Текст книги "Тайна Моря"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 27 страниц)

Когда она это рассказывала, я взял ее за руку, опасаясь, что воспоминание о таком страшном мгновении ее растревожит, но, к моему удивлению, ее выдержка была не хуже моей. Руку она не высвободила, но, очевидно, поняла ход моих мыслей, потому как добавила:

– О! Все уже прошло, Арчи. Пожалуй, на миг-другой я и впрямь пришла в ужас. Можешь посмеяться надо мной, если хочешь! Но потом на выручку пришел здравый смысл. Я оказалась в опасном положении, и, чтобы выбраться, потребовалась бы вся моя смекалка. Я как можно спокойнее подумала, и, представь себе, если постараться, то спокойствие как будто растет само собой! Я была в темноте, глубоко под землей, в пещере, проход куда никому не известен; у меня не было способа получить свет даже на миг, ведь, хоть я и прихватила восковые спички, все они лежали в фонаре. Оставалось лишь одно: выбираться на ощупь. Я запомнила путь, которым пришла, но стоило двинуться к выходу из пещеры с колодцем, и я по себе узнала, как мало стоят умозрительные воспоминания, когда каждую секунду находишь новую деталь. Открыла я для себя и поразительную разницу между зрением и осязанием: запомнила я глазами, а не пальцами. Пришлось беречься со всех сторон: голову, ноги, бока. Уму непостижимо, сколько ошибок и расчетов я умудрилась вместить всего в несколько ярдов. Кажется, к развилке я шла ужасно долго. Там я взвесила, вернуться ли к старой часовне или подняться по другому проходу к памятнику, о котором ты рассказывал. Почему-то последнее представилось более достижимым. Должно быть, тебе я верила больше, чем себе. Ты не побоялся войти в этот проход, а я бы не побоялась из него выйти.

Я с силой сжал ее руки – я уже держал обе. Она покрылась легким румянцем, с любовью посмотрела на меня и продолжила:

– Отчего-то подъем внушал больше надежд, чем спуск. Я словно всплывала к воздуху и свету и уже скоро уперлась в тупик, потому что не могла нащупать вокруг ничего, кроме твердого камня. На миг у меня снова упало сердце, но я взяла себя в руки. Я знала, что выход должен быть, и нашла железные скобы, о которых ты рассказывал. И тогда – слава Богу за Его милость! Когда камень сдвинулся, я увидела свет и вновь вдохнула свежий воздух. Они словно вернули мне смелость и осторожность. До сих пор я не волновалась о похитителях – голова была забита тем, как бы пройти по туннелю. Но теперь я пришла в себя и решила не рисковать. Как же я обрадовалась, увидев, что это ты целишься в меня!

Глава XXXII. Потерянное послание

Всё взвесив, мы решили, что лучше будет вернуться туннелем в старую часовню. Час был очень ранний – такой ранний, что, вероятнее всего, в доме еще никто не проснулся; если Марджори попадет к себе незамеченной, она не возбудит любопытства, а то уж очень пыльный и всклокоченный у нее был вид. Ее тяжелый путь во тьме по длинному коридору не обошелся без множества трудностей. Платье порвалось в нескольких местах, от шляпки почти ничего не осталось, даже волосы растрепались, отчего их приходилось вновь и вновь убирать пыльными пальцами.

Она заметила мою улыбку – и думаю, это слегка ее уязвило, поскольку она вдруг заявила:

– Идем же скорей! Ужасно стоять среди бела дня в таком премерзком состоянии. В темноте и то лучше!

Без дальнейших промедлений я зажег свою лампу, и мы – закрыв, конечно, за собой проем – вернулись в пещеру.

Поначалу прогулка по туннелю не казалась долгой или трудной. Возможно, ее упростило предварительное знакомство: уж точно сгладились все местные ужасы. А возможно, страх и тяготы развеялись из-за того, что мы были вместе.

Так или иначе, мы даже удивились, как быстро очутились в грубо вырубленной камере, ступени из которой вели в старую часовню. Прежде чем покинуть ее, мы бегло осмотрелись, освещая лампой стены, пол и потолок, поскольку меня не покидало ощущение, что проход из замка – а я был уверен, что его не может не быть, – ведет сюда. Однако мы не нашли внешних признаков прохода: стены были сложены без раствора, из массивных валунов и выглядели незыблемыми, как сама скала.

Поднявшись в часовню, мы порадовались предусмотрительности Марджори. В углу дожидалась ее корзинка с мылом, полотенцем, кувшином и щеткой; вместе мы вернули облику Марджори видимость приличия. Затем она отправилась в замок и вошла незамеченной, насколько я видел из своего убежища среди деревьев. Я же вернулся через туннель, а затем направился в лес, где был спрятан мой велосипед. Я вымыл руки в ручье и, улегшись в густых зарослях орешника, проспал до завтрака. Подъехав к замку, я нашел Марджори на прогулке с кодаком – она снимала виды с разных сторон.

Утро выдалось ужасно жарким, а уж здесь, в низине посреди леса, воздух стоял спертый и солнце нещадно пекло. Мы накрыли стол под сенью деревьев и позавтракали на природе.

Затем, оставшись с Марджори наедине в ее будуаре, мы договорись о попытке поискать сокровище в полночь, когда начнется отлив. Для подготовки мы спустились в библиотеку, чтобы перечитать повесть дона де Эскобана, подмечая каждое слово и каждый знак тайнописи в надежде, что мы наткнемся на новый секрет или скрытое послание.

За этим занятием нас застал слуга, искавший миссис Джек, которой незнакомец доставил письмо. Марджори объяснила, где ее можно найти, и какое-то время мы продолжали свою работу.

Вдруг дверь открылась и появилась миссис Джек, разговаривая через плечо с темноволосым мужчиной благородного вида, вошедшим следом. Увидев нас, она остановилась и сказала, обращаясь к Марджори:

– О! Дорогая моя, я и не знала, что ты здесь. Я думала, ты в женской комнате.

Так они обычно звали между собой покои наверху замка. При виде незнакомца мы оба встали: я – поскольку что-то в его лице насторожило меня; что до Марджори, то я не мог не заметить, как она выпрямилась в полный рост и держалась с напряжением и вызовом, которые порой выдавали ее боевой дух и породу. Причин для этого вроде бы не было, поэтому я отвлекся от незнакомца, присматриваясь к Марджори.

Миссис Джек заметила некоторую неловкость и торопливо заговорила:

– Это тот господин, дорогая, о котором писал агент: он хотел осмотреть дом, и я решила сопроводить его сама.

Незнакомец, видимо заметив ее извиняющийся тон, подхватил:

– Надеюсь, я не потревожил сеньору – иначе прошу прощения! Я пришел лишь освежить память о месте, которое было дорого мне в юности и по прошествии времени досталось мне в наследство.

Марджори улыбнулась и сделала книксен, ответив все еще отчужденно:

– Так, значит, это вы владелец замка, сэр. Надеюсь, мы вам не мешаем. Если вам угодно остаться одному, мы с радостью удалимся и подождем сколько потребуется.

Вскинув руку в красноречивом жесте возражения – ухоженную руку дворянина, – он сказал ласково и почтительно:

– О! Молю, не утруждайтесь. Позвольте сказать, что, когда мой дом благословлен такой красой, я слишком переполнен благодарностью, чтобы ее отвергнуть. Я лишь осмотрюсь, поскольку здесь меня ждет некая обязанность. Увы! Мое наследство не только сопровождается радостью, но и отягощается важным долгом, которому я обязан следовать. Я хорошо знаю эту комнату. Не раз мальчишкой сидел я здесь со своим родственником, тогда таким пожилым и далеким от меня; и все же я его преемник. Здесь он рассказывал мне о былом, о моем роде, чьей фамилией мы так гордимся, и о серьезной обязанности, что однажды может лечь на меня. Если б я только мог рассказать… – Тут он прервался.

Все это время его взгляд блуждал по библиотеке, обшаривая полки и редкие картины на стенах. Но, остановившись на столе, его глаза приняли странное выражение. Там лежала рукопись, которую мы читали, и точечная тайнопись. На последнюю он и уставился во все глаза.

– Откуда это у вас? – спросил он вдруг, показывая на нее.

Нам следовало бы обидеться на столь безыскусное прямодушие, но голос его был таким добрым и почтительным, что меня совершенно обезоружил. Я уже хотел ответить, когда встретился глазами с Марджори и замер. Ее взгляд был столь многозначителен, что мой забегал в поисках его причины. Тут она опустила глаза на стол перед собой и словно бы нервно забарабанила пальцами. Для меня это, впрочем, не было признаком нервозности – она говорила со мной на нашем шифре.

«Берегись! – передавала она. – Какая-то тайна! Говорить буду я».

Затем, повернувшись к незнакомцу, она сказала:

– Любопытная вещица, верно?

– Ах, сеньора, сколь бы ни была она любопытна сама по себе, это ничто в сравнении с загадкой, как она здесь оказалась. Если бы вы только знали, как отчаянно ее искали: весь замок перерыли сверху донизу – и все втуне. Понимай вы важность этой бумаги для меня и моего рода – ведь столько несчастных поколений ничего не добились, – вы бы простили мой интерес. В юности я участвовал в обыске замка – тогда не осталось нетронутым ни угла, даже все тайники раскрыли заново.

Пока он говорил, Марджори не сводила глаз с его лица, но ее пальцы выстукивали послания мне.

«Значит, здесь есть тайники – и он их знает. Жди».

Незнакомец же продолжал:

– Послушайте, я объясню, что спрашиваю не из праздного любопытства, а из глубокого чувства долга, лежащего на мне и моих предках много веков.

Теперь к его серьезному почтению примешалась суровость – очевидно, его несколько раздосадовало или возмутило наше ответное молчание. Он отошел от стола к шкафу и, поискав глазами, снял с полки над головой толстый том в кожаном переплете. Его он положил на стол перед нами. Это был красивый старинный свод законов с заметками на полях черным шрифтом и заголовками с римскими цифрами. Пагинация, насколько я видел, когда он открыл книгу, шла не по страницам, а по листам. Он нашел титульный лист с набранным разнообразными шрифтами текстом, пояснявшим содержание книги. Гость принялся читать нам вслух параграфы, имевшие форму треугольников – по моде тех времен.

Водя по строкам указательным пальцем, он говорил:

– «Собрание действующих законов на английском языке, от начала Великой хартии, принятой в девятом году правления короля Г. III, до конца заседания парламента, проведенного на двадцать восьмом году правления нашей милостивой королевы Елизаветы, по алфавиту расположенных. Законы исполняемы (в том числе те, что в ведение мировых судей входят), как то завещано в изданной книге их ведомства. Для какой цели…» – И так далее и тому подобное…

Затем, перевернув страницу, он указал на поблекшую надпись на обратной стороне, свободной от шрифта. Мы наклонились и прочитали чернила, поблекшие со временем до бледно-коричневого цвета:

«Сыны мои, здесь вы найдете закон касаемо чужеземцев в этом краю, когда те есть путешественники, дома не имущие. Ф. де Э.

XXIII. X. MDLXLIX»

Тут он быстро пролистнул до места, где не хватало страниц. На правой, где указывался номер листа, значилось число 528.

– Видите, – сказал он, возвращаясь к титульному листу и указывая пальцем. – Год тысяча пятьсот восемьдесят восьмой. Триста лет с тех пор, как этой книгой впервые воспользовался мой род.

Затем он отлистал обратно и взглянул на лист перед недостающими страницами – 510-й.

– Видите, – сказал он, положив руку на страницы. – Лист пятьсот одиннадцатый, заголовок – «Скитальцы, попрошайки и так далее».

Он с благородным видом сложил руки на груди и замер в молчании.

Все это время я, слушая незнакомца, следовал за ходом собственной мысли и в то же время воспринимал предупреждения Марджори. Если хозяин замка знал о существовании тайнописи, если его предкам принадлежала книга с подписью «Ф. де Э.», он не мог быть никем иным, кроме как потомком дона Бернардино, спрятавшего клад. Это его замок – неудивительно, что он знает тайные проходы.

Дело усложнялось. Если это и есть наследный страж тайного сокровища – а из-за его сходства с привидением испанца, виденным в процессии на Уиннифолде, я не имел причин в том сомневаться, – он может оказаться врагом, с которым нам придется иметь дело. Я пришел в замешательство и, боюсь, на несколько секунд потерял голову. Потом меня захлестнуло осознание, что даже эти мгновения мучительного молчания выдают наш секрет. Это мигом привело меня в чувство, и я огляделся. Незнакомец стоял неподвижно, словно изваянный из мрамора: его лицо застыло, и ничто не выдавало в нем жизни, кроме полыхающих, все подмечающих глаз. Миссис Джек убедилась, что не понимает происходящего, и попыталась самоустраниться. Марджори стояла у стола оцепенелая, прямая и побелевшая.

Поймав мой взгляд, она тихо выстучала пальцами: «Отдай ему бумаги – от миссис Джек. Найдены в старом дубовом сундуке. Не говори о переводе».

Маневр выглядел так сомнительно, что я задал одними глазами вопрос. В ответ она кивнула.

Тогда я собрался с силами и произнес:

– Боюсь, сэр, все это какая-то загадка, и мне она не по зубам. Думаю, впрочем, я могу сказать за свою подругу миссис Джек, что вы можете с полным правом забрать ваши бумаги. Мне говорили, они давеча найдены в старом дубовом сундуке. Удивительно, что они пропали на такой срок. Нас привлекли странные символы. Мы решили, что это некая криптограмма, и, судя по тому, что вы их искали, мы не ошиблись?

Он вмиг посуровел, весь застыл. Марджори заметила это и поняла причину. Улыбнувшись мне одними глазами, она выстучала по столу: «Он поверил!»

Поскольку неловкое молчание теперь хранил незнакомец, мы уже ждали со сравнительным спокойствием. С некоторым удивлением я заметил, что к высокомерию Марджори примешивается и капелька злорадства оттого, что собеседника удалось сбить с толку.

Я посмотрел на миссис Джек и сказал:

– Позвольте отдать бумаги мистеру…

– Ну разумеется! Если они нужны мистеру Барнарду… – тут же ответила она.

Марджори вдруг повернулась и удивленно спросила:

– Мистер Барнард?

– Так он назван в письме, которое принес, дорогая!

На это немедленно откликнулся незнакомец:

– Здесь я мистер Барнард, но в родной стране я ношу старинную фамилию. Благодарю вас, сэр – и мадам, – он повернулся к миссис Джек, – за любезное предложение. Но у меня будет достаточно времени ознакомиться с потерянными страницами, когда, пережив несчастье вашего отъезда из моего дома, я смогу перебраться сюда жить. Я лишь прошу вернуть их в книгу и поставить ее на место, боле не тревожа.

Говорил он все еще добрым, почтительном тоном, но что-то в его взгляде или манерах не совпадало с этим тоном: то, как жадно бегали глаза, как тяжело он дышал, расходилось с его речами о терпении. Впрочем, я не показал, что заметил это, – я вел свою игру. Ни слова не говоря, аккуратно вложил страницы в книгу и вернул ее на полку, откуда мистер Барнард прежде ее снял. На лице Марджори застыло странное выражение, которого я не понимал, а поскольку она не давала мне намека на нашем языке знаков, мне оставалось только ждать.

Глядя на незнакомца с вызовом и явственно воинственным выражением, она сказала:

– Агент нам сообщил, что замок принадлежит семейству Барнардов!

Тот мрачно поклонился, но его лицо вспыхнуло от гнева жарким румянцем, когда он ответил:

– Он говорил только то, что знал.

Ответ Марджори не заставил себя ждать:

– Но вы говорите, что сами из этой семьи, а записка, которую вы же и показали, подписана «Ф. де Э.».

И вновь он побагровел, но так же быстро краска отхлынула, оставив его бледным, как покойник. После недолгой паузы он ответил с ледяной любезностью:

– Я уже сказал, сеньора, что в этой стране наше имя – мое имя – Барнард. Это имя принято века назад, когда свобода великой Англии была не та, что сейчас, когда терпимость к чужестранцам была не чета нынешней. В своей стране, стране своего рождения, колыбели моего народа, я ношу имя дон Бернардино Иглесиас Палеолог-и-Сантордо-и-Кастельнуова де Эскобан, граф Минурки и маркиз Сальватерры!

Перечисляя титулы, он распрямился в полный рост, и гордость за свой народ действительно сияла на его лице.

Марджори по другую сторону стола тоже горделиво распрямилась, и в тоне ее ответа чувство собственного достоинства боролось за господство с презрением:

– Значит, вы испанец!

Глава XXXIII. Дон Бернардино

Отвечая, незнакомец держался, если это только возможно, с еще большей надменностью:

– И для меня это великая честь.

– А я, сэр, – сказала Марджори, тягаясь с ним своей гордостью, – американка!

Перчатка брошена.

Какое-то время – из-за напряжения показавшееся очень долгим, но наверняка не прошло и полминуты – они сверлили друг друга взглядами: представители двух народов, чье смертельное состязание приковало взоры всего мира. Так или иначе, я успел оценить сложившееся положение и восхититься обоими. Таких представителей как латинской, так и англосаксонской расы было еще поискать. Дон Бернардино с его высоким носом с горбинкой и черными глазами орлиной зоркости, горделивой осанкой и той смуглостью, что говорит о мавританском происхождении, представлял собой, несмотря на современное платье, картину, какую не постыдился бы написать и сам Веласкес или воспроизвести Фортуни.

А Марджори! Воплощение духа своего свободного народа. Дерзость ее позы, раскрепощенность манер, нескрываемые отвага и вера в себя, отсутствие и ханжества, и застенчивости, живописная, благородная красота сурового белого лица и горящих глаз складывались в неизгладимый из памяти образ: так она встретила врага своей страны. Даже ее враг ненароком впал в восхищение, и в нем властно заговорила его мужская природа.

Слова дона были любезны, а речь – полна легкого изящества, ничуть не терявшего от напускного спокойствия:

– Увы, наши народы воюют, сеньора, но, согласитесь, ни к чему поминать правила поля боя, когда люди, пусть даже исключительно преданные своим странам, встречаются на нейтральной земле!

Было очевидно, что Марджори даже при всем своем остроумии не нашлась с подходящим ответом. Прощение врагов не назвать сильной стороной любой женщины – не так их воспитывают. Единственное, что она смогла ответить, – это повторить:

– Я – американка!

Испанец почувствовал преимущество своего положения, и снова в его словах слышалась его мужская природа:

– И все добрые женщины, как и мужчины, должны быть верны своему флагу. Но, о сеньора, даже прежде национальности стоит пол. Испанский народ не ведет войну с женщинами!

Похоже, он вправду верил в свои слова, ибо гордый свет в его лице не мог принадлежать ни подлецу, ни лжецу. Сознаюсь, ответ Марджори я выслушал в изумлении:

– В reconcentrados хватает как мужчин, так и женщин. Женщин даже больше, ведь мужчины воюют!

Страстная презрительная усмешка на ее губах придала силы оскорблению, укол пустил кровь. Багровая волна прилила к смуглому лицу испанца – лбу, ушам и шее, – покуда в этот мимолетный миг страстной ненависти не показалось, что его омывает красный свет.

Тогда-то передо мной действительно предстал человек из видения на Уиннифолде.

Марджори, по-женски ощутив свое превосходство при виде гнева на лице испанца, продолжала безжалостно:

– Женщины и дети, согнанные вместе, как скот, – их бьют, морят голодом, пытают, высмеивают, стыдят, убивают! О! Испанцу дарит гордость мысль, что, когда мужчин нельзя покорить даже за полвека свирепого гнета, растерянные враги отыгрываются на беспомощных женщинах и детях!

Красное лицо испанца побелело – смертельная бледность, казавшаяся в темной комнате серой. А с холодностью пришла и ее сильная сторона – самообладание. Я почувствовал, что во время этой недолгой перемены он обрел мрачную решимость мести. Проблески воспоминаний и чутье напомнили мне, что этот человек из того же народа и сословия, откуда вышли правители и угнетатели его страны, – инквизиция. Такие же глаза горели на смертельно бледных лицах, глядя на пытки, само воспоминание о которых ужасает мир и столетия спустя. Но при всех своих страстных ненависти и стыде он ни на секунду не утратил достоинства или благородства манер. Невозможно было не подумать, что смертельный удар этот человек наносит с легким изяществом. Отчасти его чувства передались речи – возможно, скорее интонации, чем словам, – когда после паузы он произнес:

– На эти мерзкие деяния я смотрю лишь с возмущением и скорбью, но в истории нации они неизбежны. Долг солдата – подчиняться, пусть даже бунтует его сердце. Помнится, и ваш великий народ не отличался заботой… – как же теперь он насмехался с отточенным сарказмом, – …в обращении с индейцами. Даже во время вашей великой войны, когда шло братоубийство, покоренные видели лишь тяготы – даже беспомощные женщины и дети. Или я неверно слышал, что один из ваших самых прославленных генералов на вопрос, что станется с женщинами в разрушительном марше, о котором он распорядился, ответил: «Женщины? Я не оставлю им ничего, кроме глаз, чтобы плакать!»[42]42
  Имеется в виду марш генерала Шермана к морю в 1864 году – поход армии Севера во время Гражданской войны в США, сопровождавшийся тактикой «выжженной земли».


[Закрыть] Но в этой войне меня тяготит все то же, что и сеньору. Быть может, пострадала она сама или дорогие ей люди?

Глаза Марджори вспыхнули. Выпрямившись во весь рост, она гордо заявила:

– Сэр, я не из тех, кто скулит от боли. Я и мой народ, как и наши предки до нас, знаем, как справляться со своими бедами. Мы не склонимся перед Испанией – не больше, чем когда мои великие пращуры вышвырнули испанцев из Западного Мэна, когда моря горели от пылающих мачт, а берега ощетинились от обломков ваших кораблей! Мы, американцы, не из того теста, чтобы сгонять нас в reconcentrados. Мы не боимся умирать! Что до меня, то триста лет, прошедшие без войны, все равно что сон: я смотрю на Испанию и на испанцев глазами и с чувством моего великого двоюродного прадедушки сэра Фрэнсиса Дрейка!

Во время ее речи дон Бернардино начал успокаиваться. Он еще оставался смертельно бледен, еще тускло светились его глаза, словно фосфор в глазницах черепа, но он овладел собой – и мне показалось, он напрягает для этого все силы. Возможно, он устыдился своей вспышки чувств, тем более на глазах у женщины; во всяком случае он явственно настроился сохранять спокойствие или хотя бы его видимость.

Оборотившись к миссис Джек, он сказал со всем изяществом и вежливостью:

– Благодарю за ваше столь любезно дарованное разрешение вновь навестить свой дом. Однако, надеюсь, вы позволите, не принимая близко к сердцу, мне удалиться, коль мое присутствие вызывает столько волнений – о чем я скорблю и за что молю о прощении.

Мне он чопорно поклонился с некой снисходительностью и наконец, взглянув на Марджори, добавил:

– Надеюсь, сеньора поверит, что даже испанец может жалеть о причиненной им боли; и есть обязанности, которые джентльмен соблюдать должен: потому, что он джентльмен, и потому, что он чтит возложенное на него доверие сильнее простолюдинов. Она поймет важность зова моего долга, ведь она сама не иначе как новая патриотка, что возродит на Западе славную память нашей Агустины де Арагон. Молюсь, чтобы наступило время, когда она все это увидит – и поверит в это!

Затем в поклоне, воплощавшем старомодные такт и любезность, он согнулся почти до земли. Машинально поклонилась и Марджори. Ее не подвела выучка хорошим манерам – даже патриотическому воодушевлению порой не расколоть ледяной барьер светского этикета.

Когда испанец ушел – широким шагом, но держась с невообразимой надменностью, – миссис Джек, бросив на нас взгляд, двинулась за ним. Я инстинктивно тронулся следом: в первую голову – чтобы спасти миссис Джек от неловкой обязанности провожать его, а кроме того – с чувством, что между ним и мной еще ничего не кончено. Никто не мог враждовать с Марджори и притом заслужить или сохранить мою благосклонность. Но Марджори остановила мой порыв и шепотом попросила остаться. Так я и сделал, ожидая ее объяснения. Она пристально вслушивалась в удаляющиеся шаги. Когда мы услышали гулкий стук тяжелой внешней двери, она вздохнула свободно и сказала мне с облегчением в голосе:

– Я знаю, вы бы подрались, если бы сейчас оказались наедине!

Я улыбнулся, потому что только-только сам начинал понимать, что чувствую. Марджори осталась на своем месте за столом, и я видел, как глубоко она погрузилась в мысли. Наконец она произнесла:

– Я наговорила этому джентльмену много жестоких слов. О! Но он джентльмен – воплощает само старое понимание этого слова[43]43
  Джентльмен – буквально в переводе с англ. «благородный человек».


[Закрыть]. Такая гордость, такая надменность, такое презрение к простому народу, такая приверженность идеям, такая преданность чести! Это в самом деле было очень жестоко и невеликодушно с моей стороны, но что мне оставалось? Я должна была его распалить и знала, что со мной он спорить не сможет. Ничто иное не отвлекло бы нас всех от шифра.

Ее слова потрясли меня до глубины души.

– Ты хочешь сказать, Марджори, – спросил я, – что все это время разыгрывала роль?

– Не знаю, – ответила она задумчиво. – Я не солгала ни словом, даже когда ранила его сильнее всего. Полагаю, это во мне говорила американка. И все-таки одновременно мною двигала собственная цель, собственный мотив. Полагаю, это во мне говорила женщина.

– И что же это за цель или мотив? – спросил я снова, искренне не понимая.

– Не знаю! – наивно призналась она.

Я чувствовал, что она что-то скрывает от меня, столь нежное или столь глубоко погребенное в сердце, что сама уже попытка это скрыть служила робким комплиментом. И, счастливо улыбнувшись, я сказал:

– А это в тебе говорит девушка. Девушка американская, европейская, азиатская, африканская и полинезийская. Девушка прямиком из Эдемского сада, воистину боговдохновенная!

– Дорогой! – воскликнула она, глядя на меня влюбленными глазами. И большего не требовалось.

Днем мы обсуждали утреннего посетителя. Миссис Джек говорила мало, но время от времени заклинала Марджори вести себя осторожней. На вопрос о причине ее предупреждений она ответила только:

– Не нравится мне человек с таким взглядом. И не знаю, что хуже: когда он холоден или когда горяч!

Я так понял, что в главном Марджори была с ней согласна, но не чувствовала тех же опасений. Марджори умела беспокоиться за других, но не за себя. К тому же она была юна, а противник был мужчиной – притом гордым, и очаровательным, и интересным.

Во второй половине дня мы обговорили визит в пещеру сокровищ. Мы оба чувствовали, что стоит поторопиться, раз дону Бернардино известно о существовании тайнописи. Он не побоялся сказать об этом открыто, хотя и, разумеется, не подозревал о полноте наших знаний – о доставшемся ему по наследству тяжелом долге, о возможных трагических последствиях.

Когда мы обсуждали, сможет ли он сам расшифровать криптограмму, Марджори вдруг спросила:

– Ты же в точности понял, почему я попросила сразу отдать бумагу?

– Куда мне заявлять о точном понимании мотивов красивой женщины, – ответил я.

– Даже если она объяснит сама?

– Ах! Тогда настоящая загадка только начинается! – Я поклонился.

Она улыбнулась и ответила:

– Мы с тобой падки на тайны. Поэтому мне лучше объяснить все сразу. Этот человек не знает секрета. Я в этом уверена. Он знает, что секрет есть, знает его часть – но только часть. В его глазах не было бы того рвения, если бы он уже все знал. Предположу, что дон Бернардино где-то сохранил копию своей истории. И, конечно же, не может не быть упоминаний о сокровищах в тайных архивах Симанкаса, Квиринала[44]44
  Симанкас – город в Испании, в котором находится Генеральный исторический архив Испании. Квиринал – один из семи холмов Рима; на нем расположен Квиринальский дворец – официальная резиденция главы Италии.


[Закрыть] или Ватикана. Ни испанские короли, ни папы не упустили бы такое сокровище из виду. Разумеется, возможно и то, что он обладает неким ключом или подсказкой. Ты заметил, как он с ходу сказал о тайном смысле записки в начале свода законов? Не отдай мы бумагу сразу, он бы надавил и потребовал ее, а мы бы не смогли отказать, не выдав что-либо самим отказом. Теперь ты лучше понимаешь, чего я хотела? Можешь еще раз простить мои скверные манеры? Вот о чем я жалею больше всего в сегодняшней встрече. Прольет ли это для тебя свет на тайну женского разума?

– Еще бы, дорогая! Еще бы! – воскликнул я, заключив ее в объятья.

Она подалась навстречу легко и с любовью, и я не мог не увериться, что эта, пусть недолгая, уступка нежности облегчила тяготившую ее ношу. Ведь моя Марджори, хоть и сильная, и отважная, была лишь женщиной.

В шесть часов я отправился обратно на мыс Уиннифолд, потому как хотел быть во всеоружии к нашему предприятию и не упустить ни секунды отлива. Мы условились, что Марджори одна приедет в дом – в наш дом.