Текст книги "Тайна Моря"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 27 страниц)

Глава LII. Рать

Я прошептал Марджори и дону Бернардино:

– Если они уйдут, все пропало! Их нужно остановить любой ценой!

Испанец кивнул, а Марджори сжала мои ладони – в словах не было нужды. Затем я определил порядок битвы. Я стреляю первый, затем – испанец, затем – Марджори, и каждый должен беречь пули, пока не будет уверен в цели. Без этой предосторожности было не обойтись из-за ограниченных боеприпасов. Мы не проверяли каморы револьверов – в этом отношении гарантию уже дал мой выстрел. Когда матросы поставили паруса и мы понеслись по воде, я понял, что даже с риском обнаружить себя мы должны снова дать сигнал, и выстрелил. Сквозь туман принесся ответный клич с «Кистоуна», а затем на нашей палубе все бросились к нам. Матросы держались поодаль, но бандиты наступали, ведя огонь. К счастью, мы находились в укрытии – я слышал свист и треск дерева, когда пули били по мачте. Я выстрелил, просто чтобы показать, что мы вооружены, и услышал резкий вскрик. Тогда они отступили. Немного погодя они тоже составили свой план действий. Эти люди привыкли к подобным передрягам, и, зная, что в такие моменты быстрый натиск мог решить все, они не стали тянуть. Я видел, как с ними спорит один из матросов, слышал его разгневанный голос, но не мог разобрать слов.

Он показал рукой в туман, где уже четко проступило яркое пятно света: прожектор приближался. «Кистоун» нагонял.

Похититель отмахнулся от матроса и отдал пару приказов товарищам, они разошлись налево и направо от нас в поисках какого-нибудь укрытия. Я подхватил Марджори и поставил ее на бочку, привязанную за мачтой, надеясь, что после вспышки моего пистолета по-над палубой они не станут искать противника так высоко. Мы же с доном Бернардино прижались к палубе – и как раз вовремя: наши враги дали залп. В густеющем тумане, при качке, кидавшей нас, как кегли, стреляли они наугад; к счастью, никого не задело. Решив, что у меня есть шанс, я выстрелил, но не дождался отклика; затем сделали по выстрелу дон и Марджори, но в ответ не было ни звука, не считая стука пуль по дереву или железу. Затем в дело вступил наследственный инстинкт Марджори, и она произвела два выстрела подряд: раздались обрывистый возглас и поток грязной ругани – того человека только зацепило. Они палили снова и снова, а потом я услышал позади стон дона.

– Что случилось? – прошептал я, не смея прекращать целиться и даже оглядываться.

– Рука! Заберите мой пистолет, я не могу стрелять левой.

Я протянул руку назад, и он вложил в нее револьвер. Я увидел, как по палубе мелькнул темный силуэт, выстрелил по нему – и промахнулся. Еще раз – но оружие отозвалось лишь щелчком: я израсходовал все пули. Тогда я взял другой револьвер. Яростная перестрелка длилась несколько минут. Марджори почти не стреляла, берегла пули, зато у меня, не успел я опомниться, замолчал и второй револьвер. Наши противники не были трусами, о подобных состязаниях они знали побольше нашего.

Кто-то явно вел счет выстрелам, потому как вдруг выкрикнул:

– Рано, парни! У них еще по меньшей мере три пули!

Они одновременно и быстро вернулись в укрытие.

Все это время мы стремглав летели по воде. Но позади по правому борту уже слышалось движение большого парохода. Из его труб доносился рев печей. Не замолкали боцманские свистки, туман прорезали грубые приказы. Прожектор тоже не бездействовал – мы видели его луч высоко в тумане, хотя пока он не мог прорваться к нам, чтобы показать путь впередсмотрящему на «Кистоуне». Ближе по правому борту слышался другой звук, сопровождающий маленькое судно на всех парусах. Ветер приносил резкое «шлеп-шлеп» волн по бортам и ревел в такелаже. Должно быть, за нами следовал «Спорран», сурово презрев опасность. Капитан китобоя, понимая, что его вот-вот обнаружат, налег на штурвал вправо. Сам я в темноте ничего не различал, но моряк видел и рискнул, хотя мог сесть на мель в Круден-Бей. Пройдя немного, он снова навалился на штурвал, и мы легли на другой галс; на миг нас потеряли и линкор, и яхта. Марджори умоляюще посмотрела на меня, и я кивнул в ответ: в таком положении рисковать было нельзя. Она сделала еще один выстрел. Издалека по правому борту немедленно последовал ответ в виде новых приказов в рупор и ответных свистков боцманов. Банда дала в нас залп – но, очевидно, наудачу, потому что пули прошли далеко. Затем послышалась гневная ругань капитана и угроза: если стрельба продолжится, то он опустит паруса, пусть его поймают.

Ему ответил один из банды:

– Этот пакетбот не посмеет остановить вас внутри трехмильной зоны: это линкор Дяди Сэма, и он не рискнет задерживаться в здешней гавани, пока война не окончена.

На что первый угрюмо сказал:

– Я бы на это не ставил. К тому же кто-нибудь да нагонит! Потише там, если получится. Против нас и так накопилось немало, если нас поймают! – Ответ похитителя был практичным. Я не видел, что он сделал, но понял, что он приставил пистолет к голове капитана с грозной клятвой: – Делай, как договорились, а не то вышибу мозги на месте. Здесь против всех накопилось немало, включая тебя, и твой единственный шанс – выбираться из этой дыры. Понял?

Капитан смирился со своим положением и тихо отдал приказ сперва следовать к берегу, а потом – направо, пойдя зигзагом, как заяц.

Но вдруг этому курсу положило конец маленькое судно – китобой чуть в него не врезался, – по легкому внешнему виду я понял, что это яхта.

В ту пару секунд, когда мы шли мимо ее кормы, я выкрикнул:

– Все в порядке, Макрэй. Мы еще целы. Они хотят сбежать в море. Постарайся передать «Кистоуну».

Ответом было ликование всей яхты.

Когда наш корабль ускользнул в туман, на нас бросилось несколько врагов. Я вернул дону Бернардино его кинжал, а сам вооружился ножом боуи. Мы приготовились на случай, если враги перейдут в рукопашную. Обстреливая нас, они подобрались почти вплотную, но мы не высовывали носа из-за мачты и не пострадали. Ближе подходить, не видя нас, они не решались, а мы выжидали. Пока мы так стояли с заходящимися от напряжения сердцами, корабль снова пошел вправо. Должно быть, нас что-то защищало, потому что мы уже не чувствовали на себе ни ветра, ни прилива.

Вдруг один из матросов сказал:

– Тихо там! Я слышу волны!

Остальные замерли и прислушались, и тут капитан выкрикнул:

– Право руля – мы идем на берег!

Корабль немедленно отозвался, и мы пошли против ветра, тут же ощутив прилив. Но тогда в тумане впереди засверкал прожектор. Мы не успевали остановиться или сменить курс, чтобы избежать линкора, с которого бил этот луч, но капитан снова дал право руля – и мы пошли впритирку с большим военным кораблем. Я видел его башню с торчащей пушкой.

Раздался голос из рупора, и я разобрал только первые слова, как судно уже осталось позади:

– Впереди рифы!

Даже в такое время дал о себе знать инстинкт морехода – спасти другое судно от беды. Ответом нашего корабля был залп проклятий. Затем прожектор скользнул по палубе, и мы увидели всех своих врагов. Они окружили нас большим кольцом и смыкались. Увидели и они нас и с боевым кличем бросились в наступление. Я обхватил Марджори за талию и побежал с ней к носу, там поднял на поручень и сам вскочил рядом. Через миг к нам присоединился дон Бернардино, и мы увидели, как прожектор, пройдя по нам, вонзился в туман впереди. Корпус парохода уже почти затерялся во мгле, остался только слабый намек на его присутствие в виде силуэта чудовищной махины за прожектором и конца бушприта, задравшегося высоко над туманом. А впереди нас – рев воды и тот пронзительный шорох, что сопровождает откат волны, ударившейся о скалы. Наш шкипер увидел опасность и принялся громогласно отдавать приказы.

Но было поздно. Когда прожектор снова мазнул по нашей палубе, я увидел, как кольцо врагов рассыпается; почти в тот же миг лучи прошли за нас, упав на торчащую из моря низкую скалу, в чьи бока бились тяжелые волны. И мы полным ходом шли на нее, подхваченные ужасной скоростью ветра и течения.

В следующий миг мы напоролись на подводный риф. Нас троих резко швырнуло вперед, в море. Я услышал позади отчаянный крик – а затем у меня над головой сомкнулись волны.

Всплыл я в бешеном приступе страха за Марджори. На поручне она сидела по левую руку от меня и, значит, упала в стороне открытого моря, не берега. Я приподнялся как мог, и огляделся, и, слава богу, увидел, как в нескольких ярдах от меня поднимаются две руки. Всеми силами я погреб к ним и смог вытянуть жену на поверхность. С нею рядом, несмотря на растущие панику и ужас, я уже мог соображать. В такие мгновения разум работает с молниеносной скоростью, и уже через секунду я пришел к единственному выводу: камень, о который мы ударились, находится среди Скейрс. А раз так, нашим единственным шансом было держаться прилива и стараться избегать подводных рифов, о чьей смертоносности я знал так хорошо. Ведь я видел, как там нашел свою смерть Лохлейн Маклауд.

Предстояла отчаянная борьба. Вода мчалась меж скал, и даже там, где не поднимались волны, было непросто прорваться к берегу. Сам я был достаточно сильным пловцом, чтобы спастись, даже если бы пришлось обогнуть внешний риф и держать курс на самую гавань Уиннифолда. Но с Марджори на руках – с Марджори, которая только-только научилась плавать… Перспектива рисовалась страшная. Мы не могли терять ни единого шанса, и я велел жене скинуть юбки, тут же унесенные волной: так она могла плыть свободнее и во всю силу.

Яростно налетал ветер, мы чуть не захлебывались в нахлестывающих гребнях. На уровне воды света как раз хватало, чтобы видеть рифы на несколько ярдов впереди, линия берега поднималась серой непроглядной массой. В темноте и напряжении битвы с приливом я мало что мог поделать, разве что поддерживать голову Марджори и свою над водой, позволяя течению нести нас. Я по возможности избегал рифов и посвящал все силы тому, чтобы доставить нас к берегу. Не было времени ни на страхи, ни на сомнения, ни на надежды; настал час борьбы, пусть она и казалась бесконечной.

Через несколько минут я начал выбиваться из сил – сказались тяжесть последних дней и напряжение в попытке достичь китобоя. Время от времени мелькала мысль о доне Бернардино и помогавших нам друзьях, но все они были слишком далеко. Вероятно, мне больше никогда не увидеть испанца; быть может, никому уже не увидеть нас… я впадал в летаргию отчаяния.

Яростным усилием я вернул себя к насущной задаче и упорно держался своего курса. Марджори делала что могла, но ее силы были на исходе. Она становилась смертельным грузом… Это вдохновило меня на новые старания, и я рванул так исступленно, что все-таки приблизился к суше. Здесь нам попалось что-то вроде укрытия: волны, разбиваясь о внешние рифы, теряли напор. Белые гребни, что обрушивал на нас ветер, тоже слабели. Это дарило надежду и поддерживало во мне отвагу. Я сражался – сражался – сражался – сражался. О! Неужели борьба никогда не кончится! Я стиснул зубы и яростно пробивался вперед. Я чувствовал, что приливной волной нас несет в проход между подводными рифами.

О, радость! Под ногами был берег, грубая галька, камни перекатывались и стачивались друг о друга. Волна потянула назад. Но открылось второе дыхание. Я предпринял очередное неистовое усилие и подплыл ближе к земле. Затем, увидев, как волна начинает отступать, уперся ногами и из последних сил поднял Марджори, выстаивая против отхлынувшей от берега воды. Пошатываясь на визжащей гальке, изможденный до смерти, я наконец вынес жену на пляж и уложил. Затем безжизненно повалился рядом с ее холодным телом.

Последнее, что я помню, – слабое сияние наступающего рассвета, падающее на ее мраморно-белое лицо.

Глава LIII. Из пучин

В сознание я пришел не больше чем через несколько минут, если вообще терял сознание. Скорее я сдался перед нагрузкой на нервы, мышцы и мозг, чем впал в забытье. Думаю, я все время понимал, что нахожусь у моря, что Марджори рядом и ей плохо, но не более. Я находился в кошмаре, когда осознаешь опасность, чувствуешь ужас, но поделать ничего не можешь. По крайней мере, придя в себя, я целиком осознавал свое окружение. И даже удивился, что не вижу на бледном лице Марджори тот холодный слабый блик, что видел в последний раз. Просто свет стал ярче. Песок и скалы виделись уже не черными, а невыносимо удручающими в своем единообразном сером колорите, словно превращавшем все оттенки, форму и расстояния в унылую плоскую ширму. Первым делом я, конечно, позаботился о Марджори. Поначалу я испугался, что она умерла, – такой белой она выглядела средь окружающей серости. Но ее сердце билось, грудь поднималась и опускалась в дыхании, пусть и слабом. Теперь я видел, что нас занесло в Широкую гавань, а значит, мы недалеко от моего дома. Я видел насквозь скалу Нищий через ее туннель. Тогда я взял жену на руки и понес по крутой тропинке – хотя и с превеликим трудом, изможденный, – и доставил ее в дом. Пришлось снова взломать дверь, но мне все равно никто не мог помочь или помешать. Я нашел бренди и влил ей в рот пару капель, уложил ее на одеяла, разжег камин. Сухого дрока в дровяном сарае хватало, и скоро в доме затрещал огонь. Когда Марджори наконец открыла глаза и огляделась, сознание еще не вернулось к ней полностью.

Она вообразила, что оказалась в том дне, когда мы спаслись из затопленной пещеры; протянув руки, она сказала мне с бесконечной любовью и нежностью:

– Слава богу, ты жив, любимый!

Спустя мгновение она потерла глаза и села, дико оглядываясь, как после отвратительного кошмара. Но взгляд упал на нее саму, и тут ее захлестнула волна стыда; она поспешно натянула на плечи одеяло и легла обратно. Приличия превозмогли страх. Она прикрыла на пару мгновений глаза, чтобы собраться с мыслями, а когда открыла, уже вернула себе сообразительность и память.

– Так это был не сон! Все, все по-настоящему! И я обязана тебе жизнью, дорогой, – снова! – Я поцеловал ее, и она упала на подушку со счастливым вздохом. Но уже спустя мгновение снова подскочила, вскрикнув: – Но остальные, где они? Скорей! Скорей! Поможем им, если еще успеем!

Она отчаянно озиралась вокруг. Я понял ее желание и, поспешив в другую комнату, принес охапку одежды.

Через несколько минут она присоединилась ко мне, и мы рука об руку вышли на край утеса. По пути я рассказал, что случилось после того, как она потеряла сознание в море.

Ветер теперь дул не переставая – почти буря. Море бурлило, пока огромные волны у скал не взбили все окрестности Скейрс в сплошное пенное поле. Волны под нашими ногами, ломавшиеся о подводные скалы, захлестывали берег с шумным ревом, заливая то место, где мы только что лежали. Туман развеялся, теперь было видно далеко. В нескольких милях стоял большой корабль, а на окончании Скейрс, к северу от большой скалы, где находится подводный риф, торчала сломанная мачта. Но больше ничего видно не было – не считая яхты на юге, мотавшейся под вдвойне зарифленным парусом. Море и небо стали свинцово-серыми, а ветер гнал тяжелые тучи так низко, что они напоминали все тот же туман, но поднявшийся от воды.

Марджори не успокоилась, пока мы не перебудили всех в деревне Уиннифолд и не обошли вместе с ними все утесы, заглядывая в каждую щелочку в поисках следов тех, кто потерпел крушение с нами. Но все тщетно.

Мы послали конного в Кром с письмом, потому что знали, как ужасно должна волноваться миссис Джек. В невероятно короткий срок добрая дама уже была с нами, качала Марджори в объятиях, заходясь то в плаче, то в смехе.

Наконец она вызвала из деревни экипаж и объявила нам:

– А теперь, дорогие мои, нам лучше вернуться в Кром, чтобы вы пришли в себя после всего пережитого.

Марджори подошла ко мне и, взяв меня за руку и взглянув на свою пожилую гувернантку с любовью, произнесла с глубоким чувством:

– Вы лучше поезжайте, дорогая, и все для нас приготовьте. А я больше никогда не покину мужа по своей воле!

Шторм бушевал весь день напролет, и сильнее, и страшнее с каждым часом. На другой день он пошел на убыль, пока наконец ветер не улегся, – и тогда уже только волны намекали на то, что было. Затем море стало возвращать мертвых. На берегу от Уиннифолда до Олд-Слейнс находили матросов – предположительно, с «Вильгельмины», – а в Круден-Бей выбросило тела двух похитителей, ужасно искалеченные. Остальных моряков и бандитов так и не нашли. Спаслись ли они каким-то чудом или сгинули в море, наверное, уже не узнает никто.

Самой странной была находка дона Бернардино. Тело отважного испанского джентльмена вымыло на берег за скалой Лорд Нельсон, напротив входа в ту самую пещеру, где его благородный предок спрятал сокровища папы. Словно само море почтило его преданность и уложило его рядом с его Поручением. Когда война закончилась, мы с Марджори проследили, чтобы тело вернули в Испанию и погребли рядом с предками. Мы писали запрос короне; и, хотя официального ответа нам не дали, в то же время никто не возражал против того, чтобы мы подняли золотую фигуру святого Кристобаля, отлитую Бенвенуто для папы римского. Теперь она стоит на могиле испанца в церкви Святого Кристобаля в далекой Кастилии.

Приложения

Приложение А

В первом издании труда «Две книги Фрэнсиса Бэкона о достоинствах и приумножении наук, божественных и человеческих», напечатанном в 1605 году в Лондоне, автор лишь вкратце упоминает свой двухбуквенный шифр. Рассуждая о шифрах в целом (книга II), он говорит:

«Но добродетели их, где они желательны, есть три: дабы не трудоемко читать и писать их было; дабы их было невозможно расшифровать; дабы не вызывали они подозрения. Высшая ступень – писать OMNIA PER OMNIA[66]66
  Всё через всё (лат.).


[Закрыть], что, несомненно, возможно, влагая внутренний текст во внешний в соотношении самое большее один к пяти, безо всяких иных ограничений».

Лишь через восемнадцать лет он разъяснит общественности этот «внутренний» текст. В на редкость красивом издании труда, напечатанном Хэвилендом на латыни в Лондоне в 1623 году, пассаж о тайнописи уже становится гораздо подробнее. Да и весь труд во многом завершеннее и больше, о чем гласит уже его название: De Dignitate et Augmentis Scientiarum. Libros IX[67]67
  О достоинстве и приумножении наук. Девять книг (лат.).


[Закрыть].

Далее следует его дополненное объяснение:

Ut vero suspicio omnis absit, aliud Juventum subijciemus, quod certe, cum Adolescentuli essemus Parisiis, excogitavimus; nec etiam adhuc visa vobis res digna est, quae pereat. Habet enim gradum Ciphrae altissimum; nimirum ut Omnia per Omnia significari possint: ita tamen, ut Scriptis quae involuitut, quintuplo minor sit, quam ea cui involvatur: Alia nulla omnino requiritur Conditio, aut Restrictio. Id hoc modo fiet. Primo, universae literae Alphabeti in duas tantummodo Literas soluantur, per Transpositionem earum. Nam Transpositis duarum Literarum, per Locos quinque, Differentiis triginta duabus, multo magis viginti quatuor (qui est Numerus Alphabeti apud nos) sufficiet. Huius Alphabeti. Exemplum tale est.

«Но чтобы помочь избежать вообще всякого подозрения, мы приведем еще одно средство, изобретенное нами в ранней юности, в бытность нашу в Париже; даже сейчас, как нам кажется, это изобретение не потеряло своего значения и не заслуживает забвения. Ибо оно представляет собой высшую ступень совершенства шифра, давая возможность выражать всё через всё (omnia per omnia). Единственным условием при этом оказывается то, что внутреннее письмо должно быть хотя бы в пять раз меньше внешнего; никаких других условий или ограничений не существует. Вот как это происходит. Прежде всего все буквы алфавита выражаются только двумя буквами путем их перестановки. Перестановки из двух букв по пяти позициям дадут нам тридцать два различных сочетания, что более чем достаточно для замещения двадцати четырех букв, из которых состоит наш алфавит. Вот пример такого алфавита».

Между прочим, это изобретение приводит нас к чрезвычайно важным выводам. Ведь из него вытекает способ, благодаря которому с помощью любых объектов, доступных зрению или слуху, мы можем выражать и передавать на любое расстояние наши мысли, если только эти объекты способны выражать хотя бы два различия. Такими средствами могут быть звук колоколов или рóга, пламя, звуки пушечных выстрелов и т. п. Но возвратимся к нашему изложению. Когда вы приметесь писать, то внутреннее письмо следует написать с помощью такого двухбуквенного алфавита. Допустим, что внутреннее письмо будет следующего содержания:

FLY («БЕГИ»)

Вот пример такого написания:

Здесь нужно иметь наготове другой, двойной алфавит, состоящий из букв обычного алфавита, как заглавных, так и строчных, изображенных двумя произвольно выбранными шрифтами (которые каждый может выбрать по своему усмотрению).

[Например, прямой и курсивный шрифты: «a» – прямой, а «b» – курсивный.]

Затем, написав внутреннее письмо двухбуквенным алфавитом, нужно приложить к нему, буква к букве, внешнее письмо, написанное двойным алфавитом, и потом расшифровать. Пусть внешним письмом будет Do not go till I come («Оставайся на месте, пока я не приду»).

DO NOT GO TILL I COME

Пример такого приспособления[68]68
  По пер. Н. Федорова.


[Закрыть]:

По датам может почти что показаться, словно Бэкон рассматривал вопрос чисто умозрительно и вывел из воспоминаний о юности метод секретной коммуникации, на практике не применявшийся. Спеддинг в своей книге «Фрэнсис Бэкон и его времена» (Francis Bacon and his Times) упоминает, что Бэкон мог почерпнуть намек на двухбуквенный шифр в труде Джамбаттисты делла Порты De occultis literarum notis («О тайной записи отдельных букв»), переизданном в Страсбурге в 1606 году, но впервые напечатанном еще в молодости Порты. Однако из некоторых свидетельств следует, что Бэкон пользовался своим особым шифром много лет. Леди Бэкон, мать философа, писала о нем в 1593 году сыну Энтони, старшему брату Фрэнсиса: «Я не понимаю его загадочного внутреннего текста». Более того, возможно, уже много лет назад он пытался применять свое изобретение на пользу государству. Его век был веком тайнописи. Каждому послу приходилось слать зашифрованные депеши, ведь только так – и то не всегда – он мог уберечь их от врагов. Так же писались тысячи страниц отчетов королю Филиппу от дона Бернардино де Мендосы, испанского посла при дворе королевы Елизаветы до времен Армады; стонущие под тяжестью пóлки архивов в Симанкасе свидетельствуют о подобном труде политиков, их шпионов и секретарей. Такой амбициозный юнец, как Фрэнсис Бэкон, – сын лорда – хранителя печати, а потому благодаря традиции и родословной связанный с королевским двором, кого Елизавета уже в младенчестве звала своим «юным лордом – хранителем печати»; кто с шестнадцати до восемнадцати лет находился на службе у английского посла в Париже, сэра Эмиаса Паулета, – наверняка постоянно сталкивался с потребностью в шифре, отвечавшем тем самым условиям, которые он назвал главными в 1605 году: незамысловатость, надежность, отсутствие подозрительности. Когда в письме своему дяде лорду Бёрли от 16 сентября 1580 года он предлагал особые услуги королеве, вполне возможно, что он желал стать шифровальщиком Ее Величества. Но то письмо, хоть за ним 18 октября того же года и последовало более требовательное, осталось безответным. Какими бы ни были мотив и цель этих посланий, они не покидали мыслей Бэкона, поскольку одиннадцать лет спустя мы снова видим в его письме лорду Бёрли: «Я всегда хотел служить Ее Величеству», и еще раз: «Отчасти мною движет скудость моих средств». В промежутке, 25 августа 1585 года, он писал сэру Фрэнсису Уолсингему, главному секретарю королевы: «Если же я этого не добьюся, вынужден буду вернуться к практике (в адвокатуру) не из финансовых потребностей, а ради репутации, которая, боюсь, может обветшать от долгого бездействия». Его брат Энтони провел бóльшую часть жизни за границей – предположительно, в тайных миссиях, – и, поскольку Фрэнсис получал от него послания, они, вне всяких сомнений, шифровались «внутренним» текстом, что так озадачивал их мать и применялся для надежности и секретности переписки. До какой степени отточен двухбуквенный метод Бэконом и его корреспондентами, видно по невероятно подробным различиям символов «а» и «b» в описании из De Augmentis 1623 года и далее. В издании, выпущенном Питером Меттайером в Париже на латыни в следующем, 1624 году, эти различия – по всей видимости, из-за несовершенства печати – настолько мизерны, что читатель, даже изучая представленные символы с дополнительной подсказкой в виде заголовков, найдет почти невозможным их разобрать. Например, варианты символа «n» для «а» и «b» даже при продолжительном изучении выглядят одинаково.

Отметим, что Бэкон в описании шифра обращает внимание и на его бесконечные возможности и вариации. Послание может доноситься упорядоченным повторением любых двух символов в не более чем пяти комбинациях одного или обоих. С тем же успехом можно применять не только буквы, но и цвета, звон колоколов, выстрелы из пушек или другие звуки. Возможно задействовать все органы чувств в бесконечных комбинациях.

И заодно отметим, что уже при первом упоминании системы в 1605 году Бэкон говорит: «…несомненно, возможно, влагая внутренний текст во внешний в соотношении самое большее один к пяти».

«Самое большее один к пяти»! Но в примерах системы, что он приводит восемнадцать лет спустя, когда, вероятно, его пора тайнописи в деловой переписке подошла к концу и он, уже достигнув высшей должности восседающего на мешке с овечьей шерстью[69]69
  На мешке с шерстью традиционно восседает лорд-канцлер.


[Закрыть], мог спокойно взирать на тех, кто пытается что-то скрыть, при условии, конечно, что скрываются не взятки, – дается только один метод: пять внешних букв на каждую внутреннюю. В дальнейшем и более подробном периоде он говорит еще об одном необходимом условии: «Внутреннее письмо должно быть хотя бы в пять раз меньше внешнего…»

Даже в его примере Do not go till I come есть лишняя буква – последняя «e», словно он желал ввести читателя в заблуждение как намеком, так и прямым утверждением.

Возможно ли, что Бэкон решил не доводить до совершенства свой чудесный шифр? Поверим ли мы, что тот, кто открыто с самого начала говорил «самое большее один к пяти», довольствовался столь высоким числом внешних букв, когда мог обойтись и меньшим? Его же последнее условие превосходного шифра – а именно «не вызывать подозрения» – нарушается бóльшим числом символов, чем необходимо. Из-за повтора символов и раскрывают тайнопись, а в шифре, где символы обращены к глазам, уху, прикосновению или вкусу, а потому более заметны, шансы обнаружения только возрастают. Значит, нет сомнений, что он не остановился в своих исследованиях и изобретениях, покуда не довел шифр до наименьшего измерения, а затем по какой-то причине пытался отвлечь учеников от своих прежних утверждений. В дальнейшем, вероятно, еще будет доказано, что в переписке с друзьями он пользовался не одной вариацией и не одним сокращением своего двухбуквенного шифра. Когда станут известны секреты «писания», которые, по словам мистера У. Дж. Торпа в его примечательной книге «Тайные жизни Шекспира и Бэкона» (The Hidden Lives of Shakespeare and Bacon), Бэкон держал в своем кабинете в Туикенем-Парк, мы наверняка узнаем больше. Но в одном, однако, мы можем быть уверены: Бэкон не оставил свои интересные исследования и смена «самое большее один к пяти» в 1605 году на «хотя бы один к пяти» в 1623-м предназначалась для некоего умолчания или введения в заблуждение, нежели для ограничения первоначальных возможностей его великого изобретения. Однажды интересной темой для теорий и исследований станет вопрос, для чего применялся его двухбуквенный шифр между 1605-м и 1623-м и что он желал скрыть.

То, что оригинальный шифр можно сократить, налицо. Пятерного двухбуквенного шифра существует тридцать две комбинации. В елизаветинском алфавите, как отмечает сам Бэкон, было только двадцать четыре буквы, и некоторые возможности сокращения представляются сами собой, раз с самого начала не задействовалась целая четверть символов.