Текст книги "Сезон туристов (ЛП)"
Автор книги: Бринн Уивер
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц)
ГЛАВА 2
ЯКОРЬ
~
НОЛАН
Ветер несет соленый запах и песчаную пыль с моря. Я делаю глубокий вдох. Мы всегда думаем, что запах океана освежает, очищает. Для человечества в этом есть своя правда. Мы говорим, что он дарит нам покой, хотя на самом деле это запах смерти и разложения.
Уголок моих губ приподнимается в улыбке, когда я смотрю на воду. И это правда – я действительно чувствую прилив сил от запаха смерти.
И не могу дождаться, когда появлюсь в Кейп Карнаже со своей местью.
Иду к багажнику арендованной машины и беру свои сумки. Бросив последний взгляд на океан, поднимаюсь по ступенькам гостиницы «Кейпсайд». Колено затекло после долгой поездки. Локоть тоже. Когда я наклоняю голову из стороны в сторону, позвонки хрустят, щелкают и трещат. Мысленно настраиваюсь на первый день.
Во-первых, нужно заселиться в отель. Во-вторых, прогуляться, чтобы размяться. Может, поесть сэндвич. В-третьих, начать охоту на ту стерву, чтобы устроить ей медленную и мучительную смерть, какую она и заслуживает за невыносимые страдания, боль, пытки и унижения, что мне пришлось перенести. В-четвертых, джакузи.
Моя ухмылка становится шире, когда я вхожу в лобби.
Каждый год в годовщину аварии, в которой погиб мой брат и в которой чуть не погиб я сам, я забираю еще одну жизнь. Она – главный приз моих ежегодных экспедиций во имя справедливости. Мой самый желанный трофей.
Это будет чертовски потрясающий отпуск.
За стойкой никого нет, когда я опускаю сумку на малиновый ковер, но из затемненной комнаты слева, за прилавком, доносится тихое похрапывание. Я прочищаю горло, но ничего не происходит. Храп продолжается.
– Простите, – говорю я, но ответа нет.
Тогда я замечаю табличку в рамке рядом с маленьким медным колокольчиком.
«ЗВОНИТЕ В КОЛОКОЛЬЧИК, ИЛИ Я БУДУ ПРОДОЛЖАТЬ ХРАПЕТЬ», – написано на ней крупными буквами. А ниже, более мелким шрифтом: «Я не шучу. Звоните, или вы не получите ключи».
Я звоню в колокольчик.
В темноте раздается фырканье, а затем:
– Да иду я. Придержите коней.
Из комнаты слышатся шаркающие шаги. Невысокая пожилая женщина подходит к стойке регистрации, дыша на линзы очков, чтобы протереть их о расшитый фартук. Ее облако белых волос покачивается при каждом скользящем шаге, а улыбка прорезает борозды на смуглой коже. Когда она наконец останавливается у стойки, она надевает очки, а затем затуманенными глазами изучает черты моего лица. Все она делает слишком медленно. Моргает. Вздыхает. Прочищает горло. Громко сглатывает. И наконец:
– Заселяетесь?
– Да, – говорю я, протягивая через стойку водительские права и кредитную карту. – Я бронировал на имя Нолана Роудса.
Женщина берет карточки искривленными пальцами и кладет их рядом, открывая книгу в кожаном переплете.
– Добро пожаловать в Кейп Карнаж, – говорит она, перелистывая страницы. – Я Ирэн.
– Приятно познакомиться, Ирэн… – отвечаю я, хотя Ирэн не особо реагирует на мои слова. Она начинает повторять мое имя, водя пальцем по бухгалтерской книге. Наклоняется ближе к книге, ближе и ближе. Потом берет увеличительное стекло и нависает над ней почти вплотную.
– Нолан Роудс, – произносит она с ноткой триумфа, найдя мою фамилию. – Выезд пятнадцатого июля. Комната сто семнадцать.
– Та самая, с джакузи, верно?
– Именно так, – подтверждает она, поворачиваясь к доске на задней стене, где с медных крючков свисают ключи. – Приехали отдохнуть?
– Так точно, мэм.
– Хотите посмотреть на Карнаж?
Я прикрываю фырканье покашливанием.
– Что-то в этом роде, мэм.
– Вода все еще довольно холодная, но прозрачная. Уолли сдает гидрокостюмы, если у вас нет своего. Уолли вы найдете в центре водных видов спорта у пристани. Идите по дороге Харборсайд вдоль утеса, а затем следуйте указателям, не пропустите, – говорит она, указывая в общем направлении к морю.
Я помню карту города как свои пять пальцев, и она явно указывает не туда, но я просто киваю. Довольная, она протягивает мне ключ.
– Завтрак подается ежедневно с шести до десяти в столовой. В вашем номере есть небольшая кухня, но в городе тоже есть неплохие заведения, – она протягивает мне брошюру через стойку, затем пробивает мою кредитку, объявляя, что сделала мне скидку вне сезона, потому что я ей «пришелся по нраву», что бы, черт возьми, это ни значило. Я просто забираю свои карточки с парой вежливых слов благодарности, хватаю сумки и направляюсь по коридору к своему номеру.
Несмотря на то, что отелем управляет старушка, помещение излучает аутентичную, утонченную, вневременную атмосферу. Мой номер – это просторный люкс со стенами бледно-голубого цвета, мебелью из красного дерева и французскими дверями, выходящими к морю. Есть небольшая терраса с забором для уединения и джакузи, которое булькает под крышкой. Я недолго стою снаружи, глядя на скалы, затем возвращаюсь в номер, останавливаюсь перед кроватью, широко раскидываю руки и плюхаюсь на пышное стеганое одеяло.
Рукоять ножа, пристегнутого к моему поясу, больно упирается в ребро – напоминание о том, какой восхитительный отдых меня ждет. Я кое-как отвоевал себе целых чертовых шесть недель отпуска. Что, между прочим, не так-то просто, когда работаешь в Поисково-спасательной службе. Я столько раз представлял эту поездку за последние четыре года. И вот я наконец здесь, на пороге того, что так долго искал. Того, что поддерживало меня в самые темные времена: месть.
Я вытаскиваю лезвие из ножен и поворачиваю его, проверяя остроту большим пальцем. Когда оно царапает кожу и появляется капелька крови, я улыбаюсь.
– Теперь ты от меня не спрячешься. Больше нет.
Кладу нож на тумбочку, поднимаюсь и иду к сумкам, чтобы достать пластырь, прежде чем начать распаковываться. Раскладываю свежую одежду. Дорожную косметичку. Ноутбук и зарядку. И затем, в последний раз окинув комнату взглядом – словно кто-то посторонний мог за мной следить, – я извлекаю самую ценную вещь.
Мой альбом с вырезками.
Перелистываю на первую страницу. Я не из тех парней, на кого посмотришь и подумаешь: «Ага, он увлекается скрапбукингом». Но когда проводишь два месяца в больнице, поглощенный горем, болью и жаждой мести, иногда приобретаешь новые хобби. Первые страницы вышли немного хаотичными. Фотографии, приклеенные неровно, с пузырями воздуха под ними и волнами на краях. Из-за дрожащей руки. Но чем дальше, тем работа становится аккуратнее. Фото моих первых шагов, когда заново учился ходить в реабилитационном центре: я стою с ходунками рядом с сестрой и родителями. Помню, что сказал в тот день мой отец, со слезами на уставших глазах: «Мы гордимся тобой, сынок. На всем свете нет никого упорнее Нолана Роудса».
Возможно, это было немного преувеличено, но он хороший отец, и это именно то, что говорят хорошие отцы, когда их сын выживает после аварии. И в его словах есть доля правды насчет упорности – ее у меня очень много. Просто не в том смысле, в каком он имел в виду.
Большинство людей, наверное, скажут вам, что нужно найти свет во тьме, чтобы оправиться от таких страданий, какие перенес я. От меня ждали, что я ухвачусь за позитивные мысли, которые помогут мне двигаться вперед после аварии, перевернувшей всю мою жизнь. Например, принять то, что я не могу изменить. Освободиться от боли и гнева. Выздороветь. Простить.
Но сама мысль о том, чтобы кого-то простить, была мне отвратительна.
Я поступил иначе. Не надежда и позитив заставили меня отказаться от обезболивающих, заново научиться есть самостоятельно или преодолеть унижение от того, что меня моют и одевают чужие люди. Не они помогли мне пережить утрату.
Я не нашел света в пропасти боли.
Вместо этого я отыскал в себе самую глубокую, самую беспросветную пустоту. Место, где человек, которым я когда-то был, растворился и родился новый.
С какой стати я должен прощать тех четверых, кто был в машине той ночью, за то, что они врезались в нас и бросили меня умирать медленной, мучительной смертью в одиночестве и темноте? Я должен простить их за смерть брата, которого они у меня отняли?
– Билли, – я прижимаю руку к груди, где до сих пор саднит каждый раз, когда я произношу его имя вслух. Я почти перестал это делать. Каждый раз, когда имя брата срывается с моих губ, первым возникает не память о нашем детстве. Не звук его беззаботного смеха. Не образ его улыбки, который я помню.
А его невидящие глаза, устремленные в мои. Багровые ручейки, стекающие из его рта и собирающиеся в лужу на асфальте. Тихий хрип, вырывающийся из его приоткрытых губ. Всего лишь последний выдох в прохладную ночь.
Нет, я никогда их не прощу.
Так что я цепляюсь за тьму. Лелею ее. Отдаю ей всю свою горечь. Всю свою ненависть. А она, в свою очередь, лелеет меня.
Она дает мне цель. Силу. Цель, к которой нужно стремиться. Миссию, за которую стоит бороться.
Я переворачиваю страницу альбома.
Марк Бомон.
Его лицо не просто вклеено на страницу моего альбома. Оно отпечаталось в моей памяти, навсегда выжжено шрамом на моем сознании. Так же ярко, как тепло летнего бриза, как последний луч вечернего солнца, как запах хвои на крутой тропе, что вела от пляжа у скал Калверт в Мэриленде. Я помню, как хрустели иголки под ботинками, когда мы с Билли поднимались к дороге. Это были выходные четвертого июля. Короткий отпуск, чтобы повидаться с моим младшим братом. Он переехал в Балтимор несколькими месяцами ранее, и я так сильно по нему скучал. Помню, как подумал, как же хорошо снова слышать его смех, идти, перекинув руку ему через плечо. Он говорил про пиво, когда мы уже начали переходить дорогу, чтобы вернуться в лагерь.
Но мы так до него и не дошли. Машина на полной скорости вылетела из-за крутого поворота и сбила нас обоих.
И этот момент – самый яркий из всех. Я до сих пор помню шок на лице Марка Бомонта с пассажирского сиденья. До сих пор слышу визг шин в мгновение до ослепляющей боли. До сих пор слышу крик брата, когда он звал меня по имени – последний звук, который он издал.
У меня ушли месяцы на восстановление после травм. И еще несколько – чтобы вернуть себе силы. Я проводил каждую свободную минуту, осваивая новые навыки, учась охотиться на другую добычу. И в первую годовщину аварии, Марк Бомонт стал первым человеком, за кем я пришел.
«Назови мне имена двух парней, которые были с тобой в машине».
Это эхо воспоминания. Я сижу в своем номере в «Кейпсайд», но перед глазами ужас на лице Марка. Провожу онемевшим пальцем по его фотографии. Я до сих пор слышу его приглушенные мольбы, когда закрываю глаза. Помню удовлетворение, которое почувствовал, отрывая скотч от его рта.
«Назови их имена, и я, возможно, позволю тебе жить».
«Я не знаю, о чем ты! Пожалуйста, пожалуйста, отпусти меня!»
Страх в его голосе был пробуждением. Откровением. Именно тогда я понял, что месть, – это именно то, что мне нужно. Наркотик, что успокоит меня. То, что мне всегда будет мало.
У меня уже были предположения, кто был с ним в машине той ночью, но мне нужно было убедиться. Марк утверждал в полицейских отчетах, что был дома один, а не со своей девушкой, когда она врезалась в нас, хотя его видели с ней на вечеринке менее чем за час до аварии. Он говорил, что ничего не знает о ДТП, которое забрало жизнь моего брата и едва не забрало мою. И которое, предположительно, забрало и жизнь водителя, когда она скрылась с места, оставила нас умирать, но врезалась неподалеку, а машина сорвалась со скалы в море.
Но Марк был там. Сидел на пассажирском сиденье, а двое мужчин – на заднем. Я помню их силуэты и лица, расплывчатые вдали, когда они вышли из машины и спорили, оставаться на месте или скрыться.
Им потребовались считанные секунды, чтобы решить бежать, пока водитель вернулась в машину и рванула с места с визгом шин. Единственное, что я помню из тех кратких мгновений, прежде чем боль поглотила мое сознание, – это невидящие глаза моего брата, смотрящие на меня, пока я кричал его имя.
Мой взгляд переходит с фотографии Марка на противоположную страницу альбома.
«Тревор Фишер», – наконец признался Марк после всего нескольких ударов. «И Дилан Джейкобс. Он работает в тату-салоне «Инстинкт» в Грейвуде».
Я скрутил его руки и привязал к стулу. Помню, как он опустил взгляд на свое предплечье, когда произносил это. Когда я вывернул его кожу, надпись была еще четкой, края зажили, но были ясными. Татуировке было около года или двух.
Memento mori.
«Дай угадаю», – сказал я тогда, отпуская его руку. «У Дилана и Тревора такие же татуировки, да?»
«Д-да».
«Хорошо». Я отвернулся к столу с инструментами, которые жаждали крови. «Мне понадобится трофей».
Я делаю глубокий вдох и моргаю, отгоняя воспоминания, возвращаясь в свою комнату в отеле. Смотрю на нож, который лежит на тумбочке, его лезвие острое, как и в тот день, когда я использовал его для своего первого трофея. Моего первого правосудия. А затем опускаю взгляд на кусочек тонкой кожи, с неровными краями, прикрепленный к странице.
Memento mori.
Помни, что ты умрешь.
ГЛАВА 3
ОРИЕНТИР
~
ХАРПЕР
Я захожу в кофейню «Затонувший корабль» с сумкой через плечо, внимательно осматривая все вокруг в поисках чего-то необычного. Здесь, как обычно, одни и те же посетители. Трое Робертсов – Боб, Бобби и Берт, которые проводят в кафе больше времени, чем на своей работе по заделке выбоин, появляющихся каждую весну. Бариста Мэддисон, старательная и тихая девочка-подросток, которая работает за стойкой все лето на полную ставку. Алекс, парень на год старше нее, с пышной шевелюрой и бесшабашным отношением к жизни. Мэддисон в него по уши влюблена, и, несмотря на несколько попыток подстроить их график, когда хозяин кафе занят своим другим рестораном, у меня никак не получается их свести. Я встаю в очередь и стараюсь не смотреть на него с презрением. Уверена, что только его полная невнимательность мешает этим двоим быть вместе.
Окинув последним взглядом посетителей, я подхожу к прилавку.
– Что приготовить, Харпер? – спрашивает Мэддисон, одаривая меня милой застенчивой улыбкой и беря бумажный стаканчик. Она уже знает, что я закажу американо, и начинает вводить заказ в кассе.
– Как обычно, пожалуйста, – отвечаю я, роясь в своей небольшой сумке в поисках кошелька. Я вздрагиваю, когда кончики пальцев не нащупывают его. – Черт. Я забыла кошелек.
– Ничего страшного, потом занесешь.
– Нет-нет, у меня где-то должна быть наличка, – достаю из сумки завернутый в фольгу кусочек ноги Брайса и наконец нахожу смятую десятку, которую передаю через прилавок с извинениями. Мэддисон открывает кассу, чтобы дать сдачу, а я осматриваю тарталетки, пирожные и глазированные пончики. Я заслужила небольшое угощение после напряженного утра. Непросто выследить и убить человека, а потом разрезать его на части – и все это до обеда. Может, взять булочку с кори…
– Что порекомендуете? – спрашивает мужчина позади меня. Его голос мягкий, соблазнительный, с легким южным акцентом. Его тон более притягателен, чем любое лакомство за стеклянной витриной. Я оборачиваюсь. И этот голос, каким бы восхитительным он ни был, не идет ни в какое сравнение с тем, как он выглядит.
Он настолько высокий, что я сразу замечаю разницу в росте между нами – редкое явление, ведь мой рост почти что метр семьдесят семь. Он проводит рукой по волосам, и это выглядит как-то непристойно. И он это знает. Я вижу это по его кривой усмешке, по тому, как его губы приподнимаются в уголке, показывая идеальные зубы. Когда его рука опускается, волосы ложатся на место, будто он физически неспособен выглядеть хоть как-то неидеально. Даже когда растрепан. Особенно когда растрепан. В густых каштановых прядях, едва касающихся скул, горят медовые блики – такой оттенок бывает только у тех, кто проводит много времени на солнце. Он притягателен. И чертовски… опасен.
Я сглатываю, пытаясь собраться с мыслями, и его взгляд опускается к моему горлу. Зеленые глаза загораются сдержанным весельем. Необычное коричневое пятнышко в нижней части левой радужки резко контрастирует с более светлыми оттенками.
– Зависит от того, чего вам хочется, – говорю я, стараясь казаться невозмутимой. – Сладкого или соленого?
Он слегка улыбается, и на его загорелых, слегка веснушчатых щеках появляются ямочки.
– Не уверен. А что вы выбрали? – сначала я не понимаю, к чему он клонит, пока он не кивает на фольгу, которую я сжимаю в руке. – Что это у вас?
– Э-э… – клянусь, я лишь моргнула, но этот миг растянулся на тысячу лет, пока мой мозг лихорадочно перебирал все пункты меню, в итоге выдав единственное слово, которое смог извлечь. – Мясной.
– Мясной…?
– Фарш… – мямлю я. Парень наклоняет голову. Мое горло сжимается от сухого сглатывания. – Фарш… шары. То есть… фрикадельки. Сэндвич с фрикадельками. Типа того.
Наши взгляды одновременно опускаются на фольгу в моей руке. Обертка едва ли десять сантиметров в длину и пять сантиметров в ширину. Когда наши глаза снова встречаются, я не могу сдержать гримасу смущения. Хотя он отвечает вежливой улыбкой, в ней сквозит что-то похожее на жалость.
– Пожалуй, я поем что-нибудь другое, – говорит он.
– Может, с индейкой, – выдавливаю я, пока Мэдисон передает сэндвич через витрину клиенту передо мной.
Сэндвич чертовски огромный, и пергаментная бумага с трудом его сдерживает. Он раза в три больше того куска в фольге, который я стараюсь незаметно задвинуть за сумку у бедра. Какого черта я наплела? Ладно, я же не могла сказать: «Ах, это раздробленная большеберцовая кость одного придурка». Но все же, я могла бы придумать что-то получше, правда? Во всем виноват этот незнакомец. Его глаза. Эти необычные зеленые глаза с редкой полоской коричневого, цвета, которые, кажется, оживают, когда он забавляется. Прям как сейчас.
Его ухмылка дразнящая.
– Значит, не шары. Понял.
Я фыркаю. В прямом смысле.
А потом умираю. Не в прямом, но хотелось бы.
Мужчина усмехается, словно мое хрюканье было чертовски очаровательным. Я отворачиваюсь, чтобы положить сдачу в банку для чаевых и кость Брайса обратно в сумку. Клянусь, моя кожа горит. По спине ползет противный пот. Но когда я снова встречаюсь с ним взглядом, мужчина просто улыбается. Откидывается немного назад. Изучает мое лицо, и в его глазах какая-то теплота.
– Итак, какой напиток вы рекомендуете к моему сэндвичу без мясного фарша? – говорит он, приближаясь ко мне и рассматривая меловую доску над прилавком.
– Наверное, мне стоит сказать что-нибудь про чайный пакетик, чтобы окончательно себя унизить.
Парень сдерживает ухмылку, бросая на меня взгляд через плечо.
– «Чайный пакетик5» отлично вписывается в тему с шаров. Браво.
– Я всегда придерживаюсь своего стиля.
Мэддисон протягивает через стеклянный прилавок мой кофе. Я беру его и, взглянув на мужчину рядом, замечаю, как он наблюдает за движением моей руки. Его брови сведены, улыбка гаснет, словно этот момент заканчивается слишком быстро. Возможно, он чувствует то же тянущее ощущение в груди, что и я, и не хочет, чтобы эта нить оборвалась.
Мне нужно отвернуться. Уйти отсюда. Оставить этого туриста позади. Не то чтобы мне очень хочется флиртовать с каким-то незнакомцем, который, вероятно, пробудет здесь всего несколько дней. Это не в моем стиле, как бы сильно я иногда ни жаждала связи, к которой, возможно, даже не готова. Мне следует уйти. Продолжить прогулку мимо маяка, где я люблю стоять на утесе и смотреть на море. Швырнуть изуродованную кость Брайса в океан, где она утонет и никогда больше не всплывет, став еще одним воспоминанием, поглощенным черной водой.
Но прежде чем я успеваю заставить себя двигаться, его рука оказывается на моем рукаве. Такое нежное прикосновение. Лишь шепот тепла и давления. И каким бы простым оно ни было, это прикосновение вызывает ток в моей коже. Дыхание замирает. Пульс ускоряется, согревая низ живота и проносится сквозь мысли, стирая их начисто. Всего мгновение назад я цеплялась за каждый аргумент, который могла придумать, чтобы уйти. А теперь все просто… исчезло.
– Я бы предложил оплатить ваш кофе, но, похоже, не успел, – говорит он, кивая на стакан в моей руке. В его глазах снова появляется поддразнивающий огонек. – Но если вы не против компании, пока будете есть эти шары, я с удовольствием присоединюсь.
Мои щеки заливает жар. Его глаза, кажется, загораются еще ярче. Мне нужно сказать «нет». Я это знаю. Но вместо этого говорю:
– Ладно.
– Ладно, – его взгляд задерживается на мне, словно он хочет убедиться, что я не передумаю, а затем он убирает руку и поворачивается к Мэддисон. – Мне сэндвич с индейкой навынос, пожалуйста, и чай «Эрл Грей» с двумя пакетиками.
Ухмылка невольно появляется на моих губах, и я качаю головой. Взглянув на своего нового спутника, вижу на его лице точь-в-точь такое же выражение.
В его внимании есть притягательное. Я и забыла, как это приятно – позволить себе немного расслабиться. И вдруг ловлю себя на том, что хочу сказать что-то остроумное или милое. Подшутить над ним, например. Что-то вроде: «Индейка и чай? Ты нарываешься на неприятности». Нет, боже мой, это ужасно. Похоже, в таком состоянии мне вообще лучше молчать.
Может, просто улыбнуться по-особенному? Чтобы эти зеленые глаза наблюдали, как я заправляю прядь волос за ухо. Я думала, забыла, как это – заигрывать с парнями. Думала, закрыла эту дверь давным-давно. Мне почти двадцать девять, казалось, что эти навыки умерли вместе со мной в тот день.
Следующий клиент протискивается между нами к стойке, и это ощущение – будто воздух трещал от напряжения – мгновенно исчезает. Мой новый знакомый перемещается к месту выдачи заказов. Я отхожу к столику у стены, чтобы добавить в кофе сливок и сахара, и чувствую его взгляд на себе. Но, закончив, не возвращаюсь к нему.
Вместо этого я делаю вид, что наблюдаю за окружающими, которые обсуждают ямы на дорогах, местные сплетни, музеи, экскурсии и спектакли в театре. Но на самом деле я украдкой наблюдаю за ним. Замечаю детали – ведь именно этому я научилась. Например, потертости на его походных ботинках: кожа поцарапана, а на подошвах – тонкий слой засохшей грязи, словно он почти все время ходит. Отмечаю светлые прядки в волосах. Татуировку-уроборос на предплечье. Шрам, огибающий локоть и исчезающий под закатанным рукавом. Замечаю, как он наклоняет голову из стороны в сторону, словно пытаясь сбросить какое-то скрытое напряжение в теле. И особенно я замечаю, как он окидывает других посетителей холодным, отстраненным взглядом, но его внимание неизменно возвращается ко мне. И каждый раз он улыбается.
Он кажется внимательным, но отстраненным. Словно его обаяние – это колодец, из которого он может черпать, когда захочет. Но все остальное время? Он невозмутим, будто этот колодец скрыт где-то далеко, в месте, которое он тщательно охраняет.
Может, это должно меня напугать. Но вместо этого лишь усиливает притяжение, манящее ближе.
Когда он получает свой сэндвич и чай, то подходит ко мне, чтобы добавить в чашку немного молока. Окинув взглядом маленькое кафе, он смотрит на меня, нахмурив брови.
– Здесь многовато народу. Сесть негде.
Я пожимаю плечами, хотя мое равнодушие кажется наигранным:
– Для «Корабля» это обычное дело, даже в начале сезона туристов. Но можем прогуляться, если хочешь?
Не знаю, почему эти слова сорвались с моих губ. Я едва сдерживаюсь, чтобы не предложить ему прогуляться по центру города. Я уже не тот человек, который легко раскрывается перед незнакомцами. Раньше была такой. А потом, в один прекрасный, безобидный августовский день, это дорого мне обошлось.
Но в этом мужчине есть что-то особенное, отличающее его от других туристов, проезжающих через Карнаж – людей, на которых я обращаю внимание лишь чтобы оценить, представляют ли они угрозу для моего города. А в нем есть что-то почти знакомое. Может, в том, как он держится отстраненно от шумного кафе, окидывая помещение последним оценивающим взглядом. Может, в том, как он изучает пространство, будто ищет потенциальные угрозы, – это почему-то успокаивает. А может, в том, как проясняется его взгляд, когда он снова поворачивается ко мне и улыбается.
– С удовольствием, – говорит он, и на мгновение, всего на один удар сердца, мир вокруг нас исчезает.
Я прочищаю горло, едва заметно киваю. Затем поворачиваюсь и направляюсь к двери, но он успевает опередить меня, открывая ее прежде, чем я успеваю коснуться ручки. И я не могу сдержать трепет волнения, танцующий у меня в груди.
– Итак, как человек оказывается в городе с таким названием, как Кейп Карнаж? Это что, ситуация «приехала из-за названия, осталась из-за фрикаделек»? – спрашивает мужчина, откусывая сэндвич, пока мы не спеша идем по улице к уютному центру города с магазинчиками и необычными ресторанами.
Я бросаю на него взгляд и вижу его поддразнивающую ухмылку. И хотя я знала, что он будет улыбаться, все равно чувствую себя неготовой к этой магнетической силе.
– Мясные шары меня заманили, конечно. Фрикадельки Карнажа премиум-класса, – я усмехаюсь, глядя в крышку своего кофе, прежде чем сделать глоток.
– Не будешь есть?
– Нет, оставлю на потом, – говорю я, похлопывая свою сумку, где спрятана завернутая в фольгу кость. Наши взгляды встречаются лишь на мгновение, и я надеюсь, что моя улыбка выглядит менее натянутой, чем ощущается. – А тебя что привело сюда? Премиальные фрикадельки?
– Честно говоря, нет. Скорее, чайные пакетики, – говорит он, а я фыркаю от смеха, чувствуя тепло его веселья рядом. – Я здесь в отпуске.
– Ни за что бы не догадалась.
– Что меня выдало?
Пожимаю плечами:
– Я знаю в лицо каждого в городе. А твое лицо мне незнакомо.
– Сколько людей живет в Карнаже?
– Четыре тысячи двести десять.
– И ты знаешь каждого.
Я поднимаю взгляд и вижу, что он изучает меня, прищурив глаза. Тепло в них все еще есть, хотя оно скрыто тонким слоем подозрения.
– Да, знаю.
– Родилась и выросла здесь?
– Нет, – отвечаю я, махая рукой Диане Монтгомери, владелице бутика «Старлайт» через дорогу. Она машет в ответ, прежде чем войти в магазин одежды. – Думаю, у меня просто было время и мотивация всех узнать, – пожимаю плечом и смотрю на своего спутника. Хотя подозрение все еще читается в морщинке между его бровями, оно немного смягчается. – А ты? Почему именно сюда приехал?
– Понаблюдать за птицами.
Я останавливаюсь и смотрю на него с подозрением, нахмурив брови.
– За птицами.
В его глазах пляшут искорки, и кажется, мое недоверие его забавляет.
– Ты не ослышалась, Фрикаделька.
– Только попробуй еще раз так меня назвать, и я оболью тебя кофе, – говорю я со стоном. Он улыбается в ответ на мою угрозу, делая глоток чая. – А какие птицы?
Мужчина пожимает плечами, его выражение лица все еще немного насмешливое, но в нем появляется какой-то темный отблеск, словно лезвие, поймавшее свет. Будто его наблюдение за птицами больше похоже на охоту, на поиск чего-то неуловимого в тенях отдаленных и пустынных лесов. Где-то в глубине сознания звенит тревожный звоночек, но его лицо смягчается, и я подавляю свою паранойю.
– Да всякие, наверное. Белоголовые орланы. Скопы. Но я не привередливый. Меня интересуют все – от соколов до скворцов.
Мы останавливаемся перед витриной одного из самых странных магазинов Кейп Карнажа. Горло перехватывает, пока я обдумываю следующие слова. Не помню, когда в последний раз испытывала такие чувства. Желание. Притяжение. Я не хочу задавать следующий вопрос. Но мне отчаянно нужно знать.
– Ты один? – мой голос звучит так тихо, что он не слышит меня, особенно когда его собственный вопрос звучит намного громче:
– «Сделай-себе-труп»? Это что, реально?
Я прокашливаюсь, пытаясь подавить желание сжаться в комок.
– Ага, – говорю слишком оживленно, явно не чувствуя себя так внутри. – Он открылся в этом году. Что-то вроде «Собери-себе-мишку», только… не совсем, – я указываю на витрину, где выставлен ряд искусственных рук в разных стадиях разложения. Некоторые держат шелковые цветы, другие сжимают пластиковое оружие, третьи застыли в разных позах.
В отражении окна я ловлю взгляд своего спутника, словно призрак над частями тел по ту сторону стекла.
– Они для гонок на Карнавале Карнажа. Собрать хорошего труп-компаньона для своей самодельной машины6 очень важно для получения очков. Конечно, главное – прийти первым, но иногда именно качество трупа решает исход гонки, понимаешь? И, наверное, проще собрать труп здесь, чем везти в чемодане фальшивые части тела.
– Ха. Это гениальная бизнес-идея, – говорит мой новый знакомый. Владелец магазина, Генри, машет нам отрубленной рукой, пока посетители раскрашивают различные части тела искусственной кровью. И хотя в витрине разбросаны реалистичные внутренности, глазные яблоки и отрубленные конечности, моего спутника эта жуткая сцена, похоже, не смущает. Он доедает сэндвич, оценивающе разглядывая части тел и кивая. – Мне нравится, – говорит он, хотя я не уверена, относится ли это к сэндвичу, магазину или к тому и другому.
– Да, круто. Очень в духе «Карнажа», – отвечаю я, изображая кавычки в воздухе. Помахав на прощание Генри, мы поворачиваемся и продолжаем прогулку.
– Ага, – соглашается он. – И кстати, да, – я смотрю на него с вопросительным выражением лица, но он уже ждет этого. Насмешливая теплота освещает зеленые оттенки его глаз, пойманных солнцем. При этом свете я лучше различаю коричневый участок в его левой радужке – словно частичка тени среди зелени, что кажется мне странно уютной. – Я здесь один.
По щекам разливается тепло. Я не могу скрыть румянец за чашкой кофе, но все равно пытаюсь, не отрывая от него взгляда, делаю глоток. И он меня не щадит. Он улыбается, словно поймал меня с поличным, и даже если мне очень хочется отвернуться, я не отвожу глаз.
По крайней мере, до тех пор, пока не звонит мой телефон.
– Прости, минутку, – я роюсь в сумке, пытаясь отбросить разочарование от того, что наш момент прерван. Достаю телефон, видя на экране имя Артура. Беру трубку, бросая на мужчину виноватый взгляд. – Алло?
– Харпер.
– Да, я.
– Где ты?
– В городе. Недалеко от «Корабля».
– Где моя черная сумка?
Я запинаюсь на шагу и чувствую, как спутник настораживается. Хотя я бросаю ему беззаботную улыбку, вряд ли она кого-то обманывает. Зная, что лежит в знаменитой черной сумке Артура, я не могу полностью скрыть внезапную вспышку тревоги. – Твоя сумка?
– Именно это я и сказал.
– Зачем она тебе?
– Квартиры Марии Флорес. Туристы, которые там остановились, просто ужасны. Вчера мужчина разворачивался на моей подъездной дорожке и задел край газона. А сегодня разрешил своему мерзкому песику обоссать мои розовые кусты и не убрал за ним дерьмо. Почему Мария превратила такой великолепный дом в апартаменты – для меня загадка. Каждое лето там селятся самодовольные мерзавцы.
