Текст книги "В память о тебе"

Автор книги: Дафна Калотай

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 25 страниц)

– Он спрятал драгоценности в моей комнате, – изобразив на лице притворный испуг, сказала Мадам. – Это тайна.

Было видно, что свекровь получает большое удовольствие от происходящего. Временами ей нравилось обижать невестку или ставить ее в затруднительное положение. На прошлой неделе, например, она отвернулась и тихим голосом, но так, чтобы было слышно, сказала: «Лилия была бы предпочтительнее». Злость накатила на Нину, но она сдержалась. «Что же делать», – успокаивала она себя. Куда важнее вздорного характера Мадам было то, что Виктор помнит о ней. До годовщины их свадьбы оставалось совсем немного. Сюрприза не получится, но это ничего. Куда важнее то, что Виктор в этот раз превзошел самого себя. Янтарные украшения, должно быть, ужасно дорогие. Как мило!

– Ладно, – жеманно сказала Мадам. – Ты их увидела, и ничего уж тут не поделаешь. Только не говори Виктору.

Нина закусила губу и ничего не ответила. Она перевела лорнет на кулон. Подвеска превосходила размерами остальные камешки. Внутри янтаря прятался паучок с короткими лапками, а под ним – паутинный кокон с яйцами. Все вместе это напоминало одно большое яйцо. Маленькое существо, вот-вот готовое дать миру новые жизни, было поймано и навечно заточено в смолу. С минуту Нина рассматривала паучка, прекрасно понимая, что стала свидетелем последнего мгновения его жизни. Потом она вернула лорнет Мадам и вежливо поблагодарила ее, стараясь не выдать своего разочарования от того, что сюрприз был испорчен.

Годовщину свадьбы отпраздновали без помпы. Первый тост – за любовь. Пили водку отменного качества, привезенную Виктором из-за границы. Такую в Советском Союзе не купишь, вся идет на экспорт.

– Любовь превыше всего, теперь я это понимаю, – одним глотком осушив рюмку, сказал Виктор.

Нина подумала, что не совсем с ним согласна. У нее были еще танцы. Любовь и танцы – это все, что ей нужно было от жизни.

Виктор потерся носом о ее шею.

– Давай родим ребенка. Что скажешь?

Ребенок… Дети…

– Я стараюсь забеременеть, но это непросто.

На самом деле Нина боялась забеременеть. Рождение ребенка могло поставить крест на ее карьере.

– Я знаю, что у балерин часто возникают с этим трудности, – посерьезнел Виктор.

– Да, бывают. Но ты не волнуйся, у нас еще есть время.

Нина чувствовала себя виноватой из-за того, что не готова дать любимому мужчине то, в чем он так сильно нуждается. Она ничего не имела против детей, но только не в ущерб профессии. Если бы мир был идеален, она бы с радостью танцевала и рожала детей.

Потянувшись под стол, Виктор достал маленькую картонную коробочку.

– Твой подарок.

Нина сразу увидела, что это не та коробка, содержимое которой ей показывала Мадам. Она была квадратной формы и значительно меньше по размеру. Развязав ленточку, Нина обнаружила внутри крошечную малахитовую шкатулку.

– Виктор! Какая прелесть!

– Открой.

Ага! Это не весь подарок. Нина подняла крышку и заглянула в шкатулку. Внутри лежали серьги с переливающимися на свету маленькими зелеными камешками.

Нинино удивление было вполне искренним.

– Они цвета твоих глаз.

Изумруды…

– Великолепно!

Серьги, должно быть, обошлись Виктору недешево. Нину растрогала его внимательность. И искрящиеся камешки ей очень понравились.

Оставался, правда, невысказанный вопрос: «К какому особому случаю приберегает Виктор янтарные украшения?»

Лот № 89

Шкатулка из малахита и оникса.Время изготовления – около 1930 года. Ониксовая крышка с малахитовой инкрустацией. Ребристые грани и скошенные боковушки облицованы ониксом. Размер – 3 3/4х3х1 1/8 дюймов. Русские гарантийные марки и клейма производителя. (Маленькая трещинка в днище). Цена – $ 900—1.200.

Глава тринадцатая

На следующий день Синтия принесла каталог с собой и, пока размораживалась свинина, засыпала Нину вопросами: «Сколько весит эта диадема? А эта фотография передает настоящий цвет камня? Кто подарил вам это кольцо с опалом?» Нина терпеливо ответила на все. Иногда даже приятно было вспоминать относительно недавнее прошлое, куда приятнее воспоминаний о Советском Союзе. Нина рассказывала о путешествиях, о переезде из Парижа в Лондон, о фотосессии в рубиновом ожерелье и жемчужном браслете, подаренных графом Шеффилдским во время совместной поездки на Уимблдон.

Раздался звонок. Синтия вскочила с места.

– Вы кого-нибудь ждете?

– Девушку из аукционного дома. У нее еще мужское имя.

Синтия подошла к интеркому и впустила Дрю в здание, а потом удалилась в кухню резать овощи.

– Здравствуйте! – входя в квартиру, сказала Дрю.

Щеки молодой женщины раскраснелись.

– Как мило! – грустно ответила Нина. – Пожалуйста, раздевайтесь.

– Спасибо, что уделили мне время. О-о, вы получили каталог! Хорошо. Я принесла с собой еще один на всякий случай.

– Спасибо, не надо.

– Я возьму его себе! – крикнула из кухни Синтия.

Дрю удивилась, услышав голос постороннего человека.

«Это моя приходящая медсестра», – хотела сказать Нина, но вместо этого произнесла:

– Это моя Синтия.

Если бы только боль не влияла на ясность ее ума! Прежде чем Нина смогла исправиться, Дрю поспешила поздороваться.

– Рада с вами познакомиться, – деловым тоном сказала она.

– Я не буду с вами здороваться. У меня руки в чесноке, – заявила Синтия.

– Вы здесь, кажется, по делу, – холодно произнесла Нина, но это, похоже, не произвело на медсестру ни малейшего впечатления.

Дрю обрадовалась, что не придется нести каталог обратно. Синтия вернулась в кухню. Снова раздался звук нарезаемых овощей, который время от времени затихал, когда она останавливалась и прислушивалась к тому, о чем говорят в гостиной.

Дрю достала из сумки фотографии и письма, которые хотела использовать при составлении сопроводительной брошюры.

– Заинтересованное частное лицо предоставило их нам, – уклончиво сказала она, внимательно следя за реакцией Нины Ревской.

Заинтересованное частное лицо…Кто бы это мог быть? Опять Солодин? Или не он? Нина подалась вперед, пока боль в спине не остановила ее. Две черно-белые фотографии, совсем не блеклые, хотя и с погнутыми уголками. Нервно поглядывая на нее, Дрю положила снимки на кофейный столик.

– Я, конечно, не стану использовать их без вашего разрешения. Может быть, вы вспомните, когда они были сделаны.

На фотографии они сидели на диване вчетвером. Счастливые, смеющиеся лица ее друзей и мужа. Чья это комната? Не ее, не Герша. Должно быть, снимали у друзей во время вечеринки. Сейчас Нина была даже рада, что не помнит этого.

– Фотографию сделали не позже пятьдесят первого года. Вот этот мужчина – лучший друг моего мужа. Его арестовали весной. Больше я его не видела.

– Сожалею.

Голос Дрю звучал вполне искренне. Лицо ее стало грустным. Нина решила, что она вовсе не плохой человек. Возможно, слишком молода и неопытна… Нина почувствовала себя неловко из-за того, что была холодна с Дрю.

Она вспомнила Герша, подумала о сценах из прошлого, которые последнее время преследовали ее. Лишь бы избавиться от них! Лишь бы избавиться от боли! Она вздохнула, и этот вздох отозвался болью в спине.

– Я не понимала. Сначала я верила, что антисемитская кампания в стране оправданна, что Герш совершил какое-то преступление. Я была балериной и не интересовалась ничем, кроме танцев. Я закрывала глаза на то, что людей забирают среди ночи и никто их больше не видит.

Полезно излить душу, даже если собеседник такая вот молодая женщина, не способная понять глубокого смысла ваших слов.

На фотографии Вера выглядела какой-то рассеянной.

– И у этой девушки тоже была нелегкая жизнь. Ее родителей арестовали. Потом она переехала в Ленинград, который во время Великой Отечественной войны подвергся блокаде и разрушению. Многие ее знакомые погибли. А потом у нее отобрали человека, которого она любила больше всего на свете. – Нина моргнула. – Она была моей близкой подругой.

Две девочки, танцующие в грязном дворе на носках своих туфель…

– Но мы поссорились.

В голове Нины зародилась слабая надежда: сейчас Дрю начнет задавать вопросы, и она наконец избавится от бремени, рассказав все. А это, может быть, избавит ее от назойливых воспоминаний.

Но Дрю только сказала:

– Она очень красивая.

Конечно, все так говорили. Отложив фотографию в сторону, Нина накрыла ее другим снимком.

– А эта фотография сделана в августе пятьдесят первого, – сказала она. – Я помню. Мы были на даче. Снимала моя подруга. Фотоаппарат был не ее… а его.

Нина указала на место, где должна была находиться отрезанная часть снимка. Она ясно помнила, кто там был изображен, но – хоть убей! – не могла вспомнить, кто мог отрезать от снимка Сергея. Кому принадлежала фотография раньше?

– А это кто? – спросила Дрю, указывая на Полину.

– Еще одна моя подруга.

Хотя при жизни Полины они никогда не были по-настоящему близки, глаза Нины наполнились слезами. Она попыталась отвернуться.

– Еще у меня есть письма, – немного нервно сказала Дрю. – Возможно, вы их узнаете?

Слезы туманили взгляд Нины. Дрю развернула письма и положила их перед ней. Почерк показался Нине знакомым, но она так и не смогла вспомнить, кто это писал. С ужасом она поняла, что одна из слезинок катится по щеке, и, с трудом подняв руку, смахнула ее.

– Я не знаю, чьи это письма. Пожалуйста, заберите их. Можете использовать фотографии для каталога. Я разрешаю.

Боль все усиливалась. Терпеть было выше ее сил.

Этим летом в «Победе» их ехало только трое. Дни напролет шел дождь, и глинистая дорога размокла и утопала в грязи. На ветру колыхались, искрились на солнце мокрые поля ржи. Ели и сосны казались выше, раскидистее, зеленее, чем на самом деле. А вот дача оставалась прежней: каменная веранда обсажена белыми лилиями, а чуть дальше сороки с длинными хвостами склевывают что-то на земле – должно быть, семена.

Снова пошел дождь. Вера собралась варить ячменный суп, а Виктор пока собрал ведерко влажной от сырости малины. «Надо будет съесть ее побыстрее, а то испортится». Нина растопила печь, и кухня наполнилась ароматом горящего дерева. Потом она разожгла самовар.

В ту ночь Нина долго лежала в постели без сна. Бледный свет луны проникал в комнату через неплотно задернутые занавески. Страшное лето! Герш арестован. Виктор ходит мрачнее тучи и пьет, как извозчик. Вера печальная и худая как щепка. А еще Нину гложет чувство вины: она пообещала мужу то, чего выполнять не собирается. Все плохо. Все прогнило. Она наконец задремала. Сидевший неподалеку соловей завел свою однообразную песню. Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох… Звук высокий, четкий, словно метроном. Ей вспомнился Герш. Тот тоже умел красиво насвистывать.

Призрак… Хотя Нина не верила в привидения, ее охватило странное чувство… Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох…

Она, не вполне отдавая себе в этом отчет, заговорила с Гершем:

– Что ты хочешь сказать? Скажи, прошу тебя! Объясни, что случилось! Что ты такого натворил?

Проснувшись рано утром, она решила приготовить из остатков малины пунш. Дождь закончился. Ярко светило солнце. Воздух был парким от избытка влаги. Нина искупалась в реке, но вскоре снова почувствовала себя липкой от пота. Сквозь полог леса пробивалось солнце. Свет играл с тенью.

Виктор проснулся гораздо позже жены. На часах было уже почти десять. Он вышел в кухню, сонно потирая глаза.

Обрадовавшись, что уже не одна, Нина сказала:

– Доброе утро!

– Если бы… Эта чертова птица не дала мне поспать. Доброе утро, Верунчик!

Сонная Вера пришла за ним в кухню. Виктор взял кувшин для воды и направился к колодцу.

– Ты слышала пение? – спросила Вера.

Нина нервно засмеялась.

– Слышала.

– Я вспоминала его…

– И я тоже.

– Мне почудилось, что он рядом. Вернее, его душа. Ужасно, правда?

– Он жив. Его не убили.

– А ты откуда знаешь? – скептически посмотрела на подругу Вера.

Нина едва удержалась от того, чтобы не повторить внушающую оптимизм болтовню Зои. Каждый раз, вернувшись после свидания с Гершем, она говорила: «Замечательное лечение, очень прогрессивное». Аарону разрешалось раз в неделю написать домой письмо. Иногда ему даже позволяли звонить по телефону. Маленькая «награда» за то, что он, в некотором смысле, знаменитость.

– Э-гей!

На веранде стояла Полина в темных очках. Рядом с ней приветственно махал рукой Сергей.

– Я сказала, что мы будем здесь, – прошептала Вера, – но я не думала, что они приедут.

Виктор уже приветствовал нежданных гостей. Женщины вышли из дома. Нина чувствовала себя напряженно. После того как она узнала, кем работает Сергей, не говоря уже обо всей той истории с написанием доносов, ей было неуютно в присутствии Полины.

– Мы возвращались домой и решили к вам заехать, – сказала Полина. – Какое милое место!

Оказывается, они с Сергеем отдыхали неподалеку в правительственном санатории. Виктор не проявил ни малейшего беспокойства из-за приезда нежданных гостей и повел себя как радушный хозяин, так что Нина даже заподозрила его в скрытом актерском таланте. Сергей порывисто поцеловал руку Нины, а потом неуверенно дотронулся до Вериной руки, словно сомневаясь, разрешат ли ему это сделать. Его губы нежно прикоснулись к тыльной стороне ее ладони, но голос был таким же холодным, как обычно.

– Приятно с вами встретиться.

Сергей принес букет желтых лилий «этому дому», но преподнес их почему-то Вере. Полина не отрывала от Сергея глаз и явно гордилась им. Казалось, она говорила: «Смотрите, вот это кавалер! Сейчас так трудно найти настоящего мужчину!» Солнцезащитные очки ей очень шли. Лицо Полины покрывал толстый слой косметики, и Нина решила, что странные сероватые пятна, должно быть, еще не совсем сошли. Это все нервное. Что-то определенно беспокоит Полину…

– Вы и представить не можете, сколько там сортов лилий, – рассказывала она о санатории. – И повсюду – заросли орешника. Так красиво!

Нина направилась в дом за пуншем, Вера пошла за ней.

– Возьму еще стул.

– Что им от нас нужно?

– Может, просто заехали. Не стоило говорить, что мы будем здесь.

Через окно Нина видела, что гости уже сидят рядом с Виктором. Над ними струились потоки света. На веранду с плетеным стулом вернулась Вера.

Нина вынесла поднос с пуншем и стаканами.

– Хорошо отдохнули? – спросил Виктор.

Откинувшись назад, Сергей медленно, сосредоточенно раскуривал терновую, как у Сталина, трубку.

– Замечательно! – восторженно заявила Полина. – Вы не поверите! Двадцать десятин земли, осиновые рощицы…

– Полина ежедневно танцевала, – сказал Сергей.

– Мне приходилось. В санатории такая вкусная еда! Тебе тоже не мешало бы заняться гимнастикой. – Она игриво шлепнула Сергея по животу. – Кое-кто отрастил себе брюшко.

– Я играю в крокет. Это тоже гимнастика.

– А я в крокет играть не умею, – довольно зевнув, сказала Полина.

Нина принялась разливать по стаканам малиновый пунш.

Полина сняла очки и вытерла их о подол юбки.

– Сергей купил их мне. Правда, прелесть?

Нина подумала, что такую вещь можно купить или за границей, или в одном из специализированных магазинов, где отовариваются только высокопоставленные «товарищи». Там же, по-видимому, Сергей приобрел фотоаппарат, висящий на ремне у него на шее. Футляр был расстегнут, и объектив поблескивал на солнце.

Когда все разобрали стаканы, Сергей поднялся:

– А теперь тост!

Он резко выбросил руку вверх и провозгласил:

– За нашего великого Сталина!

Все, повторив тост, выпили.

Виктор спросил у Сергея, что это за фотоаппарат.

– «Лейка», – сказал тот. – Вы не против сфотографироваться?

– Мы как раз принарядились, – пошутила Нина.

На ней было тонкое ситцевое платье, на Викторе – пижама. Даже Вера оделась в домашнее платье.

– Так, значит, сгруппировались. Виктор, пожалуйста, пододвинь стул поближе. И ты, Полина, придвинься…

Виктор обнял Нину за талию. Вера и Полина сидели справа от него. Фотоаппарат щелкнул.

Полина предложила Сергею сняться со всеми.

– Садитесь на мое место, – сказала Вера, – а я вас сфотографирую.

Сергей сел рядом с Полиной, обнял ее и посмотрел в объектив.

Щелчок. Рука Сергея опустилась.

– Ой, река! – увидав с веранды воду, вскрикнула Полина.

– Хотите искупаться перед дорожкой? – предложила Нина, словно выпроваживая незваных гостей.

Так, впрочем, и было. Нина не чувствовала себя спокойно в присутствии Сергея и его фотоаппарата. Она подозревала, что он неспроста приехал к ним на дачу.

– Я хочу искупаться. Сегодня так жарко! Сергей, ты пойдешь? – спросила Полина.

Он помедлил, словно ожидая, что скажут другие.

– Иди сама.

– Я тоже пойду, – из вежливости сказал Виктор.

Нина почувствовала прилив нежности к мужу, но осталась на месте, не желая оставлять Веру наедине с Сергеем.

Когда Полина ушла, он сказал Вере:

– Ваши волосы сегодня просто восхитительны.

Она засмеялась.

– Вчера я вымокла под дождем, и Виктор заплел их в косу.

– Виктор? А я думал, косы умеют заплетать только женщины!

– Ну, если бы вы видели эту косу, то остались бы при своем мнении, – заставила себя пошутить Нина.

Она улыбнулась. Хотя Виктор и не справился с задачей, Нину растрогала почти отцовская забота, с которой он заплетал Верины волосы. После ареста Герша Виктор часто говорил, что теперь они должны заботиться о душевном комфорте Веры.

– Я спала с заплетенными волосами, а когда проснулась…

Теперь ее прическа напоминала ржаное поле во время грозы.

Нина, убрав со стола пустые стаканы и кувшин, пошла в кухню мыть посуду. Ей не хотелось разговаривать с Сергеем. Наконец она услышала голоса Виктора и Полины, которые поднимались по склону к даче. Полина заливалась смехом, рассказывая о разных «изысках», доступных отдыхающим в санатории. Сергей, взяв Веру за руку, торопливо сказал, что, хотя Полине надо быть в Москве, он еще обязательно приедет к ним в гости. Не дожидаясь ответа, он вскочил и пошел навстречу Полине.

– Пора ехать, – сказал он.

Только когда запыленный автомобиль скрылся из виду, Нина смогла вздохнуть с облегчением.

Следующей ночью соловей вернулся. Тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох-тьох… Четкие и размеренные звуки, словно удары по клавишам пианино. Очарованная пением, Нина была благодарна соловью, который с необыкновенной настойчивостью выводил трели до самого утра.

На следующий день Нина и Вера мылись в бане. Она стояла за дачей, невдалеке от реки, так что запросто можно было сбегать окунуться и вернуться обратно. Темные бревенчатые стены. В углу – большая печь с камнями, сложенными у трубы. Время от времени Нина плескала из ковша на раскаленные камни воду, и облака пара поднимались вверх. Она лежала на деревянной лавке, ощущая, как горячий, почти обжигающий воздух обволакивает тело со всех сторон. Пахло березовой листвой. На лавке напротив, опираясь на локти, лежала Вера.

– Почему ты его терпишь? – чувствуя, как жар обжигает горло, спросила Нина.

– Кого?

– Сергея. Он ведь к тебе приставал.

Вера ответила не сразу:

– А вдруг он сможет нам помочь, то есть помочь Гершу… Сергей знает нужных людей.

Нина помолчала, обдумывая услышанное.

– Но зачем ему помогать Гершу?

– Я ему нравлюсь.

Нина вспомнила вкрадчивый тон Сергея, его похотливый взгляд.

– Возможно, найдется способ пересмотреть приговор. – В Верином голосе послышались слезы. – Я волнуюсь за Герша. Что они там с ним делают?

«Отравляют его разум», – хотела сказать Нина, но вовремя спохватилась.

Вера горько рассмеялась.

– Многие мужчины делали мне предложение, многие клялись в вечной любви, а я полюбила косоглазого чудака со смешным именем, который к тому же женился на другой.

Нина решила перевести разговор в шутку.

– Во всем этом есть и хорошая сторона: у тебя нет свекрови.

Вера печально вздохнула.

– Я знаю, что ты не ладишь со свекровью, но мне она показалась довольно милой.

– Разве? Ты сама видела, как она ловко пользуется любовью сына. А как она разговаривает со мной! Для свекрови я – деклассированный элемент. Она то и дело повторяет, что мне ужасно повезло, что я вышла замуж за «хорошую кровь». В противном случае мои будущие дети рисковали бы родиться неполноценными.

Вера призадумалась.

– Ты собираешься рожать?

– Внуков для свекрови? – Нина громко вздохнула. – Ох, Вера! Я снова залетела.

Вера молчала.

– Сегодня первый день, когда отпали всякие сомнения.

– Снова… – медленно сказала Вера. – Ты что, не предохраняешься?

– Я подмываюсь каждый раз раствором уксуса, но не помогает! Да и от губки, купленной в Будапеште, толку немного.

Нина полежала с минуту, разгоряченная внезапной вспышкой эмоций. «Ладно, – подумала она, – в конце концов, это цена, которую приходится платить за любовь».

– Ничего. Я встречусь с доктором, когда вернемся домой.

– Ты вообще хочешь детей? – спросила Вера.

Дети… Это слово всегда согревало ей душу. Нина думала о детстве как о самом счастливом времени своей жизни. Чистота помыслов и невинность. Как бы ей хотелось вновь стать наивной и чистой, беспечно смеяться во дворе дома, танцевать с Верой на экзамене в хореографическом училище…

– Детей хочется… Но беременность… роды…

«Почему все так сложно!»

– Алла рассказывала, что когда она рожала и кричала от боли, то акушерка посоветовала ей: «Расслабьтесь».

Вера улыбнулась.

– Алла ответила, что не может расслабиться, когда в ее теле сверлят дыру. Тогда акушерка посоветовала ей декламировать про себя Пушкина.

– Одна из балерин в Ленинграде рассказывала мне, – сказала Вера, – что у нее были очень долгие роды. Тогда врач лег на нее сверху и просто выдавил ребенка.

– Фу!

– Она не собиралась рожать, но до шести месяцев не понимала, что беременна.

– По крайней мере, я в этом разбираюсь, – сказала Нина. – Одна девочка, которая выступала у нас до тебя, не знала о своей беременности до тех пор, пока у нее не случился выкидыш. Оказалось, что она была на шестом месяце.

– А как ты узнаешь, что беременна? – спросила Вера.

– В животе тяжесть, грудь болит. Все симптомы налицо. – Нина сокрушенно покачала головой. – Но я больше не осмелюсь рассказать об этом Виктору. В первый раз, узнав о моей беременности, он просто сиял от счастья, думал, я буду рожать. После аборта я сказала ему, что согласна зачать ребенка этим летом. Мне так плохо сейчас.

Пар развеялся, поэтому Нина встала и плеснула воду на камни. Баньку вновь окутал туман.

– Свекровь злится на меня за то, что у нее нет внуков. Знаешь, что она мне сказала? Она считает, что во всем виноват балет. Я прыгаю на сцене и потому не могу забеременеть.

– Она доливает водку в чай, – сказала Вера.

– Серьезно?

Нина вскочила с топчана, но тут же легла обратно.

– Не верю!

Хотя в этом и был смысл: всегда чувствовать себя в состоянии легкого опьянения…

– Это я не верю, что ты ничего не замечала!

Резкие нотки в Верином голосе поразили ее. Сначала Нина решила, что ей послышалось. Она посмотрела на лежащую на лавке подругу, невозмутимую, словно ничего особенного не произошло.

– Я два года пашу, словно лошадь, без отдыха, – стараясь сохранить самообладание, сказала Нина. – У меня нет времени, чтобы лезть в жизнь других людей. – В ее душе закипала обида. – Я танцую и танцую, постоянно… Я не выклянчиваю отгулы и не бегаю к дяде Феликсу каждый раз, когда у меня болит сухожилие.

Нина говорила чистую правду. Ни растянутая лодыжка, ни боли в коленной чашечке не могли удержать ее от участия в спектакле. В последнее представление прошлого сезона она танцевала со сломанным пальцем на ноге. Она просто заморозила его раствором хлорэтила, туго обмотала и оттанцевала все четыре акта без единой ошибки.

Вера напряглась, привстала, но Нина уже не могла остановиться.

– Я работаю над собой, а не лезу в дела других людей. Я не предлагаю себя каждому мужчине, который меня захочет.

– Я не проститутка!

– А как ты называешь то, чем занимаешься?

Нина села. Ее голова кружилась.

– Я пытаюсь помочь Гершу! Я думаю о нем, не о себе!

– Я тоже забочусь о других!

Сейчас они напоминали соседок по коммунальной квартире, вечно ругающихся и орущих друг на друга.

– Правда? – Верин голос изменился. – Ты не шутишь? Ты ведь у нас балерина, прима. Как у такого занятого человека, как ты, вообще может оставаться время на то, чтобы заботиться о других? Ты настолько занята, что не замечаешь: твоя мама… умирает.

Казалось, даже горячий воздух в бане вздрогнул.

– О чем ты?!

Вера с трудом перевела дух.

– Она больна, Нина. Врач приходил к ней домой перед моим отъездом сюда. – Она помедлила, собираясь с мыслями. – Счет идет на месяцы.

– На месяцы?! – Нина почувствовала, что покрывается холодным потом. – Ты что, собиралась скрыть это от меня? – Она набросилась на Веру, словно та была виновата в маминой болезни. – Почему ты не рассказала мне раньше?!

– Сначала я думала, что ты сама поймешь, насколько она больна. Твоя мама очень изменилась за последнее время. Но ты все время куда-то бежишь, много отдыхаешь и думаешь только о себе. У тебя не остается свободного времени, чтобы заняться ею. Даже когда ты приходишь в гости, ты смотришь на маму, но не видишь ее.

Нину била дрожь. Вера была права. В последнее время они почти не виделись.

Мама в цветастой юбке…

– Ты права. Я плохая дочь, а ты хорошая, – заявила Нина, поднимаясь. – Я уезжаю…

– Извини, – сказала Вера. – Я не хотела…

Горячий воздух обжигал тело, пока Нина шла к двери. Выйдя, она обернулась жестким, грубым полотенцем.

Вода в реке была зеленоватого оттенка. Здесь плавали стайки уток и отражались склонившиеся над водою ивы.

Нина сгорала от стыда.

– Виктор! – бросаясь в дом, позвала она.

– Что случилось?

– Мне срочно надо домой. Извини. Отвези меня на станцию. Дальше я доберусь поездом.

На теле ее выступил пот, и Нина принялась тереть его полотенцем.

– Прекрати, Нина! Так ты только разотрешь кожу. Что случилось?

– Моя мама очень больна. Ты можешь оставаться здесь. Я тебе сообщу, когда выясню, в чем дело.

Заниматься чтением корректуры было совсем непросто. Дрю то и дело отвлекалась, вспоминая последнюю встречу с Григорием. Иногда она даже ловила себя на том, что качает головой, словно отгоняя непрошеные мысли. Как она решилась прижаться к нему? Она вспоминала, как качнулась к Григорию, как почувствовала тяжесть его рук. Иногда ей казалось, что все это лишь сон. А потом… потом Дрю вспоминала, как ей было приятно. Как редко она позволяла себе поступать по велению сердца, идти на поводу чувств!

Дрю напомнила себе, что сейчас не время отвлекаться на личное. Она разрывалась между связями с общественностью и координацией работы с Мириам, отвечающей за экспозицию драгоценностей. Ей то и дело приходилось давать поручения своей новой помощнице. Если она разделается с гранками брошюры, одной заботой станет меньше. Принтер напечатает пять сотен экземпляров. Их будут раздавать на следующей неделе во время предшествующего аукциону обеда. Пока будут произноситься длинные речи и докладчик временами будет стучать по бокалу, требуя тишины, скучающие гости с убийственной дотошностью прочтут написанное в брошюре, а затем, аккуратно сложив, выбросят в мусор… все пятьсот экземпляров, отпечатанных на толстой глянцевой бумаге.

Даже забавно, как вчерашние заботы кажутся сегодня настолько ничтожными. Аукцион, драгоценности. Все забыто. Единственное ее желание – помочь Григорию докопаться до истины.

Сегодня утром Дрю связалась с еще одним из экспертов, который может знать, где находятся архивы ювелира. Ее не особо тревожило то, что до аукциона осталось совсем немного времени. При обычных обстоятельствах Дрю давно бы бросила бесполезное дело и занялась чем-то другим. Но только не в этот раз. Надо помочь Григорию разобраться, верны ли его подозрения насчет Нины Ревской.

Семья… Кровное родство… Его кровное родство… Мысли Дрю, как обычно, перескочили с браслета и сережек Ревской на кулон. В ожидании аукциона все три драгоценности были упакованы в прозрачные целлофановые пакеты. Кулон… Кулон Григория Солодина… Крошечный паучок с похожим на ранец парашютиста мешочком под брюшком… Письма, которые по утверждению Нины Ревской адресованы не ей…

Она расстроилась, вспомнив, как заплакала бывшая балерина, увидав принесенные фотографии. Дрю стало не по себе, когда она представила, что люди, с которыми она близка, которых любит всем сердцем, могут исчезнуть из ее жизни навсегда, оставшись лишь в воспоминаниях и на фотографиях. Джен… Кейт… Стефан… Мама… Папа… Даже сама Дрю…

Встряхнувшись, она покачала головой и еще раз просмотрела отобранные для брошюры фотографии. В переданных ей гранках пока вместо снимков белели пустые места. Первым шло фото запечатленной в прыжке молодой Нины Ревской. Ее ноги параллельны полу… Газетная статья, сообщающая о ее бегстве на Запад. Гламурная фотография из «Ван Клиф энд Арпелс». Снимок Нины Ревской и ее мужа, который Дрю выбрала из фотографий Григория.

Для последней страницы Дрю решила взять поразивший ее своей правдивостью снимок: Нина Ревская и еще три балерины Большого театра на репетиции у перекладины. Дрю нашла эту фотографию в Интернете, в фотоархиве среди снимков стоящих в ряд или наблюдающих за движениями преподавательницы балерин. Что-то интригующее было в этих фотографиях, на которых танцовщицы были естественны, а не позировали. Особенно заинтересовали Дрю групповые фото. Кем были эти молоденькие девушки с еще не до конца оформившимися телами и блеском юности в глазах? Безымянные балерины, забытые потомками. Они и впрямь были безымянными. Дрю то и дело встречалась подпись: «Неизвестная балерина». Как получилось, что, став частью коллектива одного из знаменитейших театров мира, они не оставили после себя никакого следа?

Разглядывая отобранную для публикации фотографию, Дрю пригляделась к девушке, стоявшей справа от Нины Ревской. Воздушная грация… Темные глаза… В ее внешности было что-то неуловимо знакомое. Подумав, Дрю открыла папку, в которой хранились фотографии, предоставленные Григорием, и ей стало грустно. Да, она не ошиблась. Это та самая девушка, которую Нина Ревская назвала своей лучшей подругой. Значит, и она была балериной. Сверившись с сайтом, Дрю узнала, что подругу Нины звали Вера Бородина.

Просмотрев заархивированные фотографии с сайта, она наткнулась на еще два снимка Веры Бородиной. Особенно красивым было фото, запечатлевшее балерину в «Лебедином озере». Значит, и она была знаменита или, по крайней мере, близка к этому. На заднем плане, в темном «лесу», танцевали пять девушек-лебедей. «Безымянных», – подумала Дрю. Наверное, и они мечтали когда-нибудь станцевать сольную партию.

Вдруг она заметила среди них знакомое лицо. Худая девушка с длинной шеей. Дрю тщательно сличила светящуюся на экране фотографию с черно-белым снимком, сделанным на даче. Так и есть! Это та, кого Нина Ревская назвала просто своей подругой. Они подружились, танцуя в Большом театре, но только худая балерина не достигла тех высот, что ее подруги.