Текст книги "В память о тебе"
Автор книги: Дафна Калотай
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц)
Нина подумала о том, что ее мама очень любила маленькую Веру, а в их комнате стоит раскладушка, на которой она раньше спала. Найдется и лишний матрас.
– Если хочешь, живи у моей мамы, – предложила она.
– Спасибо, но мне не хотелось бы ее стеснять.
– Она любила тебя и будет только рада.
Нина посмотрела на пожелтевший лист бумаги в уголке зеркала. Сколько телеграмм было послано и когда мама прекратила это делать? Ей хотелось задать Вере множество вопросов и все рассказать. Правда станет лучшим доказательством маминой любви к Вере. Но Нина прекрасно понимала, что некоторые тайны открывать не следует.
Через неделю Вера перевезла свой большой дорожный чемодан в комнату, из которой Нина выехала полтора года назад. У двери нашлось вдоволь места для черного пальто с каракулевым воротником и пяти пар обуви. Подруги детства словно бы поменялись местами. Когда-то Вере пришлось покинуть этот дом, покинуть внезапно, и вот по прошествии многих лет она вернулась в родной город, встретила свою лучшую подругу и ее маму. Нинина мама была очень рада Вериному переезду. Нина и Виктор часто приходили к ним на чай. Первые недели были заполнены воспоминаниями и признаниями. Они рассказывали друг другу о прожитых годах и делились сокровенным. Со стороны это было похоже на свитер, который по очереди вяжут несколько человек. Вскоре Нина и Вера снова стали лучшими подругами.
Если бы не Синтия, Нина даже и не подумала бы праздновать День святого Валентина. Шепли, конечно же, прислал в подарок невероятно дорогой шоколад, а Тама позвонила и долго жаловалась на свою жизнь. Ничего особенного. В этот день Синтия, кроме овощей к ужину, принесла Нине розу на длинном стебле и поздравительную открытку. Возможно, так полагается. Быть может, все приходящие на дом медсестры дарят своим «работодателям» розу и открытку, но Нина не была в этом уверена. Не исключено, что это просто инициатива Синтии. Открытка была сделана из толстого картона: фотография щенка, держащего в зубах вырезанное из бумаги сердце. Синтия подписала открытку красным фломастером, нарисовала сердечко и подписалась большими печатными буквами, словно у Нины были проблемы со зрением.
Розу Синтия поставила в высокую узкую хрустальную вазу на столике в прихожей, чтобы Нина могла любоваться ею, сидя в гостиной. В квартире было жарко. Батареи грели во всю, и Нина подумала, что долго цветок все равно не простоит. Вон уже и бутон начал раскрываться. Жизнь не похожа на романтическую любовь. Стремительный расцвет, а потом лепестки начнут опадать один за другим, пока не осыплются все.
Удивленный Виктор в дверях гримерки и огромный букет роз в его руках…
– С вами все в порядке, милочка? – раздался голос Синтии из кухни.
Сегодня, конечно же, никакого лука. Билли заказал столик в маленьком ресторанчике, расположенном в Сауз-Энд.
Рядом с розой стояла поздравительная открытка со щенком.
– Да, спасибо, – ответила Нина, хотя к ней уже возвращалось темное, всепобеждающее чувство вины и стыда.
Синтия, словно специально не давая ей задремать, гремела в кухне кастрюлями и сковородками.
Вдруг громко зазвонил телефон.
– Я возьму трубку, Синтия! – спокойным голосом заявила Нина, хотя опыт последних лет подсказывал ей, что телефонный звонок редко означает приятные новости.
Это была Дрю.
– …из «Беллера».
– Я помню, откуда вы, мисс Брукс. Нет нужды повторять это каждый раз.
– Да, хорошо. Я звоню, чтобы сообщить о маленьком несоответствии между заявленным вами и фактическим качеством одного из будущих лотов.
Сердце Нины екнуло. Опять лишние заботы!
Проблема заключалась в серьгах-гвоздиках, которые в сентботольфском каталоге значились как изумрудные. Дрю ровным, лишенным малейших следов тревоги голосом объяснила:
– Работая с вашими драгоценностями, оценщики пришли к выводу, что это не изумруды, а диоксид хрома.
Химический термин был незнаком Нине. Ее пульс участился от осознания того, что ее поймали на лжи.
– Я не знала. Меня ввели в заблуждение.
– Это распространенное явление, – заверила ее Дрю. – На жаргоне ювелиров диоксид хрома называют сибирским изумрудом. В Сибири его полным-полно. Неудивительно, что и у вас нашлись серьги с этим камнем.
– Значит, все-таки изумруд, – облегченно вздохнула Нина. – Только сибирский.
– Нет. Его называют изумрудом только из-за цвета. На самом деле этот камень полудрагоценный и ценится намного ниже настоящего изумруда.
– Понятно.
Как ни смешно, но сердце снова учащенно забилось, как в тот день, когда она впервые открыла малахитовую шкатулку, в которой поблескивали зелеными огоньками серьги. Легкое замешательство, не больше.
– В моей практике такое часто случается. Сибирские изумруды легко спутать с настоящими драгоценными камнями.
Нинино горло сдавил обруч. Сибирские изумруды…
«Интересно, Виктор знал? Или он был уверен, что покупает настоящие изумруды?»
– С вами все в порядке? – Голос Дрю громом раздавался в ушах Нины. – Вы меня слышите?
– Не кричите!
– Извините.
Нине показалось, что молодая женщина вот-вот рассмеется.
На следующий день Дрю приехала к ней домой, чтобы взять список с именами членов семьи ее покойного мужа. Оказалось, что Нина вывела кириллицей лишь одно имя, объясняя это тем, что ничего не знает об отце Виктора и кроме свекрови вообще никого не знает. Дрю постаралась не потерять хладнокровия.
– Я также хотела бы напомнить вам, – сказала она, – о сопроводительной информации к мероприятию, которое предшествует аукциону. Для визуального сопровождения мне нужны фотоснимки любых личных предметов или документов, относящихся к драгоценностям. Например, какая-то драгоценность является подарком. Было бы неплохо показать открытку дарителя, которую он прилагал к своему презенту, или его фотографию. Мы отсканируем и оцифруем старые снимки.
«Снова цифровые фотографии! Куда ни сунься, всюду цифровые фотографии! Прямо какая-то эпидемия!»
– Боюсь, у меня не сохранилось ничего подходящего.
Дрю, казалось, чего-то ждала.
– Ну, не обязательно личные документы, – наконец сказала она. – Можно что-нибудь, связанное с балетом. Что-нибудь со времен вашего переезда в Бостон. Или просто имена известных людей, с которыми вы общались. А я поищу архивные фотографии. Это заинтересует публику.
– Хорошо, – сказала Нина, зная, что только так она сможет на время избавиться от Дрю.
Гостья поблагодарила ее, сказала, что очень довольна работой над этим проектом, и пожелала Ревской доброго вечера. Но чувство разочарования не покинуло Нину даже тогда, когда она повесила трубку.
Сибирские изумруды.
Аукционный дом… каталог… эксперты… Новая головная боль… Сколько неприятных открытий можно сделать «благодаря» им!
Последние теплые осенние деньки. Ярко-красные цветы флокса. Город утопает в желтом цвете опавшей листвы. Потные ладони рук сжимают брусья. Бесконечные утренние упражнения и дневные репетиции. Волнительное предвкушение вечернего спектакля.
Сегодня – второе представление сезона.
Нина сидела в гримерке, положив натруженные ноги на стул Полины, и наблюдала за тем, как Вера подкрашивает ресницы. Над горящей свечой в стоящей на треноге маленькой посудине объемом со столовую ложку она растапливала немного черной субстанции, брала капельку маленькой деревянной палочкой и подносила ее к реснице. Раз – и капелька застывает на ней. Вера научилась этому у одной балерины из Кировки.
– Трудоемко, но это того стоит, – цепляя очередную каплю, сказала Вера Нине. – Особенно сегодня.
Ведущая балерина Большого театра Галина Уланова [23]23
Галина Сергеевна Уланова (1909–1998) – выдающаяся советская балерина, лауреат четырех Сталинских премий.
[Закрыть]заболела, и ее партия в «Лебедином озере» была разделена: Вера будет танцевать партию королевы лебедей Одетты, а Нина – ее злокозненного двойника Одилии.
– Если хочешь, я помогу тебе накраситься, – предложила Вера.
– Нет, спасибо.
Нина опасалась подносить горячий воск так близко к глазам. Еще она чувствовала легкую обиду за то, что руководство театром не посчитало ее (или Веру) способной самостоятельно исполнить партию Одетты-Одилии. Они что, недостаточно высокого мнения о ее отточенных бурре и батманах, двойных пируэтах и арабесках? Они что, не видят, как ее тело откликается на смену настроений в музыке Чайковского? Балетмейстер провел с ними репетицию, а потом произнес ободряющую речь, напомнив, что дирижер в случае необходимости поможет им. Гардеробщица перешила украшенный черным оперением костюм Одилии на Нину, но пока балерина предпочитала ходить по гримерной в трико. Она все равно появится на сцене только после антракта.
– А если это скажется на зрении?
– Да нет, ничего страшного. Ты скоро привыкнешь.
Одна за другой на кончиках длинных ресниц Веры застывали малюсенькие черные капельки. Теперь глаза казались широко распахнутыми, и это придавало ее лицу выражение детской невинности. Верина красота поражала Нину. Ее удивляло, что в детстве она не замечала, насколько та красива.
У взрослой Нины Ревской не было близких подруг, и с появлением Веры ей пришлось вернуться к забытому чувству духовной близости со своей ровесницей. Последние недели ознаменовались для нее постепенным привыканием не только к новым, недавно возникшим отношениям, которые подразумевает женская дружба, но и к самой Вере, повзрослевшей и очень изменившейся за годы их разлуки.
Сегодня вечером, правда, червь зависти грыз ее сердце. Если бы Вера не приехала из Ленинграда, Нине достались бы обе партии, а не только Одилии. «Не завидуй», – сказала она себе, подшивая носки пуантов толстой розовой ниткой, так они прослужат дольше. Сегодня вечером понадобится вся их прочность: партия Одилии полна сложных пируэтов. А еще ей надо собраться и думать не о судьбе бедной Одетты, а вжиться в образ решительной Одилии, которую ее отец фон Ротбарт привел к столь печальному концу.
Доведя свои ресницы до совершенства, Вера задула свечу, вытерла емкость, в которой готовила тушь, и спрятала ее в туалетный столик. Вообще-то, согласно правилам, зажигать свечи в гримерных было запрещено. В конце Вера поставила по маленькой красной точке недалеко от уголков глаз.
Как многого они достигли, думала Нина, с того июньского дня, когда не имели ни малейшего представления, что такое батман. Образы прошлого вдруг нахлынули на нее.
– Как ты тогда боялась! – против воли вырвалось у Нины.
Вера удивленно посмотрела на подругу.
– Я говорю о вступительном экзамене в училище.
Верин взгляд стал отрешенным, словно она мало что помнила о том времени.
– Для меня это был… трудный день. Как раз тогда забрали моих родителей.
Ее голос предательски дрогнул. Нину обеспокоила такая реакция. Неужели подруга до сих пор не может отойти от случившегося? В конце концов, нет, похоже, человека, которого так или иначе не коснулось бы это. Из трех ведущих балерин Большого театра две – Семенова [24]24
Марина Тимофеевна Семенова (1908–2010) – выдающаяся советская балерина, балетмейстер, лауреат Сталинской премии первой степени (1941).
[Закрыть]и Лепешинская – пережили арест мужей. Муж Семеновой был расстрелян. В прошлом году, например, за одной из девушек прямо в гримерную зашел человек в форме сотрудника госбезопасности и больше ее никто не видел. Через пару дней ее имя исчезло из всех документов. А окружающие вели себя так, словно ее никогда здесь и не было.
И родной Нинин дядя где-то в ГУЛаге [25]25
ГУЛаг (Главное управление исправительно-трудовых лагерей, трудовых поселений и мест заключения) – подразделение НКВД, министерства внутренних дел, министерства юстиции СССР, осуществлявшее руководство системой исправительно-трудовых лагерей в 1934–1960 гг., важнейший орган системы политических репрессий СССР.
[Закрыть]. Конечно, она понимала, что боль подруги несопоставима с ее собственной. Вере еще повезло. Она запросто могла попасть в подконтрольный НКВД детдом для детей врагов народа или в колонию для малолетних преступников. А если бы она была постарше, то дело могло закончиться даже расстрелом. Наверняка на Веру заведено дело. Даже разговаривать об аресте родителей – большая смелость. Полины, конечно, сейчас в гримерке нет, но все же… Нина прекрасно понимала, что, откровенничая, Вера тем самым проявляет абсолютное доверие к ней. Никто в Большом театре, вероятно, не знает о Вериной «неблагонадежности»… Или все-таки знают, но не придают большого значения? Семенова, к примеру, несмотря на все свои заявления, остается женой врага народа. Или, возможно, Верины родители, кем бы они ни были, не совершили ничего особо опасного? Или при жизни они были недостаточно известными, влиятельными людьми, чтобы соответствующие органы интересовались судьбой их дочери?
Нина посмотрела на стоявшую на туалетном столике фотографию Вериных родителей. Такие молодые, скромные, незаметные…
«Что такого страшного они могли совершить?»
Впервые за много лет она задумалась над этим вопросом.
– Ты узнавала… – тихо начала Нина и запнулась, не уверенная, стоит ли продолжать. – Что твои родители…
У нее не хватило решимости продолжить.
Вера моргнула, словно стараясь отогнать неприятные воспоминания.
– Что они совершили? – очень тихим, спокойным голосом спросила она. – Несколько лет назад старушка, проживавшая с нами в одной коммуналке, рассказала мне, что случилось. Чекисты пришли арестовывать наших соседей, но их не было дома. Тогда они арестовали моих родителей. – Она вздрогнула.
– Но ведь это ошибка! – в ужасе воскликнула Нина. – Как такое могло случиться?
Она вспомнила, как мама часто повторяла: «Если бы только товарищ Сталин знал…».
Вера, впрочем, не выглядела разгневанной, лишь печальной. Нина ее понимала: со времени ареста ее родителей прошло столько лет, и их уже наверняка нет в живых. Вполне возможно, ее подруге уже официально сообщили об их смерти. Какая ужасная ошибка! Не говоря уже о том, что это пятно на Вериной репутации до конца жизни!
– Ты не пробовала реабилитировать их посмертно? – краснея от неловкости, высказала вслух свою мысль Нина.
Но Вера, казалось, не слышала ее.
– Каждый раз, садясь в поезд или проезжая мост, я задаю себе один и тот же вопрос: «Не мои ли родители клали эти железнодорожные пути? Не они ли строили эту дорогу?»
Нина до сих пор помнила слова подруги, сказанные ею при расставании: «У них очень важная работа, поэтому им пришлось уехать». А потом ей в голову пришла другая мысль: «А если старушка солгала Вере, придумав историю о соседях, которых должны были арестовать вместо ее родителей? А что, если лжет она, и чекисты просто выполняли свой долг?»
Нина стало не по себе.
Дверь отворилась, и костюмерша вручила Вере костюм, в котором были подшиты некрепко державшиеся перья.
– Спасибо, – поблагодарила балерина.
Спокойно, почти величественно она поднялась с места и натянула белоснежную пачку поверх шелкового трико. Руки ее скользнули в украшенные перьями бретельки, поправили корсаж. Выражение лица несколько отстраненное… Нина уже замечала за ней эту особенность: Вера была из тех солисток, что все эмоции держат в себе. Она редко болтала с другими балеринами, и эта немногословность и отчужденность придавали ей дополнительный шарм. Пока костюмерша помогала Вере зашнуровать корсаж, Нина наблюдала за подругой. Костюм сидел на ней отлично, да и партия Одетты соответствовала ее характеру – грациозность и хрупкость, отстраненность и погруженность в себя.
– Проверь, не размазался ли грим, – перед уходом посоветовала костюмерша.
В спешке Нина пожелала Вере:
– Ни пуха ни пера.
– К черту! – выходя вслед за гардеробщицей, ответила та.
Свет погас, и припоздавшие зрители уселись в свои кресла. Кто-то шелестел программкой и переговаривался во время звучания увертюры. Сидя рядом с Эвелиной, Григорий, позабыв о музыке Чайковского, вслушивался в посторонние звуки: стариковский кашель, сопение толстого человека, перешептывание маленьких девочек, одетых в вельветовые платьица. Молодая мать позади него объясняла дочери, что скоро занавес поднимется и на сцене появятся люди, а дочь хныкала и говорила, что боится темноты. Справа от Григория группа девушек передавала из рук в руки упаковку конфет. То тут, то там раздавался шелест бумаги.
– У тебя нет ощущения, что мы в цирке? – прошептал он на ухо Эвелине.
Она засмеялась и погладила его по руке. Григорий ощутил приятное тепло, от которого уже порядком отвык, и взглянул на нее. Эвелина, почувствовав его смущение, отдернула руку. Взволнованный Григорий отвернулся и бросил убийственный взгляд на жующих девушек. Те притворились, что не понимают, в чем дело.
Наконец занавес поднялся, и Григорий погрузился в прекрасный, но не лишенный комичности мир, в котором принц Зигфрид в белых колготах на языке танцевальной пантомимы рассказывает о своем безутешном горе. Закончилась интерлюдия. Послышалась знакомая мечтательная мелодия. Темный, туманный лес. Снегопад постепенно утихает, и зрители видят две дюжины девушек-лебедей. Они танцуют бурре. Трепетная и напуганная Одетта в уборе из перьев.
Они сидели так близко, что Григорий смог разглядеть дрожание пачек, которые чем-то напоминали ему белые гвоздики. Эвелина зевнула и прижалась к его плечу. Вполне возможно, что она сделала это ненамеренно. Просто у Григория широкие плечи.
Зажегся свет. Антракт. Эвелина поспешила в дамскую комнату, а он, протиснувшись между рядами кресел, пошел в буфет и купил два стакана красного вина. Попивая вино, он прислушивался к разговорам, которые велись вокруг.
Рядом с ним женщина рассказывала подруге о своей насыщенной культурной программе.
– На следующей неделе я пойду в APT и музей Хантингтона, – проводя пальцем по страницам ежедневника, говорила она. – А затем балет, балет, симфония, музей Хантингтона, симфония…
– Сегодня Одетта немного не в духе, – произнес мужской голос.
– Ты думаешь? – спросил женский голос.
– Немного не уверена в себе. Танцует хуже, чем вчера, – вздохнул мужчина. – Я уже не говорю, что маленькие лебеди топают, как стадо слонов.
«Перестаньте! – мысленно обратился к нему Григорий. – Вы слишком привередливы. Балерина танцевала просто чудесно, и маленькие лебеди выкладывались по полной».
Григорий не заметил, чтобы Одетта танцевала неуверенно. Эти люди, да и он сам, слишком избалованы. Сидя в пышном, раззолоченном зале театра, они воспринимают как должное то, что музыканты из кожи вон лезут, создавая совершенство гармонии. А этот мужчина вообще не имеет права на недовольство.
Маленькая девочка в отделанном оборками платьице, по виду китаянка, уплетала за обе щеки конфеты, которыми ее угощали светловолосые и светлокожие родители.
– Чего не сделаешь ради того, чтобы дочь полюбила балет, – поймав взгляд Григория, сказала, улыбаясь, мать девочки.
– Она здесь впервые?
– Да, – ответил отец. – Ей только четыре годика. Я не уверен, что она хоть что-нибудь понимает.
– Но я не могу больше ждать! – засмеявшись, сказала женщина. – Я мечтала об этом целых десять лет.
Григорий улыбнулся. Приятно видеть приемных родителей, наслаждающихся своим новым статусом. Эта маленькая девочка, вероятно, никогда в полной мере не сможет оценить, как ей повезло. Ее полюбили даже раньше, чем увидели. Это чувство было ему знакомо. Надежда, смешанная с тревожным ожиданием… После стольких прервавшихся беременностей он и Кристина обсуждали возможность усыновления или удочерения, но жена испугалась бюрократических проволочек, долгих лет ожидания и вероятности, что дело в конце концов закончится ничем. Григорий страстно хотел детей, но у него не хватило силы воли настоять на своем.
Долгие годы он даже в мыслях не возвращался к этой теме, пока Амелия, подруга Кристины, не завела разговор о своих близнецах, которым в прошлом году исполнилось три года.
– Почти всю свою сознательную жизнь я задавалась вопросом «Кто были мои биологические родители?». Но после рождения детей я перестала донимать себя. Я смотрю на моих детей и вижу ответ. Те черты лица, которые они унаследовали не от Рика и его родни, мои, моих родителей.
Приемные родители Григория долгие годы скрывали от него правду. Причастность к науке не лишила его мать веры в судьбу. К тому же она, как впоследствии понял Григорий, не хотела портить чудо позднего ребенка суровой правдой обстоятельств, приведших к этому. «Неприятная история, – впоследствии говорила она Григорию. – К тому же мы так мало знаем». Федор, приемный отец, всегда старался избежать ненужных осложнений. «Не мудрствуй, если жизнь тебе это позволяет».
Образ матери до сих пор стоял перед глазами Григория. Ровный пробор посередине головы. Мягкие каштановые волосы. В детстве мальчик восторгался идеальностью маминого пробора. Казалось, он олицетворяет ее терпеливость и сосредоточенность. Давно, еще до отъезда из России, маленький Григорий видел, как она расчесывает волосы перед сном. С распущенными длинными волосами мама Катя показалась ему удивительно молодой. Мальчик даже испугался: слишком уж внезапным было это превращение из зрелой женщины в юную девушку.
Жизнь оказалась щедра на неожиданности. Когда Григорию исполнилось одиннадцать лет, его отец, принимавший участие в международной научной конференции в Вене, попросил политического убежища. В это же время Катя и Григорий сбежали в Норвегию, где через пять месяцев к ним присоединился Федор.
Будучи еще подростком и живя в Норвегии, Григорий как-то услышал, как соседка по лестничной клетке, с которой ее родители подружились, с улыбкой сказала его матери:
– Главная твоя проблема в том, что ты русская и просто не умеешь быть счастливой.
Григорий запомнил эти слова, хотя и не был полностью с ними согласен. На характер его родителей, безусловно, повлияли долгая жизнь в вечном страхе и вынужденные утраты – все то, от чего они отказались, сбежав из Советского Союза: друзья, родственники, квартира, которая долгие годы была их домом, родной язык, который не вызывал трудностей в общении. Причиной их бегства, как впоследствии понял Григорий, была наука. Впрочем, он никогда по-настоящему не понимал своих приемных родителей. Два года они прожили в Норвегии, а потом переехали в Париж. Когда Григорию исполнилось шестнадцать лет, Катерина приняла предложение университета Нью-Джерси, а Федор нашел хорошую работу в местной лаборатории. Так Григорий, высокий и очень худой юноша, стал американцем – в той мере, в какой сумел им стать.
Он рассказывал Кристине все, что знал и помнил. Бегство в Норвегию и переезд во Францию. Первая покупка, сделанная мамой в его присутствии в норвежском магазине, и шок оттого, что продавщица их поблагодарила. Удивление от изобилия салатов в парижских ресторанчиках. Заходящий на посадку над американским аэропортом самолет и грандиозный вид, открывающийся с вершины небоскреба: сверкающие голубизной круги и квадраты, которые, к его изумлению, оказались гигантскими плавательными бассейнами под открытым небом. Григорий рассказывал Кристине о себе во время их третьего свидания. Девушка слушала очень внимательно, и именно тогда он понял, что влюблен. Так начался путь познания себя посредством любви к другому человеку.
Григорий рассказывал Кристине о своих родителях, чье интеллектуальное величие померкло, словно затерялось, подобно багажу, после переезда в Америку. Хотя к жизни в Норвегии и Франции они приспособились довольно легко, Соединенные Штаты вызывали в их душах чувство робости и непонимание. Даже самые доброжелательные американские традиции ставили их в тупик: например, чисто формальный вопрос «How are you?», на который развернутого ответа давать не полагалось; благодарственные открытки, которые надо посылать даже в том случае, если ты уже лично поблагодарил человека за приглашение на обед или за подарок ко дню рождения. Только позже Григорий понял, что большая часть проблем возникала не по вине родителей, а из-за непонимания окружающих, которые видели перед собой пожилую супружескую пару с неуклюжим сыном-тинэйджером, чей акцент казался малопонятным, а чувство юмора – странным. Иногда люди принимали Григория за их внука. Виной тому был не столько возраст приемных родителей, сколько их беспомощность. А может, окружающие чувствовали все растущее отдаление между ним и приемными родителями. Григорий любил их, они были его семьей, но чувство это неуклонно росло и крепло… А потом, когда ему не было еще и тридцати лет, они умерли.
– Ой, извините. Добрый вечер!
Перед Григорием, сдерживаемая сгрудившимися возле прилавка людьми, возникла фигура женщины, в которой он узнал служащую «Беллера».
– Здравствуйте, Дрю!
В руке ее был зажат пластиковый стаканчик с вином. От резкого движения часть его содержимого выплеснулась ей на руку.
– Извините. Я чуть было на вас не наскочила. Хорошо еще, что не забрызгала ваш костюм… Кстати, это мой друг Стефан.
– Приятно познакомиться, – крепко пожимая протянутую руку, сказал Григорий.
– Извините, – еще раз сказала Дрю и, поднеся руку к губам, слизнула пролитое вино. – Стефан, это… Григорий Солодин.
Лицо ее изменилось. В нем читалась тревога. Григорий понял, что Дрю совсем не хочется, чтобы на работе знали о ее личной жизни.
– Большой сюрприз увидеть вас здесь, – желая ободрить ее, сказал он.
Всем своим видом Григорий словно говорил: «Я полностью доверяю вашему профессионализму и буду нем как рыба». Сутолока вокруг них улеглась. Стефан, молодой и красивый худощавый мужчина с самоуверенной улыбкой, положил руку Дрю на талию, словно подгоняя ее.
– Вам понравился балет? – несколько растерянно спросила она.
– Очень. А вам?
Через ее плечо Григорий увидел Эвелину и почувствовал себя неловко. Только бы Дрю поняла, что его спутница не в курсе всех этих дел с аукционом!
Эвелина подошла и с интересом уставилась на незнакомцев. Григорий протянул ей стакан с вином.
«Если повезет, она решит, что это мои бывшие студенты».
– Мой друг и коллега Эвелина Беннет, – представил свою спутницу Григорий.
– Вы студенты Григория? – спросила Эвелина.
Дрю посмотрела на Солодина, словно ожидая подсказки, что ответить.
– Так вы тоже преподаватель? – спросил Стефан.
– Да, – сказала Эвелина.
– Эвелина преподает итальянский язык, а я – русский и литературу.
– Понятно. Дрю говорила мне, что когда-то пыталась изучать русский.
Дрю покраснела.
– Боюсь, из меня не вышло хорошего лингвиста, – смешавшись, сказала она. – Я выросла с романтическим представлением о России. Когда подвернулась возможность, я записалась на вводный курс русского языка, но достигла немногого…
Зазвенел звонок, сообщая о конце антракта.
– Пойдем. Пора занимать места, – заторопился Стефан, хотя прекрасно знал, что свет еще минут десять будет включен.
– Конечно, конечно! – с заметным облегчением согласилась Дрю. – Желаю приятно провести время!
У Григория тоже отлегло от сердца.
– Рад был с вами познакомиться, – сказал молодой человек.
– Так это не твои студенты, – засмеялась Эвелина, когда они направились к дверям зрительного зала. – Вы разговорились, пока я была в дамской комнате?
– Толпа прижала их ко мне, – сказал Григорий, радуюсь, что нет нужды врать.
Они прошли по красной ковровой дорожке и уселись на свои места. Эвелина успела за время антракта причесаться и поправить макияж. Она выглядела просто шикарно, но Григорий вдруг обнаружил, что больше не может поддерживать с ней непринужденную беседу. Чувства, согревавшие его душу на протяжении первого антракта, исчезли. Эвелина, как и прежде, слегка прижималась к нему, но теперь Григорию казалось, что их разделяет если не стена, то, по крайней мере, тонкая перегородка. И причиной тому была молодая женщина, Дрю Брукс. Каким же суетливым он был во время разговора! Он не знал, что сказать, как себя вести. Даже сейчас Григорий чувствовал себя неспокойно, зная, что эта женщина где-то рядом, в зале.
Вернулся дирижер, и оркестр приступил к своему неблагодарному делу. Наконец поднялся занавес. На сцене танцевали принцессы и переодетая в Одетту злая Одилия. Григорий смотрел «Лебединое озеро» несколько раз. (Когда-то они с Кристиной покупали абонементы в театр.) Сегодняшнее представление произвело на него такое впечатление, что он готов был позабыть о простеньком сюжете и бесконечных сольных танцах череды застенчивых принцесс. Одилия была хороша: злобная самоуверенность, красивый костюм, холодная точность фуэте. Трагическая история. Как может мужчина не попасть в силки, расставленные красивой женщиной? Внезапно Григорию стало жаль потерявшую всякую надежду Одетту, дрожащую в мрачном лесу, и совершившего невольное предательство Зигфрида. В конце концов, он всего лишь ошибся. Григория потрясло то, что раньше он не задумывался над степенью личной трагедии Зигфрида. Только сейчас, наблюдая за отчаянными прыжками и пируэтами танцора, исполнявшего эту партию, Солодин осознал весь ужас его положения. Озарения подобного рода случались с ним иногда при чтении великой поэзии, великих литературных произведений. Правда жизни брала за живое и не отпускала.
– Мои две красавицы, – сказал Виктор, когда Нина и Вера встретились с ним и Гершем после представления.
Щеки девушек порозовели от успеха. Сегодняшнее выступление прошло гладко. Только Вера, вообще склонная к самокритике, настаивала, что ее глиссе после первого выхода было далеким от совершенства. Впрочем, заглянув в сияющие Верины глаза, Нина поняла, что подруга испытывает те же гордость и огромное облегчение, что и она. В гримерной едва поместились все принесенные им букеты. Самый большой и красивый букет, составленный из цинний и календул, она после выступления подарила маме за кулисами. Мама просто сияла. К гордости за дочь добавилась еще и гордость за Веру.
Вера вытащила великолепный цветок из одного из своих букетов и приколола его к отвороту пальто Нининой мамы. После она пошла домой, а девушки вымылись и переоделись. Перед уходом Вера приколола цветок гладиолуса – белые лепестки с розовыми кончиками – на пальто Нины.
– Цветок символизирует твое открытое сердце.
Для себя Вера выбрала белоснежный львиный зев.
После спектакля они поехали в недавно открывшийся ресторан «Киев» есть свинину в морковно-луковом соусе. Маленький оркестр в углу увлеченно играл серенады.
– Когда ты махала руками, Верочка, – сказал Виктор, – я даже слышал, как шелестят перья.
Он обожал общество красивых женщин. Хотя они виделись всего несколько раз, Виктор обращался с Верой так, словно они знакомы уже много лет. Нина рассказала мужу об их детской дружбе, но решила умолчать об аресте Вериных родителей. Впервые увидев Нинину подругу детства, Виктор не удержался, чтобы не прокомментировать «глубокую грусть ее глаз». Тогда Нина сказала, что Вера, хотя ее вовремя эвакуировали из Ленинграда, потеряла во время блокады всю семью. Это была ложь. Почти.
Герш, видевший Веру до того лишь раз, сказал:
– В какой-то момент я поймал себя на мысли, что больше не воспринимаю тебя как тебя. Передо мной танцевала Одетта. Ты перевоплотилась в нее.
Он не преувеличивал. Во время танца Вера преобразилась – наполовину женщина, наполовину лебедь. Воздушное создание. Перья слетали с ее костюма и парили в воздухе, подчеркивая хрупкость и страх, довлеющие над Одеттой. Когда Вера в танце «рассказывала» историю того, как ее и других девушек околдовали, ее горе и мольба вовсе не казались наигранными. Благодаря этому одержимость Зигфрида лебедем становилась вполне понятной. Вера искусно имитировала движения птицы: она поглаживала невидимые перья, чистила «клювом» воображаемые крылья, даже отряхнулась, словно выбравшаяся из воды птица, во время исполнявшегося на сцене бурре. При этом легкая дрожь пробегала по ее спине.
