Текст книги "Тайна Моря"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 27 страниц)

Глава XV. Любопытный ужин

Мы не остановились в Эбойне, а ехали до самого Кинкардин-о-Нила, устроив второй привал ближе к мосту через Потарх, где чаевничали в маленькой гостинице на правом берегу реки. Затем какое-то время мы, перегнувшись через парапет, смотрели, как далеко внизу быстро бежит вода там, где река сужает свое галечное русло в каменное ущелье, над которым висит мост. Есть что-то успокаивающее в неустанном беге воды – даже, пожалуй, гипнотическое. Она незаметно увлекает за собой мысли человека, и вот уже настоящее забывается, а разум тянет к фантазиям, в края неведомого. Взглянув на Марджори – предвечернее солнце падало на ее изящную фигурку и лакировало точеный профиль, похожий на камею, – я не мог не поразиться столь заметно явленному в ней единству мягкости и независимости. И я без колебаний сказал, что у меня на уме. Такова привилегия тех, кто понимает друг друга или очень молод: озвучивать итог рассуждений, не считая нужным показать слушателю, как к этому пришел. Во мне ежечасно укреплялось чувство, что, пусть я не до конца понимаю Марджори, она понимает меня.

– …Но ведь все вы, американки, такие независимые!

Ее словно ничуть не удивил этот огрызок речи; она, очевидно, думала о чем-то своем, но по чудесному совпадению мои слова сошлись с ее мыслями.

Не оборачиваясь, вперившись взглядом в излучину в низине, что выгибалась направо между одетыми в сосны холмами, она ответила:

– Да! Нас, как правило, воспитывают независимыми. Кажется, это часть того, что у нас зовется духом страны. К тому же для многих – как женщин, так и мужчин – это своего рода необходимость. Наша страна так велика и растет так быстро, что семьи раскалываются почти повсеместно. Все дети одного поколения становятся главами семей следующего. Почему-то так вышло, что бóльшая часть нашей молодежи по-прежнему стремится за заходящим солнцем; а в новой ситуации, что настает у каждого, будь то в полях, или в городе, или при покорении природы, жизнь выносима только благодаря независимости, она же другое название самодостаточности. Вот что помогает превозмогать голод, жажду и все опасности, грозящие первопроходцам; в городах это помогает выдержать одинокую жизнь старикам и молодым; помогает трудиться и учиться с прилежанием; наделяет самоотверженностью, и находчивостью, и долгостойкостью. Вот как получается народ патриотов, чьи голоса нарастают в хоре, пока великий голос нации, призывающий к какому-нибудь благому делу, не раскатится по всему миру!

Она говорила все истовей, все воодушевленней, пока не задрожал голос и не раскраснелось лицо. В конце она обернулась ко мне, и ее глаза наполнились особым светом. Видимо, я смотрел на нее со зримыми любовью и уважением, потому что она потупила взор, а румянец поугас.

Тогда она вновь отвернулась к воде и немного погодя продолжила:

– Это светлая сторона нашей независимости, и, за неимением лучшего, она служит свою службу – на первый взгляд. Но, о! какой же дорогой ценой она дается. День за днем мелкие досады нарастают в массу, что перевешивает куда более грозные с виду беды, если наваливаются разом. Никто не знает, никто не узнает, как тихая, глухая боль приучает сердце женщины к одинокой жизни. Я-то еще не видела того, чего натерпелись некоторые; моя жизнь проходила в комфорте, и только в небольших превратностях я прочувствовала то, что вынуждены выносить другие девушки. Как много это значит – иметь вокруг себя знакомые лица нашего детства, встречать на каждом шагу сочувствие, знать, что тебя всегда поймут. Нам, женщинам, ради счастья в жизни приходится с чем-то расставаться. Самые упрямые из нас, как мы их зовем, пеняют из-за такого уклада на Творца – или уж не знаю, на кого или что они пеняют; но остальные, кому хватает мудрости смириться с тем, чего нельзя изменить, стараются делать что могут. Все мы хотим кого-то или что-то любить, пусть даже только кошку или собаку. Сама я, сколько себя помню, мечтала о брате или сестре, но, думаю, втайне – все же о брате. Конечно, приняв действительность, я из этого выросла, но однажды эта тоска вернулась ко мне с новой силой. Мы останавливались на несколько дней в английском особняке, где проживала большая семья с сыновьями и дочерьми. Там была одна очень милая девушка приблизительно моих лет, которую все братья чуть ли не носили на руках. Когда мы приехали, они готовились к вечерним молитвам. Через старый витраж пышного бального зала падали последние солнечные лучи, озаряя всю семью. Девушка сидела между младшими братьями – такими ражими молодцами, словно это семья воинов. В молитве каждый взял ее за руку, а когда пришло время преклонить колена, она обняла их за шеи. Я не могла не прочувствовать – глубоко, до самой глубины души, – как же им хорошо вместе. Я бы отдала все, что имею или что буду иметь, чтобы самой вырасти так же. Только представь, как через многие годы это отзовется тем братьям в час испытаний, или боли, или успеха, или страсти, когда бы ни подверглось испытанию их мужество, или честь, или достоинство: они мигом вспомнят слова, что им говорили тогда, в окружении понимания и любви. В грядущие годы не однажды и не дважды те мальчики будут благословлять такие мгновения, и сам Господь бы возрадовался, сколь нежно претворяется в жизнь Его воля. И ведь то же самое происходит в тысяче английских домов! – Она замолкла и повернулась ко мне, и сердечное чувство обнаружилось в немых слезах, побежавших по ее щекам. Вновь она обратила взор к бегущей воде и смотрела еще долго, прежде чем заговорить вновь. И тогда, глядя на меня, продолжила: – И их сестрица – как хорошо было и ей! Что за лекарство от эгоизма! Сколько самоконтроля, сопереживания, любви, терпимости зародилось и выпестовалось в те мгновения, когда выражались ее сокровенные чувства! Разве может найтись место себялюбивой корысти или печали в сердце женщины, обученной сочувствовать и помогать другим? Как хорошо! хорошо! хорошо! И я молюсь о том, чтобы все это еще появилось в будущем моей страны. Скоро, скоро экспансия замедлится, а тогда место вечной независимости должна занять какая-то другая господствующая идея. Мы, я верю, не утратим ни толики национального чувства личной ответственности, но знаю, что тогда наш народ, а в особенности наших женщин ждет более счастливая и здоровая жизнь.

Эта сторона Марджори была для меня внове – такая свежая и завораживающая. С каждым часом в ее характере проявлялось больше достоинств и красот, интеллектуальных даров, бесконечного богатства сердца.

Когда она замолчала, я взял ее руку в свою – она не возражала – и поцеловал. Я молвил лишь одно слово: «Марджори!» – но его было довольно. Я видел это в ее глазах, и мое сердце запело.

Затем в нас обоих словно пробудилась новая жизнь. Мы вместе пошли к велосипедам и молча сели. Через несколько минут быстрой поездки под уклон мы снова весело заговорили. Лично я пребывал в восторженном расположении духа. Даже самый мнительный любящий ни с чем бы не спутал такой взгляд в глазах своего возлюбленного человека. Если любовь когда-либо говорила в красноречивом молчании, то в тот момент, и все сомнения в моем сердце растаяли, как ночные тени бледнеют перед рассветом. Теперь я был готов ждать сколько угодно. Она тоже выглядела счастливой и безоговорочно радовалась всем приятным пустякам, что дарило наше путешествие. А пустяков тех было в достатке. Пока мы спускались по долине реки Ди, мимо проносились горы, а по ним, как будто языками пламени, взбегал темный сосновый бор, выделяясь на фоне их угрюмости сиянием травы и вереска, что пробивались между скал, и каждый поворот открывал новый пейзаж умиротворенной красоты. Из-под сени величественных лесов замка Крейтс мы видели, как далеко на востоке синей лентой бежит река, а по обе стороны от нее расстилаются поля, сады и леса. Мы всё мчались, упиваясь каждым мгновением, пока наконец после миль темных лесов не прибыли к большому каменному мосту и не окончили нашу прогулку на гранитной брусчатке Абердина.

Мы успели незадолго до прибытия поезда, поэтому, оставив велосипеды в гостинице «Пэлас», отправились встречать миссис Джек на платформе.

В назначенный час мы встретили ее и проводили в гостиницу. На лестнице Марджори, отстав от своей компаньонки на половину пролета, прошептала мне:

– Сегодня ты был хорошим мальчиком, очень хорошим, и уже скоро тебя ждет награда.

Когда она протянула мне руку, я прошептал:

– Теперь я готов ждать, Марджори; дорогая Марджори!

Она запунцовела, и улыбнулась, и сбежала наверх, приложив к губам все тот же предостерегающий палец.

Мы договорились, что я поужинаю с миссис Джек и «ее подругой», поэтому я поднялся в свой номер переодеться. Выждав, как мне казалось, приличествующее время, я спустился, нашел отведенную нам приватную гостиную и постучался. Ответа не было, и я постучал вновь; так ничего и не дождавшись, я решил, что дамы еще не спустились, и вошел.

В комнате было пусто, но на столе, накрытом к ужину на троих, ждала записка почерком Марджори, адресованная мне. С упавшим сердцем я открыл ее и стоял несколько минут в изумлении. Начинаясь без обращения, она сообщала следующее:

«Нам пришлось неожиданно уехать, но миссис Джек просит вас сделать одолжение и не обижаться. Останьтесь, а когда подадут ужин, поужинайте один. Прошу, прошу, не сердитесь на просьбу миссис Джек и обязательно выполните ее. На это есть своя причина, о которой вы очень скоро узнаете. От того, что вы сделаете, как просит миссис Джек [„просит миссис Джек“ было написано поверх „прошу я“], зависит больше, чем вы можете подумать. Уверена, к этому времени вы уже знаете, что можете мне доверять.

Марджори»

Положение было как разочаровывающим, так и унизительным, постыдным. Оставаться гостем на таких условиях попросту смехотворно, и в обычных обстоятельствах я бы отказался. Но потом я вспомнил последний взгляд Марджори на мосту через Потарх! Без лишних слов или возмущений я сел за ужин, который как раз вносил в дверь официант.

Мне уже было ясно, что мое пребывание в этой комнате служит некой необходимой отсрочке, и потому, прежде чем уйти, я задержался за вином и двумя сигарами.

Глава XVI. Откровения

В коридоре я повстречал двух хороших знакомых. Первый – Адамс из американского посольства в Лондоне; второй – Каткарт из британского посольства в Вашингтоне, ныне в отпуске. Обоих я не видел уже два года, и мы приветствовали друг друга с взаимным удовольствием.

После рукопожатий и пары стаканов по неизбежному требованию американца Адамс хлопнул меня по плечу и задушевно сказал:

– Что ж, старина, я тебя поздравляю; я же правильно понял, что тебя можно поздравить?

– О чем это ты? – спросил я с робким стыдом.

– Полно, приятель! – сказал он. – Эк тебя бросило в краску. Вижу, еще ни до чего не дошло!

В одиночку мужчина, застигнутый в неловком положении, обречен. Сдержи я язык за зубами, может, еще не выставил бы себя посмешищем, но, все еще не зная, чего именно от меня хотела Марджори, я не нашелся и не изобразил непонимание. Я только нелепо повторил:

– До чего не дошло? Да о чем ты?

И снова он хлопнул меня по спине, панибратски ответив:

– Мой дорогой мальчик, я видел, как вы проезжали по мосту. По состоянию велосипедов я понял, что вы проделали долгий путь, и должен сказать, с виду вы отлично ладили друг с другом!

Мы зашли на опасную территорию, и я попытался увильнуть.

– Ах, – сказал я, – так ты о моей поездке с мисс Анитой…

Он прервал меня, присвистнув.

– Ах, – произнес он, идеально передразнивая меня. – «Так ты о мисс Аните»! Значит, до этого уже дошло! Так или иначе от всей души тебя поздравляю, и неважно, до чего дошло, может дойти или еще дойдет.

– Не понимаю, что такого особенного в поездке мужчины со знакомой молодой девушкой, – ответил я с беспомощным ощущением загнанного в угол.

– Не переживай ты так, старина! – сказал он с улыбкой. – В поездке мужчины с молодой девушкой и нет ничего особенного, зато в поездке любого мужчины с этой конкретной девушкой особенного предостаточно. Друг ты мой, да неужто ты не знаешь, что во всей Америке или за ее пределами нет того, кто не отдал бы глаз, лишь бы занять твое место? Прокатиться наедине с Марджори Дрейк…

– С кем? – вырвалось у меня; и поздно было прикусывать язык. Адамс замолчал, и молчал так долго, что я уже не находил себе места. Он посерьезнел, а потом по его лицу расплылось нечто среднее между хитростью и превосходством – его официальная маска. Затем он заговорил, но в его словах уже не звучала прежняя беспечность, а только явная осторожность и некая дистанция.

– Послушай-ка, Арчи Хантер! Неужели ты сам не знаешь, с кем был? Ну ладно! Я, конечно, понимаю, что ты близко с ней знаком… – Он увидел, что я готов возразить. – Об этом говорит уже сам факт, что ты с ней и знаешь то имя, которым она пользуется редко; и можешь мне поверить, уж ей-то моя помощь в секретности не требуется. Но как так вышло, что ты тесно с ней общаешься, но при этом не знаешь ее фамилии?

На целую минуту между нами повисла тишина. Каткарт по-прежнему не произнес ни слова, а Адамс выглядел задумчивым. Я же барахтался в море множества вопросов; куда бы я ни глянул, всюду встречал новую трудность. Не годилось оставлять у приятелей впечатление, будто в моей дружбе с Марджори есть что-то необычное: я слишком радел о ее добром имени, чтобы это допустить. Но и рассказать, как мы стали такими добрыми друзьями, я не мог. Маленьких секретов набиралось уже многовато; этим вечером она и миссис Джек таинственным образом исчезли, оставив меня в дурацком положении гостя без хозяев. Объяснить все это было непросто; обойти – невозможно.

И в разгар этого панического вихря мыслей Адамс снова заговорил:

– Думаю, пока мне лучше замолчать. В конце концов, если мисс Дрейк хочет хранить – или создавать – секрет, не мне выдавать его или ее. Она знает, что делает. Уж прости меня, старина, но раз это пожелание дамы, пожалуй, лучше всего я могу ей услужить, придержав язык.

– Любое пожелание этой дамы, – сказал я и почувствовал, как вдруг высокопарно заговорил, – встретит от меня лишь самую преданную поддержку.

Воцарилась неловкая пауза, от которой нас спас Каткарт:

– Поднимайся ко мне, Арчи, я хочу кое-что тебе рассказать. Ты же к нам присоединишься, Сэм, будешь другом?

– Хорошо, Билли, – сказал Адамс. – Буду через несколько минут. Хочу распорядиться насчет лошади на завтрашний день.

В номере Каткарт закрыл за нами дверь и сказал мне с самой искренней благожелательностью:

– Мне не хотелось говорить внизу, старина, но я видел, что тебе пришлось непросто. Конечно, я понимаю, что у вас с ней все в порядке, но разве ты не имеешь права знать кое-что о даме? На любого другого, кроме нас с Сэмом, ты мог бы произвести превратное впечатление. Согласись, ты лучше убережешь ее честь, зная, как избежать всего, что ее очернит!

Все это звучало вполне здраво. Миг я выбирал между правдой о Марджори и ее возможным пожеланием сохранить свое имя в тайне. Впрочем, оглядываясь назад, я видел ее желание скорее в положительном свете, нежели в дурном. Первоначальную ошибку совершил я сам – она просто не стала меня поправлять. Все равно это, скорее всего, была мимолетная прихоть умной и энергичной девушки; принимать это всерьез или раздувать из мухи слона могло быть во вред. Сочти я это чем-то важным, даже эти люди могли бы заподозрить намеренный обман с ее стороны.

Так, уверившись в мудрости предложения Каткарта, я ответил:

– Ты совершенно прав! И я буду премного обязан, если ты… если ты меня просветишь.

Он поклонился, улыбнулся и искренне продолжил:

– Ты зовешь ее мисс Анитой и в этом не ошибаешься. Ее и правда зовут Анита, но это только второе ее имя. Миру она известна как мисс Марджори Дрейк из Чикаго.

«Известна миру»? Это лишь фигура речи – или факт? Я спросил прямо:

– Чем она известна миру? Ты имеешь в виду, что имя известно в ее кругу? Неужели… неужели есть причина, почему ее должен знать весь мир?

Он улыбнулся и по-братски положил руку мне на плечо:

– Да, дружище. Причина есть, и уважительная. Вижу, ты все еще блуждаешь в потемках, поэтому лучше расскажу тебе все, что знаю. Марджори Анита Дрейк – наследница большого состояния, очень большого, возможно крупнейшего в Америке, а то и за ее пределами. Ее отец, скончавшийся, когда она еще была младенцем, оставил огромную сумму, а ее поверенные за годы умножили эту сумму во много раз.

Он помолчал, и тогда заговорил я, чтобы заполнить тишину:

– Но одного наследства мало, чтобы девушку знал весь мир.

– Вполне достаточно. Большинству иного и не надо. Но в ее случае дело в другом. Она – девушка, которая подарила американскому правительству линкор!

– Подарила линкор! Ничего не понимаю.

– Вот как все было. В то время ходили слухи об испанских зверствах в reconcentrados[31]31
  Концентрационный лагерь (исп.). Лагеря создавались испанцами на Кубе во время Войны за независимость (1895–1898). В ходе этой войны погибло больше 300 тысяч местных мирных жителей – больше 10 процентов населения.


[Закрыть]; в Соединенных Штатах росло общественное возмущение, и девушка загорелась желанием освободить Кубу. Для этого она купила корабль, который Крамп построил на своей верфи для Японии. Вооружила его пушкой Круппа, закупленной через друзей в Италии, и прочесала Восточное побережье, набирая команду из матросов и рыбаков. А затем передала все на блюдечке правительству, чтобы подстегнуть его к решительным действиям[32]32
  На тот момент добровольное участие американцев в войне сыграло большую роль. Один только испанский гарнизон на Кубе превышал размерами все военные силы США, но среди прочего благодаря пропагандистcкой кампании в армию США пришло множество добровольцев.


[Закрыть]. Судно укомплектовали офицерами из Морской академии в Аннаполисе, и, я слышал, во всей команде не найдется ни одного человека, от юнги до капитана, кто не отдал бы за нее жизнь по первому слову.

– Браво! – не сдержался я. – Такой девушкой должна гордиться вся страна!

– Все так! – воодушевленно подхватил Каткарт. – Теперь ты понимаешь, почему тебя поздравлял Адамс – и почему так удивился, когда понял, что ты не знаешь, кто она.

Я ненадолго задумался, и покров тайны рассеялся, и стало ясно, с какой целью Марджори скрывала свое имя. Так вот почему она не стала исправлять мою ошибку: она не планировала заранее сохранять инкогнито; случай решил за нее, а она просто им воспользовалась. Несомненно, устав от дифирамбов, публичности и известности во всех их выражениях, она с радостью на какое-то время спряталась. Удача свела ее с человеком, не подозревавшим даже о ее существовании, и теперь ей в удовольствие играть с ним в кошки-мышки!

Можно сказать, это была осовремененная версия переодетой принцессы, а я был тем несведущим молодым человеком, с кем она играла.

Тут меня охватили ужасные сомнения. И другие принцессы тоже играли в кошки-мышки, а наигравшись, бесследно исчезали – оставляя за собой отчаяние и разбитое сердце. Возможно ли, что и она из их числа; что и она все это время только играет со мной; что, при всей своей любезности, неспроста старается скрыть свое местонахождение? А я-то предлагал ей руку и сердце, и притом даже не знал, где и когда свижусь с ней снова – и свижусь ли вообще. Мне в это не верилось. Я же смотрел в ее глаза и видел правду. Она не ветреница, забавляющаяся с чужими сердцами. Я был готов поставить на это свою жизнь!

Похоже, я впал в некий транс. Вернул меня к действительности Каткарт, который, увидев, как я погрузился в себя, подошел к камину и встал ко мне спиной, набивая трубку у каминной полки:

– Кажется, я уже слышу Адамса. Прости, старина, но, хоть он наверняка догадывается, что я рассказал тебе о мисс Дрейк, и нарочно задержался, чтобы предоставить нам эту возможность; он хочет делать вид, будто ничего не знает. Дипломат до мозга костей. Помни: он из американского посольства, а мисс Дрейк, американская гражданка в чужой стране, теоретически находится под его опекой. Давай говорить о чем-нибудь другом, когда он войдет!

Сэм шел по коридору, тихо насвистывая «Янки Дудл». Каткарт кивнул мне и шепнул:

– А я что говорил! Старается не застать нас врасплох.

Когда он вошел, мы уже обсуждали осеннюю рыбалку на Ди.

Раскланявшись с Каткартом после сигары, я, довольно утомившийся после долгой поездки, сразу же пошел к себе. Адамс проводил меня до дверей.

Я уже готовился ко сну, как услышал тихий стук в дверь. Открыв, я обнаружил на пороге Адамса.

Он поднял руку, призывая соблюдать тишину, и шепотом произнес:

– Позволь войти? Нужно кое-что обсудить наедине.

Еще более удивленный – теперь мне все подряд казалось загадкой, – я впустил его. Он вошел, и я тихо закрыл и запер за ним дверь.

Глава XVII. Задание Сэма Адамса

Начал Адамс с места в карьер:

– Арчи, я хочу кое-что тебе рассказать, но на условиях строжайшей секретности. Пообещай мне, что не передашь никому – повторяю, никому – ни то, что тебе скажу, ни даже то, что я с тобой об этом заговорил.

Я ненадолго задумался. В голову пришло, что его слова могут касаться Марджори, и потому я ответил:

– Боюсь, я не могу дать такое обещание, если речь зайдет о ком-то, кроме меня самого.

На его лице промелькнуло раздражение:

– Что ж, так и будет, но, право, ты должен мне верить. Приятель, я бы ни за что на свете не попросил тебя о дурном.

– Это я знаю, – сказал я, – и знаю очень хорошо; но пойми и ты: это может касаться того, с кем у меня особые отношения – и еще не вполне определенные. Может так случиться, что придется сказать правду. Возможно, не сейчас, но позже. – Я двигался на ощупь и поэтому решил искать убежище в фактах: – Ответь, это касается мисс Дрейк?

– Да; но я думал, раз ты ее друг, ты готов ей услужить.

– Ну конечно, – ответил я. – Я сделаю для нее все, что в моих силах.

– Но только не придержишь язык за зубами! – бросил он с необычной для него горечью. Я видел: хоть я и взволнован, он взволнован еще больше, и потому я взял себя в руки и постарался не усугублять дело язвительным ответом. Я сказал:

– Да, старина, даже придержу язык. Если бы я знал, что помогу ей, придержав язык или отрезав его вовсе, я бы так и сделал. В чем я вынужден отказать, так это обещать, что смолчу. Брось, дружище, не ставь меня в неудобное положение. Ты не знаешь всего, что знаю я, что со мной происходит. Почему ты мне не веришь? Я готов обещать, что не заговорю, если не придется, и в любом случае не раскрою, что узнал что-либо от тебя.

Он тут же просиял:

– Ладно, тогда мы можем продолжить. Как я понимаю, с нашей последней встречи… – Она состоялась пару минут назад, но он все-таки был прежде всего дипломатом. – С нашей последней встречи ты больше узнал о мисс Дрейк – или, вернее, о ее истории, положении и значимости?

– Да, – ответил я, не сдержав улыбки.

– Тогда в это можно не углубляться. Принимаем факты как есть. Что ж, ее славный поступок – ты знаешь, о чем речь, – навлек на нее неприятности, или еще может навлечь. В Испании есть – или был – кое-кто, Щитомордники[33]33
  Щитомордники (англ. Copperheads) – название (в честь ядовитой змеи) противников войны среди северян во время Гражданской войны в Америке. По всей видимости, Адамс пользуется этим термином для названия любых противников США.


[Закрыть], кто считает ее воплощением американской вражды к их стране. Это низкие люди; не подумай – хоть мы с ними и воюем, для меня хороший испанец остается хорошим человеком. До властей в Вашингтоне дошли слухи, что существует заговор, цель которого – причинить ей вред. Секретная служба подвела и не добыла всех сведений, ведь, вполне естественно, в таких вопросах испанцы не доверяют никому, кроме себя. Впрочем, нам известно достаточно, чтобы опасаться за нее, и за ней было установлено тайное наблюдение, чтобы пресечь любой вред на корню. Задачу поручили достойным людям, но тут, к нашему удивлению и немалому смятению, юная леди как сквозь землю провалилась. Мы, конечно, знали, что она уехала по своей воле, она оставила весточку, чтобы о ней не волновались. Но беда в том, что сама она не знала о нависшей над ней угрозе, а раз наши люди не представляли, где она, мы ничего не могли предпринять, чтобы защитить ее или предупредить. Очевидно, наша дама устала от салютов и славы Жанны д’Арк, вот и сбежала. Наверху сочли нужным пока что держать рот на замке. Но в лондонском посольстве нам сообщили, что заговор уже приведен в действие и чтобы мы не сидели сложа руки, если она находится в Англии. Эту задачу доверили мне, и с тех пор я в сплошных разъездах, но о ней не было ни слуху ни духу. Два дня назад нам пришла шифровка, что, судя по полученным данным и прочему, она в Англии или, возможно, в Шотландии; и появились новые свидетельства в пользу того, что заговорщики готовы действовать. Увы, подробностей у нас так и нет, как нет и малейших зацепок. Поэтому я здесь. Чтобы скрыть свою истинную задачу, я приехал с Каткартом, который, кстати, направился на север. В последние дни я места себе не нахожу. Марджори Дрейк слишком важна, чтобы не сделать ради ее спасения все, что в силах сделать американец. Можешь представить мою радость, когда этим вечером я увидел ее с тобой; теперь, найдя ее, я могу по необходимости за ней приглядеть. Вы так быстро укатили, что я потерял вас после моста, но догадался, что рано или поздно вы окажетесь здесь. И вот поспешил сюда как можно быстрее и видел, как вы с пожилой леди выходите с вокзала. Сегодня вечером я не застал мисс Дрейк, но ожидаю найти ее рано с утра.

Новая загвоздка. Мне показалось более вероятным, что Марджори, заметив Адамса и зная о его дипломатическом статусе, заподозрила, что он хочет как-то ограничить ее свободу, и в тот же миг улизнула. Так вот в чем, выходит, причина, почему она просила меня остаться и поужинать одному: я прикрывал ее побег и обеспечивал ей фору длиной в ночь. А значит, я не мог сказать правду о ее передвижениях даже Адамсу. Меня не прельщало его обманывать, и я обошел эту тему.

Взамен я спросил:

– Но скажи мне, старина, как и когда в твою историю вступаю я? Зачем ты мне это рассказываешь?

Ответил он с крайне серьезным видом:

– Потому что мне нужна твоя помощь. Мисс Дрейк грозит – или может грозить – нешуточная опасность. Наше правительство поручило дело моему начальнику, а он отрядил меня. Это вопрос такого деликатного и конфиденциального свойства, что довериться я осмелюсь немногим, да и сам не привык доверяться кому-то, кроме джентльмена. К тому же мисс Дрейк – девушка с норовом. Она совершенно независима, себе на уме и отважней многих. Узнай она о заговоре, велика вероятность, что она бы только поощрила его из чистой безрассудности, еще и предприняла бы ответные меры в одиночку. О чем ее врагам хорошо известно – и они воспользуются любой оказией или любой ее оплошностью, а значит, она сама может навлечь на себя несчастье. Этого допустить никак нельзя; и я вполне уверен, что и ты, ее друг, в этом со мной согласен. Итак, если желаешь знать, чем именно можешь мне помочь, я тебе расскажу; и, уверен, ты меня простишь, если я открою слишком много или слишком мало. Знай она сама, что вопрос ее безопасности имеет государственное значение, ни за что бы не согласилась с нами сотрудничать. Но если бы об этом заговорил… э-э, друг, кого она… кого она ценит, она бы наверняка поступила иначе. Все-таки она женщина сердцем и душой. Если обращаться с ней правильно, ее можно вести за собой на ниточке, но силой – не потащишь и на канате. Судя по увиденному вчера, я склонен думать, что ты имеешь на нее гораздо больше влияния, чем любой другой, кого бы я ни нашел.

На это я не мог ничего ответить, ни в подтверждение, ни в опровержение, и потому промолчал.

Он продолжил:

– Есть и другая причина, почему я прошу тебя о помощи, но, поверь, она вторична, и об этом я говорю только вдобавок к первой. Я прошу тебя, как старого друга, помочь в деле огромной важности для моей дипломатической карьеры, даже если оно и не касается тебя. Его поручили именно мне, и я не имею права на ошибку. В случае успеха на многое рассчитывать не приходится – разве что моим непосредственным начальникам, не мне, – но в случае провала все обернется против меня. Если от заговора испанцев пострадает Марджори Дрейк – та, кто подняла, можно сказать, свой народ на войну, – меня официально и бесповоротно ждет крах. От Мэна до Калифорнии, от Озер до Залива не найдется никого, кто не посмотрит на меня как на кретина или того хуже!

Он говорил, а я все пытался понять, как же быть мне. Разумеется, я не мог рассказать о наших с Марджори зарождающихся отношениях. Я не был еще готов сообщить и о сокровищах папы. Не мог предать доверие Марджори, просившей скрыть ее побег, – пусть даже просьба была только подразумеваемой. И все же признание Адамса требовало в какой-то мере ответной откровенности. Его воззвание ко мне как к старому другу, способному помочь ему в важном деле, которое в случае неудачи может запятнать его репутацию, прямо-таки обязывало пойти навстречу в чем только возможно.

И тогда я сказал:

– Сэм, я сделаю все, что смогу, но не поступлюсь честью. И поэтому вынужден просить тебя немного подождать и довериться мне. Дело в том, что в настоящий момент я не вправе решать за себя. Я уже связал себя некоторыми обещаниями до нашей с тобой встречи, прежде чем узнал о том, что ты рассказал. Более того, мне неизвестно многое, чего ты и вовсе не представляешь. Я немедля постараюсь сделать все, чтобы иметь возможность говорить с тобой свободно. Твой рассказ, старина, растревожил меня куда больше, чем я могу высказать, и я от всей души благодарен и тебе, и твоему правительству за присмотр за мисс Анитой… мисс Дрейк. Я могу сказать одно: по крайней мере до завтрашнего дня я ничем тебе не поспособствую. Если я что-то предприму до определенного момента, это скорее повредит твоему делу, чем поможет. Поэтому прошу, пойми и ты меня и терпеливо жди.

Он ответил с непривычным сарказмом:

– Понять тебя! Я и пытался, пока у меня голова кругом не пошла. И будь я проклят, если понял хоть слово. Ты накрутил больше узлов, чем фокусник. Какого черта все это значит? Тебя послушать – ты как будто ничего не можешь поделать, даже когда на кону жизнь такой девушки, как Марджори Дрейк. Пресвятые небеса, Хантер, надеюсь, я в тебе не ошибаюсь!

– Не ошибаешься, Сэм, – сказал я тихо, потому что не мог не почувствовать, что его разочарование и даже гнев вполне оправданны. – Как только я буду вправе, расскажу все, что смогу; и тогда ты поймешь, что я поступаю, как в подобных обстоятельствах поступил бы и ты сам. Поверь, друг!

Несколько секунд он молча смотрел на меня, но потом его взгляд смягчился.

– Клянусь Богом, я тебе верю! – сказал он и протянул руку.

– Теперь расскажи, – попросил я, – как не потерять с тобой связь. Завтра утром мне надо обратно в Круден. Это важно. – Так я ответил на его вопросительный взгляд. – Это первый шаг к тому, о чем ты сам же и просишь. – Я знал, что если Марджори и пошлет за мной, то в Круден. – Но ответь, как и куда писать, чтобы нам не потерять друг друга.

Для ответа он извлек из кармана пачку бланков срочных телеграмм на адрес посольства США в Лондоне.

– Бери и распоряжайся по своему разумению. Я всегда на связи с посольством, там знают, как меня найти. А как мне найти тебя?