Текст книги "Тайна Моря"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 27 страниц)

Пламя вспыхнуло в его глазах, он поднял руку и показал на шкатулки со словами:

– Так сокровище найдено!

Глава XLII. Борьба

Думаю, в первые мгновения мысли испанца покорило чистое удивление. Но он быстро его переборол, и тогда вся его вспыльчивая натура словно изверглась потоком:

– Так все ученые аргументы, которыми вы меня дурачили, – лишь ширма, чтобы скрыть, что вы завладели сокровищами, доверенными мне, и только мне. Мне надо было догадаться, что без этой уверенности вы бы не были так упрямы в ответ на мое предложение, учитывая его искренность. Надо было догадаться и по другим причинам! Та старуха, которая следит за вами глазами, что видят больше обычных глаз, у которой есть свои причины вам не доверять, – она мне рассказала про ваши еженощные труды, будто вы копаете в подвале могилу. Поберегитесь, чтобы это действительно не стало так! Я страж этого сокровища – и я в отчаянии! Я уже сказал, что ни перед чем не остановлюсь: все средства хороши ради чести отцов. Мы здесь одни! Я вооружен – и уже обрек свою жизнь этой цели. Сдавайтесь же!

В мгновение ока он выхватил из-за пазухи кинжал и занес над головой, готовый ударить или метнуть. Но я уже все прочитал по его глазам. С тех пор как Марджори стала угрожать опасность, я не расставался с револьвером: даже по ночам он лежал под моей подушкой. Наша частая учебная стрельба с Марджори и старый трюк ее отца для опережения врага, которому она меня научила, сослужили мне добрую службу. Пока он тянулся за кинжалом, я уже взял его на мушку – свои слова он договаривал прямо в дуло моего шестизарядника.

Я произнес как можно тише – требовались немалые усилия, чтобы сохранять спокойствие перед лицом внезапного нападения:

– Бросайте кинжал! Живо – или выбью его пулей!

Он понял, что беспомощен. Со вздохом отчаяния он разжал пальцы – и кинжал зазвенел на полу.

Я продолжил:

– Теперь поднимите руки над головой, и повыше! Отойдите к стене!

Так он и сделал, и смотрел на меня оттуда с презрительной улыбкой. Я наклонился и правой рукой поднял кинжал, все еще целясь левой. Я положил кинжал на дальний конец стола и подошел к испанцу. Он не шевелился, но я видел, что он смеряет меня оценивающим взглядом. Это не пугало, поскольку я знал свою силу и вдобавок догадался: будь при нем другое оружие, он бы не взвешивал сейчас свои шансы в рукопашной. Предупредив, что я по-прежнему держу его на прицеле и он должен стоять смирно, потому что от этого зависит его жизнь, я быстро ощупал его – другого оружия не нашлось. Единственным признаком оружия были ножны – их я тоже забрал. Сунув в них кинжал, я убрал его в свой карман; затем выдвинул на середину комнаты стул и жестом велел испанцу сесть. Он угрюмо подчинился.

Восстановив к этому времени ясность мысли, я произнес:

– Прошу меня простить, сэр, за такое унизительное обращение, но уверен, вы помните, что не я первый заговорил на языке силы. Когда вы решили поднять на меня руку в моем собственном доме, вы вынудили меня защищаться. Теперь позвольте ответить на ваши обвинения. Находка клада не имеет ровным счетом никакого отношения к моему взгляду на положение: если бы мы его не нашли, я бы думал точно так же. Даже прибавлю, что теперь, когда сокровища у нас, они уже не кажутся столь вожделенными, как раньше. Лично для меня ни капли не важно, достанутся они мне в итоге или нет, но дело в том, что если я откажусь от своих прав – если мне есть от чего отказываться, – то помогу злодейству против моего дорогого друга. Так не пойдет. Я буду противостоять этому всеми силами!

Испанец увидел свой шанс и начал:

– Но если я сделаю все в своих…

Я оборвал его:

– Сэр, вы не в том положении. По вашим же словам, вы скованы долгом исполнить поручение и вернуть сокровища королю, который вернет их папе, либо вернуть их непосредственно папе.

Он быстро ответил:

– Но я могу поставить условие…

И снова я перебил его, ведь это был тупиковый путь:

– Какое условие? Вам могут приказать – и прикажут, вероятнее всего – исполнить ваш долг. Если откажетесь – по любому мотиву, пусть даже справедливому, ссылаясь на честь или право, – вы не соблюдете главные условия своего поручения. Нет, сэр! Это не частное дело – не мое, не ваше и не нас обоих. Это дело политики! Притом политики международной. Правительство Испании отчаянно нуждается в деньгах. Откуда вам знать, к чему оно прибегнет в бедственном положении, какие средства пустит в ход? Я не сомневаюсь, что, если они пойдут наперекор вашему представлению о честной игре, это доставит вам немалую боль – но что с того? Ваше правительство не заботят ваши пожелания – не больше моих. Ваш король – ребенок, его регент – женщина, а его советники и губернаторы избраны именно для того, чтобы спасти страну[58]58
  Под королем имеется в виду Альфонсо XIII (1886–1941), которому было всего двенадцать лет на момент Испано-американской войны. После него монархическое правление в Испании прервалось.


[Закрыть]. Сэр, вы сами каких-то несколько минут назад сознались в обязанности пойти на все, даже на преступление или бесчестье, чтобы исполнить свой долг. Что там, вы напали с оружием на меня, считая меня безоружным, в моем собственном доме, куда я вас пригласил. Допустим, члены правительства Испании придерживаются своего представления о долге – с равной силой и беспринципностью; тогда один Бог знает, на что они пойдут. Да они сделают что угодно, лишь бы заполучить сокровище, и будут руководствоваться тем, что назовут «здравым расчетом».

Тут же пробудилась его гордость за страну, и он выпалил сгоряча:

– Напомню, сеньор, – и попрошу не забывать, когда говорите с испанцем, – что наши правители не преступники, а люди чести!

Отвечая, я инстинктивно поклонился:

– Сэр, в том я нисколько не сомневаюсь и верю всей душой, что и вы в обычных обстоятельствах человек наивысшей чести. Это доказало ваше самопожертвование; и мое понимание только укрепил вид вашей боли, что принесла даже мысль о бесчестье.

Тут он сам низко поклонился, и благодарность в его глазах глубоко меня тронула.

– И все же вы открыто заявили, что вся вера в честь, вся многолетняя приверженность ее велениям не удержат вас от исполнения долга, буде потребуется. Что там, вы уже совершили поступок, идущий наперекор вашим принципам. Как же тогда вы – или я – можете верить, что другие, не столь высокого происхождения и щепетильного отношения к чести, упустят преимущество для своей бедствующей страны из-за умозрительных рассуждений о добре и зле? Нет уж, сэр. – Я говорил безжалостно, потому что верил, что захлопнуть эту дверь надежды будет для него же благом. – Мы не можем допустить, чтобы в чужие руки попали сокровища, хранителем которых вы себя до сих пор считали и владельцем которых я теперь полагаю себя.

Полных несколько минут мы смотрели друг на друга молча. Его лицо все больше и больше ожесточалось; наконец он встал с таким решительным видом, что мои пальцы инстинктивно сжались на рукоятке револьвера. Я уж думал, он бросится на меня и вопреки всему постарается переломить ход дела. Затем, не трогаясь с места, он заговорил:

– Сделав все, что было в моих силах, чтобы исполнить свое поручение во всей полноте, и потерпев в том неудачу, я попрошу правительство своей страны дружески обратиться к своей союзнице Англии, чтобы получить хотя бы часть сокровищ, а затем я посвящу себя отмщению за поругание своей чести – отмщению тем, кто мне помешал!

Такая речь меня успокоила. Это было обещание войны мужчины с мужчиной – и это я понимал гораздо лучше, чем тонкости создавшегося положения.

Я убрал пистолет в карман и, отвечая, поклонился оппоненту:

– Когда это время придет, сэр, я буду в вашем распоряжении – как пожелаете, где пожелаете и когда пожелаете. Между тем, пока вы перенесете дело в международную плоскость, я постараюсь, чтобы правительство Америки, в безопасности которого заинтересованы мои дорогие друзья, просило Англию не предпринимать касательно этого сокровища – если оно действительно перейдет Англии – никаких мер в ущерб своей заокеанской союзнице. Как видите, сэр, до окончательного разрешения спора неминуемо пройдет время. До завершения текущей войны ничего не сделается, а с окончанием войны исчезнет и потребность в средствах для ее поддержания. Будьте очень осторожны в том, как привлекаете к делу силы, превосходящие нас, – силы могущественнее вас и, возможно, не столь принципиальные.

Он ничего не ответил, только долго смотрел на меня с немой ледяной ненавистью. Затем тихо произнес:

– Позвольте удалиться, сеньор.

Я поклонился и проводил его до двери. За порогом он обернулся и, на величественный и старомодный манер высоко подняв шляпу, поклонился мне. Затем двинулся по дороге в Уиннифолд, ни разу не оглянувшись.

Провожая его взглядом, я то и дело замечал, как над низкими зелеными кустами вдоль края утеса мелькает голова Гормалы. Согнувшись, она тайком следовала за испанцем.

Я вернулся домой, чтобы поразмыслить над произошедшим. Все так запутывалось, что простого выхода я не видел. Где-то на задворках разума сложилось твердое убеждение, что самым лучшим будет передать сокровища полиции, сообщить шерифу и попросить моего стряпчего подать формальное ходатайство на право собственности куда полагается. А затем – пригласить Марджори в медовый месяц. Я видел, что она почти, хотя и не совсем решилась на этот шаг, и ненадолго я впал в фантазии.

Я спустился с небес на землю уже в сумраке и понял, что на улице темнеет. Тогда я подготовился к ночи, помня, что у меня в руках огромное сокровище и что отчаянный человек, притязающий на него, знает: оно хранится у меня дома. Только заперев все окна и двери, я начал готовить ужин.

К тому моменту я ужасно проголодался; наевшись, я сел поближе к бодрящему огоньку сосновых поленьев, закурил трубку и начал думать. Снаружи поднимался ветер. Я слышал его посвист над крышей, а время от времени он завывал и грохотал в дымоходе; скачущее пламя словно отвечало на его зов. Я не мог собраться с мыслями, все ходил по кругу от испанца к кладу, от клада к Гормале, от Гормалы к Марджори, а от Марджори – обратно к испанцу. Всякий раз, как цикл замыкался и я возвращался к Марджори, мой восторг при мысли о ней и о нашем будущем скрывался за туманом смутного беспокойства. Из него возникал дон Бернардино, запуская очередной виток раздумий. В моих мысленных блужданиях он стал главным персонажем: его гордость, его чувство долга, подчинявшее даже гордость, его отчаяние, его скорбь – все словно было со мной и вокруг меня. Я то и дело вздрагивал при мысли, что такая самоотверженная сила обратится против Марджори.

Мало-помалу, несмотря на все тревоги, ко мне подкрался сон. Я и в самом деле почти выбился из сил. События последних дней сменяли друг друга так быстро, что не хватало времени на передышку. Даже долгий сон, венчавший стояние в затопленной пещере, не позволил мне, так сказать, выспаться про запас – то было лишь погашение долга природе, а не вложение капитала. Меня утешала мысль, что Марджори обещала не покидать замок до моего приезда. Обнадеженный, я накрылся одеялами – выбрав те, в которые закутывалась она, – и заснул.

Думаю, даже во сне меня не оставили мои волнения, ибо мысли шли той же колеей, что и наяву. Смешались все жуткие элементы последнего времени, омраченные тревогой из-за чего-то неизвестного. Насколько помню, спал я плохо: часто пробуждался в агонии неопределенных страхов. Пару раз ворошил затихавший огонь, чувствуя в нем какую-никакую компанию. Ветер снаружи завывал все громче, и всякий раз, как я вновь погружался в сон, я плотнее кутался в одеяла.

Ночью я будто не спал, потому что мне послышался крик и, разумеется, в нынешнем состоянии померещилось, что Марджори в беде – и зовет меня. Что бы ни было источником крика, он достиг мозга через густой туман сна – тело откликнулось, и не успел я сообразить, отчего или почему, как уже стоял на полу и тяжело дышал, настороженный. И вновь снаружи раздался пронзительный крик, бросивший меня в холодный пот. Марджори в беде и зовет меня! Я машинально подскочил к окну, открыл створки и поднял раму. Снаружи была сплошь темень с едва различимой холодной полоской на далеком восточном горизонте, сообщавшей о грядущем рассвете. Ветер усилился и ворвался мимо меня в комнату, шурша бумагами и приводя пламя в пляс. То и дело на крыльях ветра проносилась птица, крича на лету: дом стоял в двух шагах от моря, и птицы не обращали на него внимания. Одна промчалась так близко, что ее крик раздался прямо в ушах – несомненно, он-то и вырвал меня из сна. Какое-то время я еще колебался, не отправиться ли немедленно в Кром, но здравомыслие одержало верх. Я не мог войти в такой час, не подняв шума и не вызвав кривотолков. Поэтому я вернулся в угол у камина и, навалив новых поленьев и устроившись в своем гнездышке из одеял, скоро почувствовал, как на меня вновь опускается сон. Вступила в свои права безмятежность мыслей, приходящая с началом дня…

В следующий раз я проснулся не так резко. Стук был нескончаемым и требовательным – но не пугающим. Мы все более-менее привыкли к таким звукам. Я прислушался, и постепенно ко мне вернулось осознание окружающего. Стук все не унимался… Я обулся и подошел к двери.

Снаружи стояла миссис Джек, встревоженная и раскрасневшаяся, несмотря на холодный ветер, все еще поющий вокруг дома. Стоило открыть дверь, как она проскользнула внутрь, и я закрыл за ней. От первых же ее слов у меня упало сердце и в смутном ужасе застыла кровь в жилах.

– Марджори здесь?

Глава XLIII. Честь испанца

Миссис Джек увидела ответ в моих глазах раньше, чем я обрел дар речи, и отшатнулась к стене.

– Нет, – сказал я. – Почему вы спрашиваете?

– Так ее здесь нет! Значит, что-то случилось; этим утром ее не было в своей комнате!

Этим утром! Мысли заметались. Я посмотрел на часы – было уже начало одиннадцатого.

Как в тумане я слышал, что говорит миссис Джек:

– Вначале я не сказала слугам ни слова, чтобы не болтали. Сама обошла весь дом. Ее постель нетронута; я стянула белье и накинула обратно в беспорядке, чтобы служанка ничего не заподозрила. Потом тихо расспросила, видел ли кто ее, но никто не видел. Тогда я сказала как можно спокойнее, что она, должно быть, вышла на раннюю прогулку. Затем я позавтракала одна, велела готовить двуколку и приехала сюда. В чем же дело? Вчера вечером она говорила, что не уйдет до вашего приезда, а она всегда держит слово – значит, что-то случилось. Скорее возвращайтесь со мной! Я места не нахожу от волнения.

На мои сборы хватило двух минут; затем, заперев за собой, мы сели в двуколку и поехали в Кром. В начале и в конце пути мы ехали тихо, чтобы не возбуждать подозрений, но в середине – подлинно летели. В пути миссис Джек рассказала, что вчера вечером легла спать как обычно, оставив Марджори в студии – та сказала, что пойдет в библиотеку работать, поскольку писем накопилось много, и чтобы никто ее не ждал. Она обычно так распоряжалась, когда засиживалась допоздна, потому это не привлекло лишнего внимания. Миссис Джек, встававшая рано, оделась за час до того, как войти к Марджори. В ходе расспросов служанка, чьей обязанностью было открывать входную дверь, сказала, что дверь утром, как положено, была заперта на замок и цепь.

В Кроме все было тихо. Я сразу же отправился в библиотеку, раз это, предположительно, было последним местом, где находилась Марджори. По пути я спросил миссис Джек, подготовила ли Марджори письма для отправки. Она ответила, что нет: их было заведено класть в ящик на столе в прихожей, но она сама в него заглянула, когда спускалась положить письмо в Америку. Я тут же подошел к столу у камина, где обычно по вечерам сидела Марджори. Там хватало письменных принадлежностей, чистой бумаги и конвертов – но ни следа письма или свежего текста. Я обыскал все помещение, но ничто не привлекало внимания. Я снова спросил миссис Джек, что ей сказала Марджори о своих планах не покидать замок без меня. Поначалу с неким колебанием, словно боясь нарушить доверие, но наконец свободно, словно радуясь возможности облегчить душу, она рассказала все:

– Моя дорогая девочка близко приняла к сердцу, что я ей вчера сказала о жизни с мужем. Когда вы ушли, она явилась ко мне, положила голову на грудь, как в детстве, и заплакала; она сказала, как я к ней добра. Милая моя! И что она решилась. Теперь она поняла, что ее первый долг – перед мужем и что если он просит ее остаться дома, то ничто на свете не выманит ее наружу. Это первое дело ее нового долга! И, боже мой, вот почему я так заволновалась, увидевши, что ее нет в доме. Не понимаю, должно быть, происходит то, о чем я не знаю, и мне очень страшно!

Тут старушка не выдержала. Я чувствовал, что теперь каждая толика самообладания на счету. Негоже было оставлять миссис Джек в неведении об опасности, и я как можно короче поведал о плане похитителей и о дозоре Секретной службы Соединенных Штатов. Сперва это ее ошеломило, но давнее знакомство с угрозами любого рода и теперь ее не подвело. Очень скоро ее волнение приобрело практическое направление. Я сказал, что отправлюсь за помощью, а она должна оставаться на посту в доме до моего возвращения. Я бы заглянул в тайный туннель, но, судя по словам миссис Джек, Марджори не покинула бы дом по собственной воле. Если она в плену, то к этому времени наверняка уже далеко. Возможно, похитители нашли тайный проход в замок, которым приходил дон Бернардино. Тут на меня в полную силу обрушилась мысль: именно так они этот путь и обнаружили. Увидели дона и проследили!.. Вот и еще один должок на день расплаты с ним.

Я снова вскочил в двуколку и помчал в Круден, загоняя кобылу. По дороге я составлял планы и, когда пришло время диктовать телеграммы, уже знал их до буквы. Поначалу я колебался, не поехать ли в другое телеграфное отделение, чтобы местные не узнали слишком много. Но теперь потребности в тайне не осталось. Я не боялся, что кто-то прознает, хотя и пытался действовать как можно тактичнее и секретнее. Телеграф был занят, и тут мне пригодились приоритетные телеграфные бланки от Адамса. Нельзя было терять ни секунды; первая телеграмма ушла, а я уже строчил вторую. Адамсу я писал:

«Они преуспели: немедленно шли людей в Кром. Приезжай сам. Нужна любая помощь. Времени в обрез…»

Каткарту я написал в его дом в Инвернессшире:

«Срочно приезжай. Важно. Нужна любая помощь».

Я знал, что он поймет и приедет при оружии.

Поскольку теперь оставалось только ждать, я решил, если получится, разыскать дона Бернардино и заставить его выдать тайный вход. Без этого знания мы были бы бессильны, а с ним еще могли бы отыскать какую-нибудь улику. Я не придумал, что сделаю, если он откажется, но скрежет зубов и сжатые кулаки отвечали на мой вопрос за меня. Одному я радовался: он джентльмен. В подобных ситуациях существовал шанс, если не отчетливая надежда на его согласие.

Я поехал в Эллон, там получил у агента адрес испанца. Скоро я нашел старомодный дом в пригороде, в крошечном парке среди высоких деревьев. Двуколку я оставил на обочине, привязав кобылу к столбу ворот, поскольку не увидел ни сторожки, ни конюшни. Перед звонком в дверь я приготовил револьвер.

Стоило двери открыться, как я вошел и спросил встретившую меня старушку:

– Мистер Барнард, полагаю, у себя в кабинете? У меня к нему срочное дело!

Ее так ошеломила внезапность моего натиска и речи, что она просто показала на дверь со словами:

– Он там.

Когда я вошел и закрыл за собой, дон, сидевший в большом кресле спиной к двери, обернулся без малейших подозрений на лице. Очевидно, он не ждал внезапного гостя. Однако стоило ему увидеть меня, как вспыхнула его враждебность. Вглядевшись в мое лицо, он заволновался еще больше и огляделся, словно в поисках оружия.

Я положил руку на свой револьвер и сказал как можно спокойнее, памятуя о его безукоризненных манерах:

– Прошу простить мое вторжение, сэр, но я к вам по неотложному вопросу.

Думаю, что-то в моем тоне показало ему, что я изменился после нашей встречи. Как ни старался, я не мог скрыть тревоги в голосе. После паузы он спросил:

– Касательно сокровищ?

– Нет! – воскликнул я. – Со вчерашнего вечера я о них и не вспоминал.

Новое, странное выражение появилось на его лице, в равных долях состоявшее из надежды и озабоченности. Он снова замолк; я видел, что он думает. Между тем я машинально притоптывал в нетерпении – драгоценные секунды таяли на глазах.

Он понял, насколько важно мое дело, и, сосредоточив все внимание, сказал:

– Говорите, сеньор!

К этому времени я уже хорошо знал, что намерен сказать. Не в моих интересах было бросать вызов испанцу – по крайней мере, сразу же. Позже это могло понадобиться, но сперва следовало исчерпать остальные средства.

– Я пришел, сэр, просить вашей помощи – помощи джентльмена; и я теряюсь, как ее просить.

В высокородную учтивость испанца вкралась нотка горечи, когда он ответил:

– Увы! Сеньор, мне знакомо это чувство. Разве сам я не просил о том же? Но лишь унижался зря!

На это мне было нечего ответить, и потому я продолжил:

– Сэр, я знаю, что на эту жертву вы способны: я прошу не за себя, а за даму в беде!

– Дама! В беде! Говорите, сеньор! – быстро сказал он.

В его немедленном ответе было столько надежды и готовности действовать, что я с екнувшим сердцем продолжил:

– В беде, сэр. Беда угрожает ее жизни, ее чести. Я прошу вас позабыть на время о ненависти ко мне, какой бы жаркой она ни была: как истинный джентльмен, придите ей на выручку. Смелости на такую просьбу мне придает подозрение, что беда – беда неотступная – застигла ее по вашей вине!

Он вмиг побагровел:

– По моей! Беда чести дамы – из-за меня! Побойтесь Бога, сэр! Побойтесь Бога!

Я напористо продолжал:

– Когда вы вошли в замок через тайный проход, другие враги дамы – низкие, подлые и бессовестные люди, замышлявшие похитить ее ради выкупа, – несомненно, последовали тем же путем, иначе для них невозможным. Теперь нам нужно найти следы, и быстро. Раскройте, умоляю, тот тайный путь, чтобы мы немедля начали поиски.

Несколько секунд он всматривался в меня – видимо, заподозрив какую-то уловку или западню, потому что медленно произнес:

– А сокровища? Вы можете так просто их оставить?

Я бросил в запале:

– Сокровища! И мысли о них не было с тех пор, как пришли вести о пропаже Марджори!

Тут, думаю, он начал бессовестно взвешивать мою утрату против своей, и меня посетила мысль, прежде не приходившая в голову: да не он ли похитил Марджори с целью этой самой сделки? Я достал из кармана ключ от дома в Уиннифолде и протянул ему.

– Вот, сэр, – сказал я, – ключ от моего дома. Забирайте со всем содержимым и тем, что прилагается к дому! Сокровище там же, где вы оставили его вчера вечером; только помогите мне в нужде.

Он с нетерпением отмахнулся и сказал просто:

– Я не торгую женской честью. Она стóит превыше сокровищ пап или королей, превыше клятвы и долга де Эскобанов. Идемте! Сеньор, нельзя терять ни секунды. Сперва уладим это дело, позже сочтемся друг с другом!

– Вашу руку, сэр. – Вот и все, что я мог на это сказать. – В такой беде нет помощи лучше, чем помощь джентльмена. Но удостойте меня чести и примите ключ. Вы заслужили это доверие, как давным-давно заслужил свой славный долг ваш предок.

Он не медлил; взяв ключ, он сказал:

– Это часть моего долга, который я не могу нарушить.

Когда мы выходили из дома, он выглядел новым человеком – заново рожденным; в его лице, голосе и жестах сквозило столько беспримесной радости, что я задумался и не мог не заметить вслух, когда мы сели в двуколку и тронулись:

– Вы как будто счастливы, сэр. Хотел бы и я чувствовать себя так же.

– Ах, сеньор, я счастлив без меры. Счастлив, как вознесшийся из ада в рай. Ведь больше моя честь не под угрозой. Господь милостиво указал мне путь, пусть даже к смерти, без бесчестья.

Пока мы мчались в Кром, я рассказывал, что мне известно о тайном проходе между часовней и памятником.

Он удивился, что я раскрыл его секрет, но, когда я рассказал, что им пользовалась шайка похитителей, чтобы обходить Секретную службу, вдруг воскликнул:

– Лишь один человек знал тайну того туннеля: мой родич, с кем я жил в Кроме в юности. Он долго искал проход и в сам замок, но не успел – его угрозами вынудили уехать в Америку. Это низкий человек и вор. Должно быть, он вернулся после стольких лет и показал тайный путь. Увы! Наверняка за мной следили, когда я, ничего не подозревая, вошел внутрь, и таким образом раскрыли второй секрет.

Затем он описал его местонахождение. Оказалось, проход был не в том зале, где мы предполагали, а в узком углу за лестницей – весь тот угол был камнем, запечатывавшим проход.

Прибыв к Крому, мы обнаружили, что меня ждут люди из Секретной службы, получившие указания из Лондона. Пришли телеграммы от Адамса и Каткарта с сообщением, что они в пути. Адамс написал из Абердина, а Каткарт – из Кингусси. Миссис Джек показывала детективам комнаты, которыми пользовалась Марджори. Они вызывали слуг по одному и выясняли, что им известно. На этом настоял старший: он говорил, дело приняло слишком серьезный оборот, чтобы разыгрывать комедии. Слугам ничего не объясняли, даже что Марджори пропала, но они, конечно же, сами что-то заподозрили. Был отдан приказ никому не покидать дом без дозволения. Старший поделился, что миссис Джек чуть не расплакалась, когда призналась ему, что Марджори знала о похитителях, но ничего ей не рассказывала.

– Но теперь она как огурчик, сэр, – закончил он. – У старушки еще есть порох в пороховницах, и можете поверить – у нее есть голова на плечах. Она вспомнила все, что нам может пригодиться. Пожалуй, за последние полчаса я узнал об этом деле больше, чем за последние две недели.

По указанию дона Бернардино мы вошли в библиотеку. Я попросил миссис Джек послать за лампами и свечами, и их тут же принесли. Тем временем я велел отправить одного сыщика в старую часовню, а второго – к монументу на холме. Обоих предупредили держать пистолеты наготове и не упускать никого любой ценой. Напоследок я объяснил каждому секрет входа.

Дон подошел к шкафу – тому самому, на чью полку я поставил старый свод законов. Сняв этот том, он нажал на пружину за ним. Раздался слабый щелчок. Он вернул книгу на место и плавно надавил на шкаф. Тот очень медленно поддался, а потом, повернувшись на оси, раскрыл нам отверстие, куда легко мог войти взрослый человек.

Я уже хотел было броситься туда с лампой в одной руке и револьвером в другой, когда начальник сыщиков положил руку мне на плечо и сказал:

– Не спешите. Пойдете слишком быстро – и сотрете какой-нибудь знак, который дал бы нам подсказку!

С этой мудростью было не поспорить. Я машинально отстранился; два обученных сыщика подошли к проему и, подняв лампы, приступили к скрупулезному изучению. Один припал к полу, второй сосредоточил внимание на потолке и стенах.

После молчания, длившегося где-то с минуту, человек на полу распрямился и заявил:

– Никаких сомнений! В дверях шла ожесточенная борьба!