Текст книги "Тайна Моря"
Автор книги: Брэм Стокер
Жанры:
Исторические приключения
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 27 страниц)
Глава XXXIV. Посвящение в рыцари
К прибытию Марджори я был полностью готов к экспедиции. Ее поджидало несколько свертков. Когда она вышла ко мне из комнаты, куда ушла переодеться, их предназначение раскрылось. Она появилась во фланелевом платье для тенниса – достаточно коротком, чтобы обнажить пляжные туфли на босых ногах.
Она увидела, что я это заметил, и сказала, слегка зардевшись:
– Как видишь, я оделась подобающе: в прошлый раз ты вернулся такой промокший, что я решила подготовиться получше.
– И правильно, дорогая, – сказал я. – Твоя прелестная головка мыслит верно.
Мы тут же спустились в подвал, где я уже подготовил лампы и свечи. Я научил Марджори самостоятельно спускаться и подниматься – на случай если со мной что-то произойдет. Это подчеркнуло опасность нашего предприятия. Ее лицо чуть нахмурилось, но цвета не сменило: я видел, что все ее тревоги – обо мне и отнюдь не о себе.
Мы постарались принести в достатке спичек и свечей, а также запасной фонарь и банку с маслом, факелы и красные и белые шашки. Все это лежало в жестяном ящике, чтобы не промокло. Я собрал сэндвичи с мясом, а также взял бутылку воды и флягу бренди, поскольку исследования могли затянуться. Отлив еще не начался, кое-где вода доходила до пары футов, но мы решили не ждать, чтобы выиграть больше времени.
Вначале я отвел Марджори по туннелю в глубь суши, чтобы она освоилась с расположением пещерной системы. Однако вода еще недостаточно спáла, чтобы показать более глубокое отверстие, ведущее, по моему предположению, в другие пещеры – возможно, затопленные всегда. Затем мы вернулись и дошли до обломков от взрыва в устье пещеры. Я заметил, какое впечатление произвела на Марджори здешняя тишина. Вода, просачиваясь в бесчисленные щелки и расколы в груде камней, в пути утрачивала весь свой напор. Здесь подъем и спад волн нельзя было ощутить: вода поддерживала свой уровень безмолвно, не считая непрестанного журчания, присущего любым течениям, и такого постоянного, что оно и не кажется звуком. Мы осознали, что здесь, в недрах земли, мы не заметим и самого бешеного шторма, а с этим – следствие неизбежное – пришла и удручающая мысль о нашей беспомощности в том случае, если в сем природном узилище что-то пойдет не так.
Марджори скакала по скользким камням, словно юная лань, а когда мы миновали природную арку в следующую пещеру, ее восторгу не было предела. Она так спешила, что я нашел нужным попросить ее замедлиться, чтобы запоминать окружение. Надо было смотреть не только вперед, но и назад, чтобы не заблудиться на обратном пути. Я напомнил об осторожности, показав большую бухту прочной веревки, конец которой был привязан к канату на лебедке в подвале.
– Помни, дорогая, – сказал я, – ты должна быть готова ко всему, а если придется, то и вернуться одна, в полной темноте.
Она чуть содрогнулась и приблизилась ко мне – я почувствовал, что это было больше от желания меня защитить, нежели от страха.
В проходе, где я в первый раз обнаружил воду, доходившую почти до потолка, пришлось подождать: перед нами, где пещера опускалась ниже всего, вода еще касалась сводов. Мы запаслись терпением, насколько могли, и примерно через полчаса сумели пройти. Впрочем, мы промокли до нитки, ведь над водой оставались только наши лица да лампы – и, конечно же, жестяной ящик со свечами, спичками и провизией, который я старался не замочить.
Удовольствия Марджори при виде большой красной пещеры было не передать словами. Когда я зажег красную шашку, все заполнило ослепительное сияние, обнажая все щелки и закоулки и разбрасывая тени, похожие на черный бархат. Природный цвет гранита совпадал с цветом шашки, невероятно усиливая эффект. Мы словно оказались во сне о сказочной стране, и в порыве восторга Марджори обняла меня. Затем, когда шашка погасла и последние искры упали в естественную тьму, казалось, словно и нас, и все вокруг залил мрак. Слабые пятна света от ламп в наших ослепленных глазах лишь углубляли окружающую тьму.
Марджори предложила прежде всего исследовать пещеру. Я уступил, поскольку было важно тщательно ознакомиться со всевозможными выходами. Я еще отнюдь не был уверен, что мы сразу же доберемся до пещеры с сокровищами. Здесь, вокруг нас, все было красным: мы находились в слое сиенита. Побывав здесь впервые, я не видел пещеру освещенной – лишь там, где падал хилый луч моего велосипедного фонаря. Конечно, только что сожженная красная шашка могла сбить меня с толку, затопив все слишком ярким светом. И в этот раз я достал из ящика и зажег белую шашку. Ее эффект был мрачнее и неприятнее. В обнажающем сиянии все углы торчали столь твердо и холодно, столь отталкивающе, что Марджори инстинктивно прильнула ко мне. Впрочем, пока свет горел, я удостоверился хотя бы в одном: вокруг нас был сплошь красный гранит. Цвет, формы и текстура говорили об одном и том же: мы уже миновали страту гнейса и вошли в страту сиенита. Я призадумался, хотя и не признался в этом Марджори. Одной из путеводных звезд в повести дона было описание пещеры: «Черный камень – ошую и красный – одесную». В Широкой гавани гнейс и красный сиенит встречаются, и кое-где их страты сплавлены друг с другом, словно огнем. На утесе тут и там можно найти места, когда и не поймешь, где начинается одна порода и кончается другая. Однако в центральном заливе, к северу от моего дома, в утесе есть низина, заполненная толстым слоем глины, яркая от травы и диких цветов. Здесь в сырую погоду по крутому склону бежит небольшой ручеек, еле сочась всухую. Там-то и проходит природный, или главный, раздел геологических формаций, по обе стороны которого находятся разные породы, – и где-то там я ожидал найти пещеру. Конечно, хоть я и взял с собой компас, определить местоположение низины было невозможно. Однако я знал, что в целом направление нашего движения должно вести направо, а следовательно, мы уже миновали пещеру сокровищ и забрались глубоко в край красного гранита. У меня появилась идея – или зачатки идеи, – что попозже нам стоит вернуться по своим следам. Поскольку мой дом стоит на гнейсе, нужно найти, где в туннеле встречаются красные и черные скалы. Оттуда мы бы добрались и к сокровищу. А пока я был не прочь провести время в этой большой каверне. Очевидно, Марджори ее полюбила и пребывала в вихре чувств. А поскольку Марджори – весь мой мир, ее счастье для меня – солнце. В сладостную пору нашей дружбы я осознал истинность молитвы возлюбленного из прелестных стихов Геррика:
Каждый день и каждый час словно открывали моим глазам новые красоты характера и натуры моей жены. А она уже свыкалась с нашими новыми отношениями, и при ее уверенности в собственном счастье и в доверии к мужу с новой силой проявлялись игривые и нежные ее стороны. Временами я не мог не чувствовать, что все к лучшему: что сама сдержанность в начале нашей супружеской жизни пойдет нам обоим лишь на пользу в будущем. Если бы все молодые супруги понимали истинное предназначение старомодного медового месяца, тех подробных знаний о характере, что являются в мгновения бессознательного откровения, мы бы видели больше отрицательных ответов на большой философский вопрос XIX века: «Неужели брак – это крах?» Было, однако, очевидно, что Марджори не торопится покидать пещеру. Она все тянула и тянула; наконец, покорившись ее порыву, донесенному – ибо вслух она ничего не говорила – теми тонкими женскими способами, каким я, хоть и не понимая их устройства, уже привык подчиняться, я зажег факел. Подняв его повыше и с удовольствием отметив, как свет пляшет в прелестных глазах моей жены, когда она восторженно хлопает в ладоши с несдержанной радостью ребенка, я сказал:
– Ее величество желает осмотреть свои новые владения. Раб слушается и повинуется!
– Веди же! – объявила она. – Ее величество довольно сообразительностью консорта и беспромедлительным следованием ее пожеланиям. И ох, Арчи, как же здесь чудно!
Мы оба рассмеялись от перепада в стиле речи и, взявшись за руки, словно дети, обошли пещеру кругом. В ее верхнем конце, почти противоположном от нашего входного туннеля, мы нашли место, где из ровного пола под нависающей над головой, как балдахин, красной стеной торчал большой валун. Это был какой-то центр особой твердости, не истершийся в перемалывании воды и перекатывании гальки, которые некогда, несомненно, и сгладили пол. В мерцающем сиянии факела, слабом в такой просторной пещере, одинокий камень под каменным пологом, отражавший свет поблескивающей поверхностью, виделся подлинным троном.
Нам обоим одновременно пришла идея. Еще не договорив, я увидел, как Марджори сдвинулась с места:
– Соизволит ли ее величество занять престол, что ей приготовила сама наша повелительница Природа?
Она взяла палку, с помощью которой поддерживала равновесие в глубокой воде, и, воздев как скипетр, заговорила – ее нежный голос звучал музыкой, отражаясь от всех закоулков пещеры:
– Ее величество, взойдя на трон, а значит, формально приняв власть над королевством, оглашает свой первый указ: удостоить ее первого и дражайшего подданного рыцарским званием. Преклони колено пред королевой. Отвечай согласно своей любви и преданности. Клянешься ли подчиняться пожеланиям своей королевы? Будешь ли любить ее верно, истинно и чисто? Готов ли хранить ее в глубине души, уступая всем ее истинным велениям сердца, впредь и во веки веков? Ты… меня… любишь?..
Она замолчала – перехватило дыхание от нахлынувших чувств. На глазах навернулись слезы, губы задрожали. Меня мигом обуяло пламя преданности. Тогда – да и сейчас, оглядываясь назад, – я понял, как в прошлом, когда преданность была страстью, сердце юного рыцаря расцветало и распускалось в миг дозволения верности. И потому отвечал я всей своей душой и сутью:
– Я люблю вас, о милостивая королева. Отныне я принимаю все наложенные на меня обеты. Я буду хранить вас в глубине души вечно. Буду почитать и ценить, пока смерть не разлучит нас. Буду уважать и соблюдать каждое ваше истинное пожелание, как уже обещал на берегу и у алтаря. И куда бы ни шли мои ноги согласно вашей воле, моя королева и моя любовь, они пройдут твердо до самого конца. – Тут я замолчал, не решаясь сказать больше: я сам весь дрожал, а слова стали комом в горле.
Марджори склонилась ко мне, стоящему на коленях, коснулась скипетром моего плеча и произнесла:
– Встаньте, сэр Арчибальд, мой истинный рыцарь и преданный возлюбленный!
Перед тем как подняться, я хотел поцеловать ее руку, но в этом положении соблазнительно близко оказалась ножка. Я наклонился, чтобы поцеловать ее.
Она поняла мое намерение и не сдержалась:
– О, дорогой Арчи, только не мокрую грязную туфлю. – И сбросила ее.
Я наклонился еще ниже и поцеловал босую ногу.
Подняв обожающий взгляд на лицо Марджори, я увидел, что весь румянец выгорел, оставив ее бледной, но она не дрогнула. Тогда я встал, а она сошла со своего трона – в мои объятья. Она прижала голову к моему плечу, и несколько мгновений восторга наши сердца бились в унисон.
Глава XXXV. Папские сокровища
– Теперь, – сказала Марджори, наконец оторвавшись от меня, – перейдем к делу. Нам еще сокровища искать, знаешь ли!
И мы приступили к методичному поиску.
Мы исследовали один за другим все проходы, ведущие от главной пещеры. Одни были узкими и вьющимися, другие – широкими и приземистыми, их потолок опускался все ниже, пока человеку уже невозможно было пролезть. Все они, однако, за одним исключением, сходились к узкой расщелине или даже точке, что свойственно пещерному строению. Исключением служил северо-запад пещеры, откуда отходил высокий и довольно широкий коридор с ровным полом, тоже сглаженным перекатывающейся галькой. На протяжении немалого расстояния он шел прямо, затем понемногу заворачивал направо, все время сохраняя приблизительно прежние пропорции. Наконец потолок ушел так высоко, что мы оказались словно в переулке между высокими домами. Я запалил белую шашку и в ее ничего не утаивающем сиянии заметил, что высоко над головой скальные стены мало-помалу склоняются друг к другу и наконец соприкасаются. Этот стык прямо над нами был, видимо, самой высокой точкой – после него потолок стремительно снижался до десяти футов от земли.
Чуть дальше мы уперлись в неожиданный тупик.
Это был завал крупных камней с острыми углами, в основании которого лежали валуны всех размеров, как круглые, так и зазубренные. Поблизости лежало вразброс множество камешков, округленных постоянным трением.
Для меня все прояснилось.
– Смотри! – воскликнул я. – Это явно второй проход в ту пещеру. Волны во время прилива или отлива входили с одной стороны и выходили с другой, и за долгие годы пол сгладился вот такой галькой. Затем произошло землетрясение, либо вода сточила опорные скальные стены – и устье обвалилось. Должно быть, сейчас мы на круденской стороне Уиннифолда: мы практически смотрим на север.
Поскольку, очевидно, здесь делать было нечего, мы вернулись в главную пещеру. Поискав глазами, что мы еще не исследовали, Марджори сказала:
– Похоже, здесь нет никаких пещер с сокровищами. Теперь мы обошли все.
Тогда-то я вернулся мыслями к описанию дона: «Черный камень – ошую и красный – одесную».
– Идем, – сказал я, – вернемся туда, где встречаются гнейс и гранит.
На обратном пути пол почти высох – тут и там остались только лужицы в низинах, показывая, что идет отлив. По дороге мы внимательно искали соединение пород и нашли там, где проход с опускающимся потолком упирался в проход, ведущий от заваленного входа пещеры. Однако признаков других туннелей здесь не наблюдалось, а основной был таким же, как под моим домом, – целиком в гнейсе.
Как тут было не почувствовать некоего разочарования. Уже много недель все мои мысли были только о поиске папских сокровищ, и, хоть я верил, что движет мною далеко не жадность, теперь испытывал сильное раздражение. Меня коснулся недостойный страх, будто я упаду в глазах Марджори. Впрочем, это чувство оказалось мимолетным, а уйдя, ушло навсегда. Набросав в блокноте приблизительную схему Уиннифолда, я провел пунктиры там, где, на мой глаз, пролегали ответвления пещер, а потом начертал линию стыка гнейса и гранита, как ее видно на утесах и на берегу снаружи. Марджори похвалила рисунок; да и сам я, увидев свой расчет черным по белому, понял, что он верен. Пещера с сокровищами обязана находиться где-то между разрушенным входом со стороны Скейрс и обвалом на северной стороне. Логическим выводом было, что если вход существует, то он ближе к обломкам, оставшимся после взрыва испанцев. Мы молча тронулись к тому месту и тут же принялись искать признаки бреши на северной стороне завалов. Покуда я осматривал основание, Марджори забралась на вершину груды. Поводя фонарем по стене, я начал исследовать ее фут за футом, дюйм за дюймом.
Вдруг Марджори вскрикнула. Я вскинул голову. Ее лицо, озаренное лучами фонаря, который я поднял вместе со взглядом по уже въевшейся за время поисков привычке, сияло от радости и возбуждения.
– Гляди! Гляди! – воскликнула она. – О, Арчи, здесь видно верхушку проема. Он завален.
При этих словах она тронула рукой камень на самой вершине – от ее прикосновения он сдвинулся и ухнул с гулким стуком. Я к этому времени уже вскарабкался по скользкой куче и стоял рядом. Исчезновение камня расширило проем где-то до квадратного фута.
Так мы приступили к разбору кучи камней, только сбрасывали их уже в проход, откуда пришли, чтобы не закупорить место, куда стремились. Верхний слой сдвигался без труда и камни были сравнительно мелкими, лежали свободно, но под ними нас встретила задачка потруднее. Здесь валуны были крупные и неровные, сцеплялись углами и гранями. Впрочем, мы не переживали, а продолжали трудиться. Я не мог не заметить при этом, насколько Марджори не теряла головы в разгар возбуждения: она достала из кармана грубые перчатки и надела их.
Минут через пятнадцать или двадцать мы открыли достаточно широкий проем, чтобы без труда пробраться в него. Я обнаружил, что в моем фонаре масло на исходе, так что пополнил его и фонарь Марджори. Затем, аккуратно придерживая свой, тогда как Марджори повернула луч мне вслед, я преодолел вершину миниатюрной морены и в считаные секунды уже опустился на пол соседней пещеры. Марджори сбросила мне клубок веревок и поспешила присоединиться. Мы двинулись вперед осторожно, поскольку потолок нависал совсем низко – не раз пришлось сгибаться в три погибели; причем мы шли в воде глубиной пару футов, поскольку пол опускался вместе с потолком. Впрочем, немного погодя потолок поднялся, а проход вильнул резко влево, за ломаную скалу с острыми краями, в которой я уже усмотрел признак встречи двух геологических формаций. Наши сердца оптимистично забились, и мы машинально взялись за руки: теперь мы были уверены, что наконец нашли тайник с кладом.
Поднимаясь по туннелю, шедшему, насколько я мог судить по компасу, под прямым углом от моря, мы отметили, время от времени обращая фонари по сторонам, что слева от нас – черная скала, а справа – сплошь красная. Туннель оказался недлинным – не ровня тем, что мы уже прошли. Секунды спустя – хоть нам и пришлось мешкать, поскольку мы не могли доверять ровности пола, – туннель перед нами начал раздаваться.
Впрочем, когда потолок стал выше, пол тоже поднялся фута на три, и мы уже взбирались по крутому склону, хотя и небольшой высоты. Затем склон снова нырнул, образуя водоем, расстилавшийся перед нами, сколько мы видели в тусклом свете велосипедных фонарей. Поскольку мы не знали, какая тут глубина, я шагнул в воду, а Марджори трепетно просила быть осторожней. Я обнаружил, что дно очень пологое, и тогда она присоединилась ко мне, и дальше мы шли вместе. По моему совету Марджори отставала на несколько футов, чтобы в случае, если я запнусь или провалюсь в глубокую яму и потеряю фонарь, ее остался цел. Я так сосредоточился на том, что у меня под ногами, опасаясь, как бы Марджори следом за мной не угодила в какую-нибудь скрытую ловушку, что едва ли смотрел перед собой.
Марджори, светившая на ходу во все стороны, вдруг окликнула меня:
– Гляди! Гляди! Справа фигура Сан-Кристобаля со златым Христом на плече!
Я повернул фонарь к изгибу пещеры справа, к которому мы теперь приблизились. Света двух фонарей хватило, чтобы все разглядеть в подробностях.
Из воды, под каменным карнизом поднималась фигура, отлитая Бенвенуто и оставленная здесь доном Бернардино три века назад. Подавшись к ней, я споткнулся; пытаясь удержать равновесие, выпустил фонарь, и тот с шипением упал в темную воду. В проблеске я заметил под Сан-Кристобалем белые кости скелета.
Я инстинктивно крикнул Марджори:
– Стой на месте и береги фонарь: я уронил свой!
– Хорошо, – раздался спокойный ответ. Ее самообладанию можно было позавидовать.
Марджори направила свет фонаря вниз, чтобы мы видели дно, и тогда я обнаружил, что запнулся о железный ящик, подле которого на глубине двух футов лежал теперь мой фонарь. Первым делом я поднял его, стряхнул воду и положил на каменный карниз.
– Погоди, – сказал я. – Сбегаю назад, за факелом!
Жестяной ящик я оставил на вершине груды обломков, когда мы пролезали в отверстие. Я уже повернул назад, когда Марджори окликнула меня, и ее голос, разнесшийся по пещере, был «монотонным и гулким, как у призрака»[46]46
Альфред Теннисон «Гвиневра» (пер. С. Карпова), поэма 1857 года.
[Закрыть]:
– Возьми с собой мой фонарь, дорогой. Как ты найдешь ящик или даже дорогу к нему в темноте?
– Но не могу же я бросить тебя здесь одну в той же самой темноте.
– О, со мной ничего не случится, – бодро ответила она. – Меня это ничуть не смущает! А кроме того, остаться наедине с Олгарефом и сокровищами – такой опыт мне в новинку. Ты же скоро вернешься, дорогой?
Я почувствовал, что последний вопрос почти перечеркнул ее отважные слова, но знал, что не могу оскорбить ее гордость, и потому взял протянутый фонарь и поспешил обратно. Через несколько минут я нашел ящик и принес его с собой, но видел, что даже эти минуты стали испытанием для Марджори, которая смертельно побелела.
Когда я приблизился, она прижалась ко мне и спустя секунду-другую сказала, отстранившись и глядя на меня стыдливо, словно в свое оправдание – или, вернее, в объяснение своего волнения:
– Стоило тебе скрыться и оставить меня одну во тьме с сокровищем, ко мне разом вернулось странное пророчество Гормалы. В самой темноте проявились светлые пятна, и я так и видела, как повсюду парят саваны. Но теперь, когда ты здесь, все хорошо. Зажги факел, и мы оглядим сокровища папы.
Я зажег факел из ящика; она положила его так, чтобы горящий конец выступал над каменным карнизом, отбрасывая вокруг яркое, хоть и судорожное сияние. Мы обнаружили, что глубина самое большее – три фута, а в свете факела и благодаря кристальной прозрачности воды и столько было не дать. Мы наклонились к ящику – одному из нескольких, лежавших перед какой-то большой и темной от ржавчины и времени кучей, занимавшей целый угол пещеры.
Щеколду проела ржавчина, чего и следовало ожидать после трех веков в воде, – она лишь сохранила свою форму. И то, несомненно, из-за неподвижности воды, поскольку замок развалился от первого же моего пинка. Когда я потянул, он раскрошился прямо в пальцах. Проржавело насквозь и железо самого сундука, и, когда я попытался поднять крышку, сросшуюся с боками, она сломалась под нажатием. Я разворотил весь сундук с легкостью. А его содержимое не проржавело, но почернело от воздействия моря. Все это были деньги, но серебряные или золотые, того мы не поняли и не задержались, чтобы разглядеть. Точно так же мы открывали сундук за сундуком и в каждом, кроме одного, находили монеты. Это заняло немало времени, но от азарта мы не замечали, как оно летит. Куча в углу состояла из больших слитков, – чтобы поднять любой, требовались заметные усилия. А тот сундук, что не был полон монетами, хранил шкатулки и ящички, не тронутые ржавчиной, а значит, решили мы, сделанные из какого-либо драгоценного металла – серебра или золота. Все шкатулки были заперты; я поднял одну и отложил на каменный карниз, чтобы поискать ключ. Но найти что-либо по пояс в воде было не так-то просто, и тогда я достал нож и попытался поддеть крышку лезвием. Должно быть, сам замок был железным и проржавел: под нажимом он мгновенно поддался, обнажив поблескивающую горку самоцветов, отбрасывавших всюду красные блики, хоть камни и были затуманены налетом соли.
– Рубины! – вскрикнула стоявшая рядом Марджори, хлопая в ладоши. – О! Какая красота, дорогой! – прибавила она с поцелуем, поскольку ее радость требовала какого-то выхода.
– Дальше! – сказал я, склонившись к железному сундуку за новой шкатулкой.
Тут я отшатнулся с содроганием; Марджори тревожно всмотрелась в мое лицо и, угадав причину, вскрикнула с неподдельным испугом:
– Прилив! Начинается прилив – и запирает нас здесь!
