнулась, словно давая зрителю понять, что сейчас начнется что-то интересное. На экране появилась фотография шестидесятых годов: Нина Ревская в бриллиантовом ожерелье.
Пять лет назад во время благотворительного сбора средств в помещении клуба Святого Ботольфа жители Новой Англии имели удовольствие ознакомиться с ее коллекцией, состоящей из подарков друзей, поклонников, дипломатических представителей и знаменитых ювелиров. В настоящее время аукционный дом «Беллер» выставил на продажу более ста предметов ювелирного искусства общей стоимостью более одного миллиона долларов. Все вырученные деньги пойдут в Бостонский балетный фонд. Страсти подогрело сообщение о том, что на прошедшей неделе аноним выставил на аукцион кулон прибалтийского янтаря, полностью идентичный по дизайну браслету и серьгам из коллекции Нины Ревской. Я имела удовольствие побеседовать с выдающейся балериной о перипетиях ее судьбы и загадочном кулоне.
На экране появилось заснятое ранее интервью: Нина Ревская и тележурналист сидят бок о бок на диване. Дрю узнала квартиру на Коммонвэлс-авеню. Лицо бывшей примы выражало капризное недовольство. Дрю обожала читать газетные и журнальные интервью, взятые у знаменитостей. Она с жадностью выискивала в них незначительные факты или события, способные пролить свет на формирование личности знаменитости, на то, как другой человек смог стать «кузнецом собственного счастья», взять от жизни все возможное. Это ее любопытство было сродни энтузиазму, который охватывал Дрю во время изысканий для «Беллера». Все, что она читала и над чем работала, даже последний проект, были посвящены поискам ответа на вопрос «Как жить?».
– Этот аукцион в пользу Бостонского балетного фонда – великое дело, – начала репортер Четвертого канала. – Денег на культуру катастрофически не хватает. Ваши щедрые пожертвования существенным образом поспособствуют развитию балета.
– Надеюсь. – Нина не смотрела собеседнице в глаза.
Репортерша держалась невозмутимо и спокойно, словно говорила с близкой подругой.
– Многие из этих великолепных украшений были подарены вам ювелирами и поклонниками во время пребывания в Париже и Лондоне, но нашим зрителям будет интересно узнать, что некоторые драгоценности вы вывезли из России.
Лицо Нины Ревской напряглось.
– Да, у меня есть русские драгоценности.
– Она не собирается облегчать репортерше ее работу, – сказала Дрю Стефану.
Джуна ободряюще кивнула головой.
– Мне кажется, русские драгоценности имеют для вас определенную символическую ценность. Эти прекрасные произведения ювелирного искусства, подобно вам, красивой и талантливой балерине, смогли не только выжить в условиях авторитарного режима, но и вырваться на свободу.
– Тогда все жили в постоянном страхе, в постоянной опасности, – раздраженно заявила Нина Ревская. – Опасность грозила каждому, не только людям искусства. Это был совсем иной, не похожий на современность мир. Было опасно быть чуть богаче соседа. В тюрьму попадали за сомнительный разговор или двусмысленную шутку. Аресты стали повседневным явлением. Среди арестованных всегда был кто-то из твоих знакомых.
– Ужасно!
– Боже правый! – произнес Стефан.
– Так правительство гарантировало послушание своих граждан, – сказала Нина Ревская.
– К счастью, вам удалось выбраться оттуда.
Репортерша тряхнула головой, но ее отливающие золотом волосы даже не шелохнулись.
– Я думаю, – продолжала она, – наши зрители согласятся, что прибывшие с вами из России драгоценности представляют собой частицу трагического прошлого.
– Да, трагического для миллионов моих сограждан.
– Янтарь обладает собственной символикой, являясь как бы застывшими в смоле мгновениями прошлого. Он не только поразительно красив, в его капельках окаменели мелкие насекомые и другие удивительные создания.
– Ну да.
– У вас есть предположения относительно того, кто такой загадочный владелец кулона, идентичного по дизайну вашему набору?
Дрю подалась вперед, поближе к экрану.
– Этот кулон может быть откуда угодно, – сказала Нина Ревская.
– А это кто такой? – прыснув, спросил Стефан, показывая куда-то на экран.
– Что?
– Там кто-то стоит, сзади, возле края дивана. Видна только рука, но…
– Где? А-а, вижу…
В уголке экрана виднелась облаченная в фиолетовое рука.
– Разве не удивительно, – спросила репортерша, – что кулон оказался здесь, в Соединенных Штатах, а не остался в России?
– Ну же, рассказывай, – прошептала Дрю.
На экране появилась женская фигура, одетая в черные слаксы и фиолетовый свитер. Пока Нина Ревская говорила, стройная чернокожая женщина наклонилась, посмотрела прямо в объектив камеры, улыбнулась, приветственно помахала рукой и снова исчезла.
– Вы допускаете кражу? – спросила репортерша. – Думаете, кулон украли?
– Вполне возможно, – с важным видом ответила Нина Ревская. – Браслет и серьги достались мне от мужа. Они принадлежали его семье много поколений, но во время Гражданской войны многие ценности… исчезли.
– Наконец-то, – сказала Дрю.
Если драгоценности передавались из поколения в поколение в семье ее мужа, то их фамилии, вероятно, можно отыскать в бухгалтерских книгах ювелиров. Почему Нина не рассказала об этом раньше? Дрю позвонит ей завтра утром или заедет к ней домой. Пусть Ревская напишет имена родственников и предков мужа кириллицей. Всех, кого сможет вспомнить.
– Эта женщина сведет меня с ума, – пожаловалась она Стефану.
– Полно.
Стефан шутливо похлопал Дрю по плечу, но тут же отдернул руку, словно давая понять, что не собирается нарушать установившиеся правила их отношений. Сердце Дрю сжалось. Если бы она смогла разжечь искру любви в своем сердце… А впрочем, это может привести только к неоправданным страданиям. Ее представления об идеальных отношениях между партнерами по браку совсем не походили на то, что у нее могло бы быть со Стефаном. Если уж идти на компромисс, то не имело смысла разрывать брак с Эриком. Просто два человека, живущие вместе.
Дрю не могла забыть неприятное чувство постепенного отдаления, которое испытала по отношению к Эрику. Она даже помнила момент, когда поняла, что назад дороги нет. Все началось с того, что она нашла себе первую по-настоящему хорошую, высокооплачиваемую работу в дизайнерском отделе национальной страховой компании. Дрю стала помощником человека, ведавшего экспертизой и покупкой произведений искусства для оформления многочисленных филиалов. Роджер был пожилым джентльменом, вежливым, милым, возможно геем, хотя по его настоянию они никогда не обсуждали свою личную жизнь. Дрю пришлась ему по душе, и Роджер брал ее с собой в бесконечные поездки и командировки. Помимо работы с торговцами антиквариатом на Одиннадцатой улице и участия в аукционах, проводимых в других городах США, они летали в Лондон, Афины, Париж, Боливию, Турцию и Марокко. На дворе стоял 1996 год, и компания не стесняла их в средствах. Дрю чувствовала себя смелой девочкой, которая не боится ходить одна по шумным восточным базарам, где человеческая речь сливается в ничего не значащую для ее уха музыку. Она торговалась, использую язык жестов, азы французского языка, который изучала в колледже, фразы на греческом из путеводителя и испанские слова, почерпнутые из детской телепередачи «Улица сезам». Все это ей очень нравилось. Дрю гордилась своими достижениями.
Однажды она взяла Эрика с собой в Лондон. После двух напряженных дней работы ее ждал длинный уик-энд с мужем. Утром они отправились на станцию метро, желая погулять в Блумзбери, районе в центральной части Лондона, где находятся Британский музей и Лондонский университет. Только они с Эриком оказались на платформе, как двери поезда открылись.
– Это наш! – сказала Дрю и быстро шагнула в вагон.
Эрик помедлил.
– Ты уверена? – спросил он.
Двери закрылись.
Дрю через стекло выкрикнула Эрику название станции, где будет его ждать. Поезд тронулся, и тут до молодой женщины дошло, что случилось нечто непоправимое…
Отогнав неприятные воспоминания, Дрю обнаружила, что сидит на диване рядом со Стефаном. Впереди – огромный телевизионный экран.
– Я поискала в наших архивах, – говорила тем временем репортерша, – и не нашла ваших снимков в янтарном браслете и серьгах. Впрочем, я обнаружила много других интересных фотографий. Вот, к примеру, сделанный мною снимок вас и Джеки Онассис.
Нина Ревская никак не отреагировала на эти слова, и репортерша продолжила:
– Мне бы хотелось увидеть вашу фотографию в этих замечательных янтарных серьгах.
– Они мне не шли.
– Что, янтарь плохо смотрелся на вас?
– Для больших бусин необходимо широкое лицо… и продолговатое. В противном случае они утяжеляют. Нет, эти украшения не для меня.
Зима. Холодное серое утро. Бесконечный сумрак.
Иногда в Большом театре экономили и не отапливали помещение даже днем. Тогда Нина репетировала в шерстяных чулках и длинном вязаном свитере. Из-за теплой одежды ее бедра казались толстыми. Перед представлением она грела ноги в горячей воде. Виктор больше не давал о себе знать, и Нина с нетерпением ждала, когда он объявится. Ногти ее выкрашены в перламутровый цвет. Еще не до конца изношенные туфли подбиты. Ей даже посчастливилось найти в комиссионном магазине красивое вискозное платье.
Сидя в маленькой гримерной, Нина царапала рашпилем подошвы балетных туфель. Теперь она не поскользнется. Каждый раз, проводя напильником по коже, девушка повторяла про себя: «Не думай о Викторе». Надо сосредоточиться, приготовиться к выступлению. Сегодня «Спящая красавица». Она танцует партию Феи Сирени.
За соседним туалетным столиком Полина наклеивала накладные ресницы. В этот вечер она танцует партию Феи Бриллиантов.
– Я влюблена.
– В Аркадия Ловния? – с недоверием спросила Нина.
Такое случалось довольно часто. Балерины стремились завести «друзей» среди высшего партийного руководства. Это надежный способ сделать карьеру независимо от собственного таланта. Не то чтобы Полине его недоставало, скорее у нее отсутствовало некое неосознанное качество, которое нельзя выработать балетными классами и репетициями. У настоящей примы должен гореть в душе огонь. Полине не хватало веры в себя. Она была хорошо вымуштрована, но ее танцу недоставало естественности. Длинные сильные ноги… Полина танцевала мускулами, а не сердцем.
– Нет, не в Аркадия, – прошептала Полина. – Он просто друг.
Ее глаза были широко открыты. Только одна накладная ресница наклеена, поэтому другой глаз казался меньшим, чем на самом деле. Полина уже нанесла макияж, и ее лицо алело неестественным румянцем.
– Я влюблена в Олега, он завотдела в министерстве торговли.
