Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)
Я решился послать вам это письмо и фотографию после долгих раздумий. Вероятно, вы уже увидели мою фамилию в обратном адресе, возможно, даже вспомнили первое посланное мною письмо, которое я написал тридцать лет назад после нашей встречи. Тогда…
Щелкнул замок. Скрипнула, распахнувшись, тяжелая входная дверь.
– Добрый вечер! – раздался голос Синтии.
Эта жилистая женщина была родом из Вест-Индии. По вечерам она приходила к Нине, готовила ей ужин и задавала неудобные вопросы о здоровье, а днем работала дипломированной медсестрой в центральной больнице Бостона.
Заслышав голос Синтии, который из-за акцента, присущего жителям Карибского региона, казался несколько высокомерным, Нина засунула письмо и фотографию снова в конверт.
– Где вы, милочка?
Синтия часто называла ее милочкой, и Нина воспринимала подобное обращение как шутку.
– Я здесь, Синтия. Со мной все в порядке.
Нина положила конверт обратно в ящик. Было время, когда она сама заботилась о себе, обходясь без этого докучливого внимания… Но все это в прошлом. Уже больше года, как помощь Синтии стала неоценимой: отходя ко сну или принимая ванну, Нина не могла обойтись без медсестры.
Синтия была еще молода и встречалась с мужчиной по имени Билли. Вечерами, когда тот не работал, она ездила к нему. В такие дни, не желая пропахнуть кухней, она не готовила блюда с луком, чесноком, брокколи или брюссельской капустой. Если же смена Билли выпадала на вечер, Синтия не стеснялась в использовании ни лука, ни чеснока.
Нина слышала, как медсестра вешает пальто и несет в кухню пакет с продуктами. Положение было просто ужасным, особенно для человека, который еще недавно считал себя нестарым и вполне здоровым. В современном мире восьмидесятилетние пожилые люди нередко ездят по миру, отправляются в круизы или совершают утомительные пешие прогулки. Но некогда гибкое тело Нины теперь сковала неподвижность. Даже сегодня девушка, присланная устроителями аукциона, при виде Нининых опухших суставов не удержалась и спросила:
– Вы, должно быть, скучаете по балету?
Она выглядела испуганной. Молодые люди часто чувствуют себя не в своей тарелке, видя страдания стариков.
– Я скучаю, – ответила Нина. – Ежедневно я вспоминаю о чудесном чувстве танца.
Синтия опять позвала Нину, «угрожая» пересказать ей события прошедшего дня. Послышались приближающиеся к кабинету шаги. Белые медицинские туфли ступали мягко. Нина положила конверт подальше в ящик стола. Суставы пальцев ныли, когда она закрывала замок крошечным ключиком. Она не почувствовала облегчения. Ведь фотография все еще в столе.
Григорий Солодин увидел объявление на третий день нового семестра. Ему нравилось приходить на работу раньше восьми, когда на кафедре иностранных языков царила тишина, а секретарши еще не открыли главный офис. С полчаса деревянные коридоры, холодные оттого, что отопление по ночам отключалось, утопали в тиши. Никто не мчался вверх-вниз по узкой, стертой посредине мраморной лестнице. Здесь было куда лучше, чем дома, но все же непривычно тихо. Сидя на работе, Григорий мог спокойно почитать газету и выкурить сигарету, не опасаясь, что Эвелина начнет выражать беспокойство о здоровье его легких, а секретарша Карла, с преувеличенной брезгливостью морща носик, напоминать ему, что на территории университета официально запрещено курить. Карла и ее помощник Дейв заявятся в половине девятого и примутся барабанить по кнопкам принтеров и фотокопировальных устройств, которые немилосердно жужжат.
Григорий потянулся за зажигалкой. Курение сначала было средством забыться и успокоиться, когда болела Кристина, а теперь превратилось в привычку, в одно из немногих доступных ему удовольствий. Прекрасно понимая, что Кристина не была бы в восторге, видя мужа с сигаретой, Григорий не осмеливался курить дома. Сначала он думал, что сможет в любое время бросить эту пагубную привычку, но его увлечение затянулось уже на два года. Устроившись за столом, Григорий с наслаждением вдыхал приятный аромат первой затяжки. На нем был сшитый на заказ костюм, немного поношенный, но опрятный. Из кармана на груди выглядывал уголок носового платка. Этот костюм он заказал лет двадцать пять назад, когда только начинал преподавательскую деятельность. Тогда, стараясь выглядеть на год-два старше, Григорий отрастил бороду и стал курить трубку. Годы оказались над ним не властны. Ему уже стукнуло пятьдесят лет, а его густые спутанные волосы пока не собирались седеть или выпадать, лицо не было морщинистым. Высокий и стройный, Григорий сохранил частичку юношеской долговязости. Впрочем, вчера, давая интервью для университетской газеты прыщавому студенту-второкурснику, он был неприятно удивлен, когда тот очень серьезно спросил: «Что вы чувствуете, вступив в клуб пятидесятников?» За двадцать пять лет безупречной работы Григорий Солодин получил толстую авторучку темно-бордового цвета и подписанную ректором благодарность. Но стенографирующему в блокноте слова преподавателя студенту этого знать не следовало, поэтому Григорий, сверкнув глазами, ответил: «Ужас».
В общении со студентами он частенько напускал на себя суровость: лицо игрока в покер, суховатый голос, в котором слышен легкий, интригующий акцент. Студентам нравились его невозмутимость и саркастический юмор. Вполне возможно, им нравился даже сам Григорий Солодин, нравился как человек. В свою очередь, преподаватель старался полюбить их или, по крайней мере, не выказывать явной неприязни к студентам, их шокирующей необразованности и отсутствию хороших манер. Почему они сидят на занятиях, не снимая бейсбольных кепок с логотипом «Ред Сокс» и застегнутых на молнии спортивных курток? Они похожи на членов какой-то преуспевающей банды. В теплую погоду они щеголяли в резиновых шлепанцах на ремешке, которые сбрасывали в аудитории так, словно находились не в университете, а на пляже. Григорий воспринимал их поведение как еще одно доказательство того, что мир катится в пропасть. Еще не разуверившись в благородстве избранного им поприща, Солодин продолжал появляться в университете только в костюме. А может, причиной тому стала застарелая фобия, возникшая еще в молодости: забыть по рассеянности переодеться или прийти в аудиторию в тапочках.
Затянувшись, Григорий развернул свежий номер «Глоуб». Как всегда, одна чернуха: президент намерен начать очередную войну, вторую за два года. Сюрприз ожидал его в разделе, посвященном вопросам культуры: «Балерина Ревская выставила на аукцион свои украшения».
Из груди Григория вырвался тихий вздох. Какое разочарование!
Хотя со времени написания письма прошел уже почти месяц, он не оставлял надежды, что сближение возможно. А вместо этого – аукцион.
Ну что же… Другой реакции ждать от нее было бы наивно. Вот уже два года, как желание объясниться с ней вкупе с горем от потери близкого человека занимало все его помыслы. Но он боялся очередной неудачи и старался отогнать воспоминания о пережитом, пока наконец не сдался и не сел писать письмо. И вот – полное фиаско! Им не суждено объясниться. Сближение невозможно.
Он начал читать статью, но мысли путались, а сердце неслось вскачь, как десять лет назад, когда он в последний раз видел Нину Ревскую на бенефисе Бостонского балета. Григорий был в огромном фойе театра «Вонг», а она, стоя на верхней ступени длинной мраморной лестницы, произнесла небольшую, но идеально составленную речь о важности спонсирования денег в искусство. Бывшая балерина высоко держала голову и выглядела несколько скованной в движениях. Ее темные, несмотря на возраст, волосы были стянуты на затылке в тугой узел. Рядом с Григорием, держа его под руку, стояла Кристина. В свободной руке у нее была флейта. Они стояли позади толпы, собравшейся у подножия лестницы. Во время своей речи Нина непроизвольно вздрогнула. Видно было, что каждое движение дается ей с трудом. Глядя, как директор театра помогает ей спуститься по парадной лестнице, Григорий подумал: «А что, если подойти к ней?» Но он, конечно же, не отважился. А потом Кристина увлекла его в сторону, туда, где блистала молодая кубинская балерина, новая прима труппы, уже прославившаяся своими пируэтами…
Григорий с раздражением бросил газету на стол. Ее желание избавиться от столь милых сердцу украшений продиктовано исключительно стремлением никогда больше не видеться с ним.
Отодвинув стул, Григорий поднялся на ноги. Это пощечина ему – ни больше ни меньше. И за что? «Она ведь даже меня не знает…»
Минуту назад казавшийся уютным кокон его офиса перестал быть таковым. Поняв, что бесцельно ходит из угла в угол, Григорий взял себя в руки, сорвал с вешалки пальто, натянул перчатки и выскочил из кабинета. Вниз по узкой лестнице, прочь из этого здания…
В университетском кафе утренняя смена уже приступила к работе. За прилавком худая девушка с выкрашенными в черный цвет волосами подавала кофе и огромные рогалики. Возле одного из круглых столиков собралась компания честно относящихся к учебе студентов старших курсов. В глубине зала о чем-то спорили несколько преподавателей-совместителей. Сделав заказ, Григорий огляделся с видом человека, потерпевшего полное поражение.
Девушка за прилавком ловко захлопала длинными ресницами, подавая ему большой кусок шоколадного торта. Взяв кружочек вощеной бумаги, на котором лежал торт, Григорий почувствовал себя виноватым. То же чувство вины, что и в случае с курением. Кристина не одобрила бы его выбор. Он подумал о покойной жене и о том, что был бы готов на все ради возвращения ее к жизни.
– Григорий!
Золтан Ромхани сидел за столиком у окна. Полиэтиленовые пакеты с книгами и бумагами – под рукой.
– Иди сюда! Садись! – сделав призывный жест, крикнул он Григорию и склонился над записной книжкой, быстро и неразборчиво что-то записывая.
Несмотря на возраст и дрожь в руках, Золтан писал очень быстро. В последний год он занялся составлением воспоминаний о бегстве из Венгрии после подавления восстания 1956 года [3]3
Антикоммунистическое восстание в Венгрии с 23 октября по 9 ноября 1956 г. Подавлено оккупационными советскими войсками под руководством маршала Г. К. Жукова, что привело к эмиграции из страны более 5 % населения.
[Закрыть]и последующих годах художественных исканий в Лондоне, где был не последней фигурой в андеграундном искусстве и литературе.
– С новым годом, Золтан!
– А ты не ошибаешься, Григорий?
– Разве мой блеф настолько очевиден?
– Нет. Ты как всегда подтянут, но, по-моему, выглядишь немного уставшим.
Григорий не смог сдержать смеха. О том, что он выглядит уставшим, говорит человек на четверть века старше, к тому же отличающийся слабым здоровьем. Рождественские праздники Золтан провел в больнице, набираясь сил после пневмонии. А в прошлую зиму старик поскользнулся на льду и во второй раз сломал ключицу.
– Ты смутил меня, Золтан. Мне еще рано уставать от жизни. Просто сегодня с утра я чувствую себя не в своей тарелке. Я очень рад, что встретил тебя здесь. У тебя вполне здоровый вид.
Как ни странно, но из всех своих коллег Григорий ближе всего сошелся с человеком на целое поколение старше. По крайней мере, это было куда естественнее, чем поведение некоторых преподавателей, выпивавших в пабах со студентами.
Глубокие морщины на лице, мешки под глазами, дрожащие руки, пушок седых волос на макушке голого черепа… Во внешности Золтана не осталось ничего от прежнего героя, символизирующего западные этические ценности, от молодого поэта-эмигранта в одежде с чужого плеча, от гордости и силы духа восточноевропейской литературы.
– Мне уже лучше, – сказал Золтан. – Я люблю раннее утро. А ты?
У старика был ужасный акцент: жесткая венгерская артикуляция, сглаженная британской певучестью.
Григорий сел рядом с ним.
– Я ненадолго. В половине девятого у меня занятия.
– А у меня только в час.
– А-а…
Григорий постарался скрыть свое недоверие. По кафедре ходили слухи, что в этом семестре только два студента записались на курс, который вел Золтан, и поэтому было принято решение вообще не проводить занятий.
– Поэзия и сюрреалисты, – сообщил венгр. – Двое студентов-энтузиастов. Ходили слухи – ты ведь в курсе? – что мой предмет могут исключить, но на прошлой неделе я предложил студентам продолжать занятия в любом случае. Они согласились. Кому нужны официальные зачеты? Меня восхищает их энтузиазм!
– Они лучше знают, что принесет им больше пользы.
Эти студенты понимали, что шанс послушать лекцию профессора, лично знавшего многих поэтов, стихи которых они изучают, выпадает лишь раз в жизни. Отрывистые замечания, которыми то и дело сыпал Золтан, содержали не только скучные умствования, но и первоклассные анекдоты из жизни людей искусства. Первая книга стихов Золтана Ромхани была переведена на английский язык популярным британским поэтом вскоре после переезда венгра в Лондон. В мгновение ока Золтан стал европейской знаменитостью, по крайней мере в среде интеллектуалов, новым «ужасным ребенком», денди, со всегдашней самоуверенной улыбкой и сонным выражением прищуренных глаз. Григорий видел его фотографии в переизданиях, ставших теперь достоянием букинистов. Золтану не суждено было превратиться в настоящую знаменитость, тем не менее его имя неизменно фигурировало в мемуарах художников, драматургов, коллекционеров произведений искусства, хореографов, музыкантов и звезд эстрады своего времени. Рядок там, параграф здесь, но без Золтана было никак не обойтись. Заинтересовавшись, Григорий осторожно прозондировал содержание пока еще не написанных воспоминаний. Кроме упоминаний имен Мэри Квант, британского дизайнера-модельера, создательницы мини-юбки, и Сальвадора Дали его поразила загадочная фраза венгра, брошенная мимоходом: «А-а, Ринго [4]4
Ринго Старр (р. 1940) – популярный британский музыкант, автор песен, актер. Известен как барабанщик группы «Битлз».
[Закрыть]… У него были такие длинные ресницы».
Причиной неприятностей Золтана стали новые веб-сайты, на которых студенты обсуждают и оценивают своих преподавателей. Распространилось мнение, что классы старого профессора трудные и странные, похожие скорее на продолжительные дискуссии, к которым приходится готовиться заблаговременно. Он требовал от своих студентов не только читать произведения, но и уметь их анализировать, обдумывать, разбирать, даже додумывать. Поэтому студенты советовали своим товарищам держаться от курсов, которые читал Золтан, подальше.
Григорий не поддался искушению заглянуть на сайт, чтобы узнать, что говорят студенты о нем. Он вообще старался держаться подальше от Интернета. Его наиболее смелая авантюра, связанная с Интернетом, имела место много лет назад, когда Григорий Солодин купил через виртуальный магазин номер журнала «Хэллоу» за 1959 год, в котором была помещена статья, посвященная драгоценностям Нины Ревской. Четыре разворота с серьгами, часиками, ожерельями и браслетами. Большинство из этих украшений были подарками от почитателей, иностранных дипломатов и известных ювелиров. Фотография янтарного браслета и сережек на третьей странице являлась косвенным доказательством того, о чем Григорий давно уже подозревал. Он хранил журнал в своем кабинете, в верхнем ящике картотечного шкафчика, где лежали его заметки о русской литературе, в папке с названием «Короткая проза XIX века».
Теперь, когда драгоценности будут выставлены на аукцион, к чему все эти доказательства?
Должно быть, он непроизвольно вздохнул.
– С тобой все в порядке, Григорий? – с беспокойством спросил Золтан.
– Да, нормально. Не волнуйся.
Роль убитого горем вдовца можно играть год, может немного дольше, но потом она наскучивает. Что же касается известия об аукционе, то Григорий решил не слишком переживать по этому поводу. С некоторых пор непрекращающаяся болтовня Карлы и Дейва вместе с постоянными попытками Эвелины, к которой он относился только как к другу, выманить его на прогулку либо пойти вместе в кино или театр навели Григория на мысль, чего от него ожидают. Многие мужья, схоронив жен, утешаются через год, максимум полтора, находят новых подружек, успокаиваются и больше не ходят мрачными и печальными. Григорий и сам вот уже больше года как перестал носить на одежде маленькую розовую ленточку на булавке, полученную в больнице. Когда исполнилось два года со дня смерти Кристины, он снял с пальца обручальное кольцо. Теперь эта золотая безделица лежала на маленьком подносе рядом с заколками для галстуков, которые он не носил. Пришло время взбодриться и перестать выглядеть занудой.
– Жаловаться не на что, – сказал он Золтану.
– Чем помогут жалобы, если случилось горе? Но в мире много странного и причудливого. Никогда не знаешь, что преподнесет жизнь в следующий раз.
Глаза Золтана смеялись, но улыбка его была кривой.
– А как дела у тебя? – спросил Григорий.
– Доедай-ка свой торт, а то клюешь его, словно ешь с чужой тарелки.
Григорий улыбнулся. Золтан говорил правду. Надо смириться и продолжать жить дальше.
«Не зацикливайся… Не зацикливайся…»
Григорий поймал себя на том, что утвердительно кивает собственным мыслям. Ему не нравилось свое душевное состояние. Он потерпел фиаско. Когда-то он уважал Нину Ревскую, а она… Почему она его боится? Это бессмыслица. Он потерпел поражение и сдался.
Нет, он знает, что делать. Почувствовав себя лучше, Григорий доел торт. Золтан снова принялся записывать что-то в блокнот, но потом оторвался, взглянул на Григория и неожиданно серьезно сказал:
– Мы должны поговорить, и как можно скорее.
Григорий помолчал и спросил:
– А чем мы сейчас занимаемся?
Золтан сердито тряхнул головой и прошептал:
– Не здесь.
– А-а…
Григорий оглянулся. Никто, кажется, не прислушивался к их разговору. Он стряхнул со стола крошки.
– Я позвоню тебе домой.
– Нет, нам надо встретиться.
Озадаченный Григорий пожал плечами.
– Хорошо, скажешь когда. А сейчас мне надо уходить.
Он поднялся и натянул перчатки. Золтан чуть заметно кивнул. Два завсегдатая кафе, раньше сидевшие за соседним столиком, шепотом обменялись какими-то словами и пересели подальше от них. Григорий понял, что это из-за Золтана. Они приняли его за бродягу: грязные полиэтиленовые пакеты, отлично сшитые, но покрытые пятнами широкие габардиновые брюки, обтрепанный по краям шелковый галстук. Это Америка, страна равных возможностей! Здесь уважаемого поэта могут по ошибке принять за бездомного.
– Хорошо, Золтан! До скорого!
– С нетерпением жду, – откликнулся венгр.
Григорий не мог припомнить, когда в последний раз он с нетерпением чего-то ждал.
Когда-то он был молод и полон надежд. Григорий до сих пор помнил жесткий на ощупь брезентовый рюкзак, с которым приехал из Принстона. Лямки были длинными и узкими. Он так и не смог привыкнуть к ним. Рюкзак покрывали пятна, оставшиеся после «встреч» с многочисленными лужайками, тротуарами и полами. Он помнил, как воняла его футболка после долгих часов, проведенных в грейхаундском автобусе. Ужасно хотелось есть, а он все шел и шел по авеню. Ему уже исполнилось девятнадцать лет: высокий, долговязый, растрепанные, давно немытые волосы. Григорий сошел не на той остановке. Идти пришлось долго – куда дольше, чем он предполагал. Ему понравился тенистый парк посреди авеню. Трава как длинная зеленая ковровая дорожка. Единственными большими городами, которые он до того посетил, были Париж и Нью-Йорк. По сравнению с ними старые здания Бэк-Бэя, престижного жилого и торгового района Бостона, казались причудливыми, но одновременно солидными. Впрочем, тогда все его помыслы занимал лишь один адрес, один дом. Крутые ступени крыльца, кованые железные перила. Массивная, покрытая резьбой дверь подъезда чуть приоткрыта. Григорий глубоко вздохнул и вытер ладони о штаны. Не помогло. Потом он достал из кармана платок и вытер пот со лба.
Зайдя в вестибюль, он вытащил из рюкзака большой светло-желтый конверт, в котором хранились различные «доказательства», нашел интерком и нажал нужную кнопку. Все свои надежды он возложил на эту маленькую кнопочку.
С конвертом в руках он стоял неподвижно, погруженный в море собственных мечтаний.
– Да?
Ее голос звучал несколько настороженно.
Григорий заговорил по-русски. Назвал себя.
– Как вас зовут? – тоже по-русски спросила Нина Ревская.
Она казалась растерянной, но не раздраженной.
– Григорий Солодин. Мои родители знали ваших соседей. В Москве.
Ему не хотелось говорить всей правды.
– У меня к вам важный разговор. Это не займет много времени, – подумав, добавил он.
– Подождите, я спущусь, – твердо сказала Нина.
Он с нетерпением ждал ее прихода. Сердце немилосердно билось в груди. Через стеклянную перегородку Григорий наблюдал за дверью лифта, но она так и не открылась. Женщина появилась неожиданно. Вместо лифта она воспользовалась лестницей. Ее движения были исполнены грации. Длинная шея. Изящные руки. Она с любопытством смотрела на Григория через стекло. Совершенный овал лица. Стянутые в тугой узел черные волосы. Рано постаревшая кожа кистей рук и набрякшие суставы совсем не гармонировали с ее обликом в целом. Женщина приоткрыла дверь.
– Так кто вы? – спросила Нина Ревская по-русски.
Женщина слегка улыбалась. Возможно, ее забавляли его юность и растерянность.
На этом Григорий обычно прерывал поток своих воспоминаний. Дальнейшее было крайне неприятно.
Лот № 12
Платиновая брошка в виде бабочки с бриллиантом и ониксом.Чистая платина. Крылья сделаны из шести орнаментальных пластин черного оникса, общей массой 27,21 каратов. Тельце бабочки состоит из вставленных в гнезда европейских бриллиантов, общим весом приблизительно 7 каратов. Филигранная каемка по краю булавки. Длина – 2 дюйма, ширина 1 1/2 дюйма, вес – 11,5 грамма. Клеймо «Шрив, Крамп энд Лоу». Цена – $ 8.000—10.000.
