Текст книги "Тайна Моря"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 27 страниц)

– Белыми!

– О! – воскликнула она и, покраснев, продолжила, рисуя с нажимом: – Их возлагают на мертвых! Ясно!

Это был суровый парирующий удар. Смолчать было невозможно, и я добавил:

– Есть еще один повод, когда нужны белые цветы. К тому же их не возлагают на голову покойников.

– Тогда о ком вы? – И снова в ее кротком голосе прозвучало предупреждение. Но я не внял ему. Больше не хотел внимать. И ответил:

– О невестах!

Она не ответила – словами. Только подняла глаза и пронзила меня взглядом, после чего как ни в чем не бывало вернулась к рисунку. В некоторой степени этот взгляд поощрял; но в гораздо большей он был угрожающим, исполненным предостережения. Хотя у меня шла кругом голова, я все же взял себя в руки и со всей возможной кротостью позволил ей сменить тему.

Мы снова вернулись к шифру. Она забрасывала меня вопросами, и я пообещал показать тайнопись по возвращении в гостиницу.

Тут она сразила меня наповал:

– Мы заказали в гостинице ужин, и вы приглашены.

Пытаясь унять дрожь, я ответил:

– Буду рад.

– А теперь, – сказала она, – если отобедать мы хотим здесь, пора разбудить миссис Джек. Смотрите! Все время, сколько мы говорим, вода поднималась. Пора!

Миссис Джек удивилась, когда мы ее разбудили, но тоже не отказалась от обеда. Трапеза на свежем воздухе доставила нам огромное удовольствие.

На середине прилива пришли мальчишки Хэй. Мисс Анита решила поручить им обоим отнести корзину и помочь миссис Джек вернуться к карете.

– Вы же сможете грести и один, правда? – спросила она, повернувшись ко мне. – Теперь вы знаете путь. С вами мне не страшно!

Мы отплыли от скалы и видели, как фигурки миссис Джек и мальчишек удаляются с каждым шагом; я набрался духу и безрассудности и заговорил:

– Когда человек из-за чего-то переживает и боится, что от одного умолчания об этом может потерять то, за что отдал бы все на свете, как… как вы считаете, должен ли он хранить молчание?

Я видел, что и она заметила ту нотку предупреждения. Когда она ответила, в ее голосе слышались чопорность и желание вернуться к обычному положению:

– Говорят, молчание – золото.

Отвечая, я не мог не рассмеяться с оттенком горечи:

– Тогда в этом мире золото истинного счастья достается лишь немым!

Она промолчала – глубоко уйдя в себя, смотрела на миллион сверкающих алмазов моря; я греб что было силы, радуясь, что хоть чем-то могу себя занять.

Наконец она обернулась ко мне и со всей лучезарностью, проявившейся в лице, сказала так нежно, что меня будто окатило теплой волной:

– Вы не слишком ли налегаете на весла? Вы чересчур рветесь в Уиннифолд. Я боюсь, мы окажемся там очень рано. Торопиться незачем; мы встретимся с остальными, когда надо. Лучше держитесь подальше от опасных скал. На всем горизонте не видно ни паруса, ни одного, поэтому вам можно не бояться столкновения. Но помните: я не прошу вовсе бросать грести; ведь, в конце концов, если стоять неподвижно, унесет течением. Только гребите полегче – и в свое время мы достигнем безопасной гавани!

От ее речи меня захлестнуло чувство, не имеющее названия. То была не любовь; то было не уважение; то было не почитание; то была не благодарность. Но все вместе взятое и сразу. В последнее время я так жадно изучал тайнопись, что теперь во всем видел секретный смысл. Но, о! как скудны письменные слова перед изящным богатством речи! Ни один мужчина, имеющий сердце, чтобы чувствовать, и мозг, чтобы понимать, не истолковал бы ее слова превратно. Она давала предупреждение, и надежду, и смелость, и совет; все, что может жена дать мужу или друг – другу. Я лишь взглянул на нее и, не говоря ни слова, протянул руку. Она искренне вложила в нее свою; на короткий блаженный миг моя душа была едина с сиянием моря и неба.

На том самом месте, где я видел, как под воду ушел Лохлейн Маклауд, моя жизнь приобрела новый смысл.

Глава XI. В сумерках

Не без дурных предчувствий я поднимался по крутому зигзагу тропинки на Уиннифолд и с каждым поворотом ожидал встретить незваный лик Гормалы. Не верилось, что все может идти хорошо и при этом меня не потревожит ее присутствие. Мисс Анита, думаю, разглядела мое беспокойство и угадала его причину: я видел, как она следила за моим взглядом, а потом тоже стала держать дозор. Впрочем, мы поднялись и сели в поджидающий экипаж без происшествий. В гостинице она попросила снести вниз документы с тайнописью. Шепотом она пояснила, что мы будем наедине, поскольку миссис Джек всегда старается вздремнуть перед ужином.

Долго и мучительно она ломала голову над бумагами и моей увеличенной копией. Наконец покачала головой и на время сдалась. Тогда я рассказал о своих главных предположениях, в чем может выражаться двухбуквенный шифр, если он есть. Какие-то признаки должны были быть налицо, но какие, того я еще не разгадал.

Когда я исчерпал свои догадки, она сказала:

– Теперь я как никогда уверена, что вам следует начать с сокращения комбинаций двухбуквенного шифра. Как об этом ни задумаюсь, мне кажется очевидным, что Бэкон или любой другой, кто пользовался бы подобной системой, усовершенствовал бы ее именно так. А пока давайте выкинем это из головы. Уверена, вам уже хочется передохнуть от шифра – мне так точно. Ужин готов; после него, если вы не против, я бы хотела еще раз сходить к пляжу.

«Еще раз» сходить к пляжу! Значит, прежний раз стал для нее важной точкой отсчета. У меня распирало грудь от решимости действовать, пусть даже неблагоразумно.

После ужина мы направились по дюнам и вдоль берега к Хоуклоу, придерживаясь линии прилива на песке.

Солнце зашло, уже смеркалось. В северных широтах сумерки долгие и поначалу слабо отличаются от дня. Надо всем разливается мягкий свет, все серо на земле, в море и в воздухе. Впрочем, сперва света в избытке. Таинственность сумерек, какую знают южане, наступает уже потом, когда из-за моря подкрадывается ночь и тени расширяются до всеохватного мрака. И все же сумерки при любой скорости есть сумерки; и атмосфера их одинакова по всему миру. Это особое время: между напряжением и опасениями дня – и немым забвением ночи. Это час, когда все живое, как звери, так и люди, погружается в свои мысли. Отчасти разомлев, все словно понемногу ослабляют защиту; душа тянется к душе, а разум – к разуму, как и тело – к телу в мгновения более полной близости. Как двойные тени сливаются в одну после заката, когда земля освещена уже не крошечным диском солнца, а всеми широкими небесами, так же в сумерках сливаются в единое целое два родственных характера. Между дневным сиянием и тьмой, когда умирают один за другим множество звуков жизни – щебет птиц, мычание скота, блеяние овец, лай собак, – пробуждаются с новой силой природные звуки вроде шелеста деревьев, плеска воды или грохота бьющихся волн и кажутся слуху имеющими сознание и цель. Словно во всем большом круговороте природы не бывает поры застоя, мгновения покоя, не считая того, когда духи природы провозглашают неестественную тишь, словно Земля останавливается, как «луна Иисуса Навина над долиною Аиалонской»[24]24
  Альфред Теннисон «Локсли-холл» (пер. С. Карпова), стихотворение 1835 года.


[Закрыть].

Мой дух и дух моей спутницы поддались безмолвному воздействию наступающей ночи. Сами того не замечая, мы шли всё ближе друг к другу и в ногу, и молчали, очарованные красотой вокруг. Для меня это был нежный восторг. Остаться с ней наедине так, в таком месте, – словно сошлось вместе все хорошее на земле и на небесах. И долгие минуты мы медленно шагали по пустынному песку, слушая музыку поющего моря и вторящего ему берега.

Но даже в Раю случился мятеж. Похоже, разум не согласен останавливаться ни на Земле, ни на Небесах. Ему бы вечно покорять высоты. Из моего же счастья и покоя вновь родилось страстное желание покорить новые высоты, сделать нынешнюю, уже достигнутую, лишь ступенью перед чем-то большим. В мыслях все доводы словно сговорились доказать, что я вправе просить сейчас Марджори стать моей женой. И другие мужчины просили руки женщин, кого знали совсем короткое время; и со счастливым итогом. Было очевидно, что я ей по меньшей мере не противен. Я джентльмен из хорошего рода и зажиточный; и я мог предложить ей все свое сердце без остатка. Она, с виду лишь спутница богатой дамы, не оскорбилась бы предложением всего, что может дать мужчина. Я уже раз затронул эту тему, и она меня не отвадила, лишь ответила ласковым и искусным намеком, разжигающим надежду. А дни, часы и мгновения пролетают, не успеешь оглянуться. И я не знал ни ее адреса, ни когда увижу ее вновь, если увижу. Эта последняя мысль стала решающей. Сегодня вечером я заговорю откровенно.

О, в интуиции мужчины не ровня женщинам. Эта девушка вроде бы смотрела на море – и в то же время словно видела меня насквозь неким двойным зрением, присущим только женщинам, и о чем-то догадалась по изменившемуся выражению моего лица.

Должно быть, моя решимость испугала ее или насторожила, поскольку она вдруг сказала:

– Не пора ли нам повернуть домой?

– Еще рано! – взмолился я, на миг пробудившись от своих мечтаний. – Еще несколько минут – и повернем.

– Ну хорошо, – сказала она с улыбкой и кротко добавила: – Только недолго.

Я почувствовал, что время пришло, и порывисто выпалил:

– Марджори, ты будешь моей женой?

Сказав это, я замер. Сердце колотилось так сильно, что я больше не мог вымолвить ни слова. Несколько секунд, казавшихся мне вечностью, мы оба молчали. Смею предположить, что она готовилась к чему-то в этом духе; судя по тому, что мне известно сейчас, она намеревалась избегать любых затруднений. Но внезапность и смелость вопроса застали ее врасплох, и она онемела от смущения. Она остановилась, и я видел, что она тяжело дышит – как и я.

Затем с немалым усилием, потребовавшим сделать глубокий вдох, расправив и опустив плечи, она сказала:

– Но ты обо мне ничего не знаешь!

– Я знаю о тебе все, что хочу знать! – Подобный истинно ирландский ответ позабавил Марджори, несмотря на ее прилив чувств и неловкость, если можно таким словом описать выражение столь многих прелестных черт характера. Я увидел улыбку – и мы словно оба почувствовали себя легче.

– Это звучит очень грубо, – сказала она, – но я понимаю, что ты имеешь в виду.

Передо мной словно раскрылась брешь, и я не преминул воспользоваться шансом. Она слушала, с виду не возмущенная моими словами и в целом довольная, что может собраться с мыслями перед ответом.

– Я знаю, что ты прекрасна; самая прекрасная и изящная девушка, что я видел. Я знаю, что ты смела, добра, нежна и заботлива. Я знаю, что ты умна, находчива и тактична. Я знаю, что ты хороший друг; что ты художница с душой поэта. Я знаю, что для меня ты одна-единственная во всем белом свете, что после встречи с тобой уже никто не займет твое место в моем сердце. Я знаю, что лучше умру в твоих объятьях, чем буду жить королем с любой королевой!

– Но ты видел меня всего дважды. Как ты можешь знать обо мне столько хорошего? Мне бы самой хотелось, чтобы все это было правдой! Я обычная девушка, и, должна сказать, мне приятно это слышать, будь то правда или нет. Но допустим, все это правда – как ты можешь это знать?

Надежда разгоралась все сильней. Я продолжал:

– Чтобы это знать, не требовалось и второй встречи. Сегодня – лишь повторение моей радости, подтверждение моего мнения, моей привязанности!

Отвечая, она, вопреки себе, улыбнулась:

– Ты лишаешь меня дара речи. Как ответить или возразить такому пылу. – Она мягко положила ладонь мне на руку и продолжила: – О, я понимаю, о чем ты, друг мой. Я принимаю все за чистую монету и, поверь, слушаю это с гордостью, хотя и считаю, что недостойна такой веры в мои добродетели. Но ты должен принять в расчет и кое-что еще. Справедливости ко мне ради, даже обязан.

Она замолчала, и у меня похолодело сердце.

– Что же? – спросил я. Я пытался говорить естественно, но сам слышал, как охрип у меня голос. Ответ прозвучал медленно и обратил меня всего в лед:

– Я не знаю тебя!

Жалость в ее глазах принесла толику утешения, но не больше: мужчине, чья душа плачет о любви, не нужна жалость. Любовь – великолепное самоотречение; сплошь порыв; сплошь радость, сплошь удовлетворение, в ней нет места сомнениям и предусмотрительности. Жалость же – сознательный акт разума, и в ней заключена уверенность в своем положении. Они соединяются не лучше, чем масло с водой.

Я был ошеломлен, но тут же собрался с мыслями. Я чувствовал, что сейчас как никогда обязан быть джентльменом. Мой долг, как и моя привилегия, – охранить эту женщину от непрошеных боли и унижений. А я хорошо понимал, что ей больно давать мне такой ответ, и боль эту причинил мой эгоистичный порыв. Ранее она уже меня предупреждала, но я презрел предупреждение. Теперь мой поступок поставил ее в неудобное положение, и это мне полагается смягчить удар, насколько возможно. Мне пришла смутная идея, что лучше всего было бы обнять Марджори и поцеловать. Будь мы оба старше, я бы, возможно, так и поступил, но моя любовь была другой. Моя страсть мешалась с уважением, и потому мне был открыт иной путь – признать ее пожелания и подчиниться им. Кроме того, в мыслях промелькнуло, что она может подумать, будто я неправильно понял ее поцелуй в порыве чувств – тогда, на скале.

И я сказал настолько тактично, насколько умел:

– Сейчас на это ответить невозможно. Остается только надеяться, что время будет мне другом. Но… – добавил я, и у меня перехватило дыхание, – но верь, верь, что я совершенно серьезен, что на кону вся моя жизнь; и что я буду ждать, и ждать преданно, со всевозможным терпением, покоряясь твоей воле. Мои чувства, мои пожелания и… и мой вопрос не изменятся до самой моей смерти!

Она не сказала ни слова, но на ее прекрасные глаза навернулись слезы и сбежали по покрасневшим щекам, когда она протянула мне руку. Марджори не возражала, когда я поднял ее руку к губам и поцеловал, вложив в поцелуй всю душу!

Мы машинально повернули и направились домой. Я был подавлен, но не сломлен. Вначале песок словно не желал отпускать мои ноги, но немного погодя, заметив, что спутница идет необычным для нее пружинистым шагом, я и сам сделался веселей. В гостиницу мы вернулись почти в том же настроении, в каком покинули ее.

Мы застали миссис Джек одетой, не считая ее накидки, и готовой к дороге. Она ушла с Марджори, чтобы завершить туалет, но вернулась раньше молодой спутницы.

Когда мы остались одни, она сказала мне после долгих экивоков, обиняков и прочей подготовки:

– О, мистер Хантер, Марджори говорит, что хочет поехать на велосипеде в Абердин из Бремора, куда мы собираемся в пятницу. Сама я поеду из Бремора в экипаже в Баллатер, а потом поездом, и прибуду раньше, хотя выеду позже. Но мне боязно, что молодая девушка отправится в такой путь совсем одна. Здесь у нас нет знакомых джентльменов, и было бы замечательно, если бы вы, оказавшись там поблизости, присмотрели за ней. Я знаю, что могу вам доверять: вы уже позаботились и о ней, и обо мне.

У меня екнуло сердце. Вот и неожиданный шанс. Время уже показало себя моим другом.

– Заверяю, – ответил я как можно спокойнее, – что буду рад услужить в любой мелочи. И это действительно сходится с моими планами, потому что я и сам надеялся в ближайшее время съездить в Бремор на велосипеде и могу подстроиться под вас. Но, разумеется, вы понимаете, я не могу поехать, если только этого не пожелает мисс Анита. Я не могу ей навязываться.

– О, не переживайте! – ответила она быстро – так быстро, что я понял: она уже поразмыслила над этим и довольна решением. – Марджори не будет возражать.

Тут как раз вошла молодая дама, и миссис Джек повернулась к ней:

– Дорогая, я просила мистера Хантера сопроводить тебя из Бремора, он говорит, это сходится с его планами и он будет рад, если ты его пригласишь.

Марджори ответила, улыбнувшись:

– О, раз вы уже попросили и он согласен, нет нужды просить и мне, но мне очень радостно это слышать!

Я поклонился. Когда миссис Джек вышла, Марджори повернулась ко мне и спросила:

– Когда ты собирался в Бремор?

– Собрался, когда миссис Джек сказала, что ты едешь, – смело ответил я.

– Ах! Я не это имела в виду, – ответила она, чуть покраснев, – а когда тебе надо там быть.

На что я ответил:

– Когда тебе будет удобно. Напишешь и дашь мне знать?

Она разгадала мою уловку, желание вступить с ней в переписку, и с улыбкой предостерегающе подняла палец.

Когда мы прогуливались по дороге, ожидая, пока подадут двуколку, она сказала:

– Сейчас ты можешь быть мне добрым другом, я знаю; ты и сам говорил, что я среди прочего – добрый друг. Так оно и есть, и между Бремором и Абердином мы тоже должны оставаться добрыми друзьями. Не больше! Что бы ни случилось позже, к добру или к худу, случится уже позже.

– Согласен! – сказал я с тайной радостью. Мы встретили миссис Джек, и перед отъездом Марджори произнесла:

– Миссис Джек, я тоже просила мистера Хантера поехать со мной из Бремора. Я решила, ему будет приятно, если попросим мы обе, раз уж он такой застенчивый и неспонтанный!

С улыбкой она попрощалась и взмахнула кнутом.

Глава XII. Шифр

Я сразу вернулся в номер и взялся за двухбуквенный шифр. Теперь я как никогда верил, что разгадка тайнописи – первый шаг к осуществлению моих мечтаний о Марджори. А потому было бы странно, если бы первым делом я не испытал предложенный ею метод – сокращение бэконовского шифра до самых малых элементов.

Я трудился долгими часами и наконец, сумев ужать пять бэконовских символов до трех, понял, что достиг всего, что возможно и необходимо[25]25
  См. Приложение B. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Придя к результату и испытав его точность на практике, я почувствовал в себе силы с новым знанием поэкспериментировать над старым цифровым шифром. Сначала я записал свой метод сокращения в виде приложения к письму, которое готовил для Марджори. Затем придумал ключ для шифровки и ключ для дешифровки[26]26
  См. Приложение C. – Примеч. авт.


[Закрыть]. К этому времени ночь уже подходила к концу, по краям занавесок просачивался серый свет утра; впрочем, в сон меня не клонило: я слишком взволновался, чтобы даже думать о сне, когда разгадка была почти у меня в руках. До того взбудораженный, что чуть сам себя не испугался, я положил перед собой цифровой шифр и свой новоиспеченный ключ. С напряжением, потребовавшим едва ли не всей силы воли, я старательно писал нужную букву под каждой комбинацией, ни разу не задерживаясь и даже мельком не окидывая всю последовательность взглядом, поскольку знал: если в ключе и есть ошибка даже в нескольких буквах, шанс узнать правильные буквы возрастет, когда я увижу текст целиком.

Затем я оценил результат и обнаружил, что многие символы в самом деле дают буквы. Дальше оставалась только черная работа. После нескольких проб я скорректировал ключ с учетом некоторых комбинаций шифра.

Однако я обнаружил, что буквы получились не везде; как ни старайся, символы между ними разгадать не получалось. Наконец мне пришло в голову, что здесь мог применяться не один шифр, а два и больше. Потянув за ниточку, я понял, что в шифре разбросано немало «лишних» цифр. Возможно, их записали, только чтобы сбить со следа, – мне это и самому приходило в голову во время разработки шифра, – а может, они обладали неким смыслом. Так или иначе, сейчас они мешали, и я вычеркивал их по ходу дела. Так продолжалось, пока я не исчерпал все цифры в тексте.

Оценив переведенные буквы, я, к своей невыразимой радости, обнаружил, что уже проглядывают правильная последовательность и смысл. Перевод выглядел так:

«Дабы прочесть историю Поручения, воспользуйся шифром Фр. Бэкона. Смысл и цифры стóят меньше Троицы Б. де Э.».

Еще один этап – и дело сделано. На новой странице я расставил вычеркнутые цифры в ряд и с удовольствием увидел, что они образуют внутренний текст, читавшийся с тем же ключом. «Погребенные» слова, пользуясь термином самого Бэкона, были следующими:

«Утес Пещеры Сокровищ в одном градусе с половиной к северо-востоку от внешней скалы».

Тогда, и только тогда, меня свалила усталость. Солнце уже давно встало, но я рухнул в постель и мгновенно уснул.

Когда я проснулся, звенел гонг к завтраку. После еды я вернулся к следующей задаче: разработать свою вариацию цифрового ключа, но для букв с точками – раз я уж начал не расшифровывать, а разрабатывать. Поломав голову, я наконец получил соответствующий шифр[27]27
  См. Приложение D. – Примеч. авт.


[Закрыть].

Затем я применил новый ключ к копии шифра с печатных страниц.

Я работал без остановок и закончил первую страницу, выписывая ответы только на те комбинации, которые подходили к моей схеме, и оставляя сомнительные места пустыми. Затем отложил получившийся ключ и с бьющимся сердцем окинул взглядом весь результат.

Он меня более чем удовлетворил, поскольку, несмотря на множество пропусков, складывалась связная история. Тогда я перешел к пропускам, меняя ключ под план их автора, пока мало-помалу не овладел секретом шифра.

Впредь с этого часа и до расшифровки последней буквы я не знал покоя. Время от времени все-таки приходилось есть и улучать по нескольку часов сна, перевод оказался слишком трудоемким, медленным и утомительным для глаз, чтобы продолжать без перерыва, однако с каждым часом я набивал руку. Впрочем, труд был закончен только к вечеру четвертого дня. Тогда я целиком понял замысел автора.

Все это время я не получал вестей от Марджори, и одно это превращало работу в необходимое успокоительное. Не будь у меня долгого и тяжелого занятия, чтобы отвлечься от нескончаемого разочарования, сам не знаю, куда бы я себя дел. В тот вечер я с полным правом ожидал письма последней почтой. Я знал, что Марджори проживает где-то в пределах графства; местные письма приходили именно под вечер. Однако ничего не пришло, так что ночью я переписывал перевод набело.

Первая его часть представляла собой письмо и выглядела следующим образом:

«Мой дорогой сын, я пишу тебе из городка Абердина, что в Шотландии, где слег с болезнью прежде, чем отправился на исполнение своего Поручения. За время долгой немощи я записал полную историю всего происшедшего, чтобы ты знал ее так, как если бы слышал собственными ушами и видел собственными глазами. Пишу я одного ради: чтобы ты, мой старший сын, и остальные мои дети в случае моей неудачи – а я уж слишком слаб телом – исполнили Поручение, которому я дал слово посвятить как себя, так и тебя; чтобы, покамест Поручение не будет исполнено, ни ты, ни я, никто другой не был свободен для всего, что претить нашему устремлению способно. Но чтобы моя клятва не угнетала моих детей, а буде потребуется – их детей и детей их детей, достаточно, чтобы исполнить Поручение клялся всегда только один. Для того отныне и впредь я поручаю старшему сыну в каждом колене присягать на верность Поручению, ежели только его обязанность иной прямой наследник не переймет. Коли же этого не случится либо Поручение достигнуто не будет, долг перелагается далее, покамест не найдется ближайший по первостепенности наследия, ежели только его обязанность не переймет иной прямой наследник. И помните все, кому выпадет священный долг: секретность превыше всего. Изначально сие великое Поручение мне великодушно вверили Его Святейшество Папа Римский Сикст V и мой добрый соотечественник, испанский кардинал, в силу того, что древняя честь нашей дорогой Испании столь прочно занимает место в моем сердце, что самому времени не изгладить ни ее, ни ее продолжения в сердцах моих детей. Посему Его Святейшество наделил меня широчайшими полномочиями для преодоления всяких обстоятельств, что на пути к успеху возникнуть могут. Посему Его Святейшество издал сообразно с Поручением Освобождение, что очистит любого от грехов на пути к исполнению долга, буде потребуется. Но поскольку Поручение тайно, а несвоевременное оглашение Освобождения может привлечь взоры любопытствующих к его существованию, Документ сей хранится в тайном архиве Ватикана, где, возникни таковая потребность, будет найден Святым Отцом, взошедшим в дальнейшем на Престол святого Петра, по обращению от имени любого, кто преступит закон или правила детей Христовых. И я поручаю тебе, о сын мой, помнить: пусть в повествовании повстречается странное, в моих глазах все это – истина до самого последнего слова, хоть тебе и может показаться, что она не сообразуется с рассказами моих современников.

И, о сын мой и дети мои, примите сие мое последнее благословение, а с ним – мое напутствие не сходить со стези Веры и Праведности, Чести и Добросовестности, преданно храня долг прежде всего перед Святой Церковью и Королем. Прощайте! Да охранят вас и порадеют в исполнении долга Господь Бог, Дева Мария, святые и ангелы.

С любовью, ваш отец

Бернардино де Эскобан»

«Это принесут надежные руки, ибо боюсь я, как бы оно не угодило в руки английской королевы или ее еретической свиты. Коль случится так, что вы не преуспеете тотчас в скором воплощении Поручения, – что вполне возможно, коль скоро силы нашей Армады ограничены, – Поручение может потребовать поселиться на сих берегах, дабы оберегать цель и выжидать, когда возникнет удобная оказия. Но будь настороже, сын мой, ведь исполнитель Поручения будет вечно окружен врагами, безбожными и безжалостными, чья алчность, коль пробудится, пагубна для всего, чем мы дорожим. Dixi[28]28
  «Я сказал» (лат.), применяется в завершении послания.


[Закрыть]».

Далее шло следующее:

«Повесть Бернардино де Эскобана, рыцаря Креста Святого Престола, испанского гранда».

Далее излагалась полная история[29]29
  См. Приложение Е. – Примеч. авт.


[Закрыть] великого Сокровища, предназначенного папой Сикстом V для покорения Англии и доверенного автору повести, который на свои деньги построил и возглавил корабль Армады «Сан-Кристобаль» – флагман флотилии кастильских галеонов. Папа, утомленный требованиями Филиппа Испанского, оскорбленный его желанием назначать епископов и еще более уязвленный неосторожной дерзостью графа де Оливареса, испанского посла в Риме, задумал секретное Поручение и по совету испанского кардинала выбрал для его исполнения дона Бернардино де Эскобана. Ради своего замысла он выслал для нового галеона носовую фигуру, отлитую Бенвенуто Челлини из золота и серебра для его собственного галеаса. Также он втайне подарил дону Бернардино на память брошь в виде носовой фигуры работы того же мастера. Дон Бернардино рассказывал о разгроме Армады и о том, как пострадал его корабль, после чего, опасаясь за вверенные сокровища, он укрыл и их, и драгоценную носовую фигуру в подводной пещере возле мыса в заливе Абердинского побережья. Для пущей сохранности он взорвал вход в пещеру. В повести встречались любопытные фразы – к примеру, когда папа говорит: «Во исполнение чего вверяю тебе сокровища такой величины, какой еще ни одна страна не знала». Их следовало расходовать только во имя Истинной веры, а в случае провала всего предприятия – передать в руки тому королю, что взойдет на трон после смерти Сикста V. И снова: «Пещера та великая, на южной стороне Залива, о многих проходах и глухих тупиках… Свет лампы отражали черный камень ошую и красный одесную».

Затем – заметки о дальнейшей истории Поручения:

«Я привел в настоящий вид повесть моего отца, славного и добродетельного дона Бернардино де Эскобана, для сохранения его тайны. Поскольку упомянутую им карту мне сыскать не удалось, хотя все остальные документы и карты пребывают на месте, может потребоваться, чтобы ветвь нашего дома проживала в этой стране согласно условию Поручения и знала английский язык как свой родной. Когда писал отец, я был лишь юнцом, и многие годы от его кончины принесли многие изменения, а того, кто должен был передать мне послание и все бумаги, уж нет – он лежит, как считается, бок о бок с моим отцом под волнами Скейрс. И потому мне оставалось руководствоваться лишь короткой запиской о содержимом дубового сундука, где я их нашел, хоть и не все. Уста, что могли бы разгадать загадку, уже замолкли навсегда.

Франциско де Эскобан

23 октября 1599 года»

«Здесь повесть моего деда вместе с запиской моего отца, которые я преданно англицизировал и перевел в секретный вид для того, кто последует за мной и кому придется провести жизнь в сем суровом краю, покамест не будет исполнено священное Поручение, доверенное нам папой Сикстом V. Когда после смерти старшего брата я, будучи вторым сыном, отправился к отцу в Абердин, я серьезно подготовился, дабы не уронить честь и бремя, возложенное на нас Поручением, и до того вышколил английский язык, что теперь он мне как родной. Затем отец, завершив возведение своего замка, пустился на поиски пещеры, чей секрет был утрачен, и в итоге, как и мой дед, сгинул в водах Круденских Скейрс. Тот, кто последует за мной, пусть должным образом ознакомится с тайнописью, задуманной к замешательству любопытствующих и сохранению нашего секрета. Никогда не забывай, что не все так, как видится на поверхности даже простых слов. У шифра моего деда, изобретенного Фр. Бэконом, ныне канцлером Англии, много уст, и всем есть что сказать.

Бернардино де Эскобан

4 июля 1620 года»

Вдобавок к повести я нашел отдельную шифровку в примечаниях на первых печатных страницах. Переведя ее, я прочитал следующее:

«Вход в пещеру – к северу от внешней скалы, полтора градуса к северо-востоку. Риф отстоит от берега на 0,35 градуса на юго-юго-восток».