Текст книги "Тайна Моря"

Автор книги: Брэм Стокер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц)

Глава XIII. Поездка через горы

Я снова и снова перечитывал повесть дона Эскобана, пока не запечатлел в памяти каждый пустяк; затем заучивал ключ цифрового шифра, пока не запомнил его назубок. Что-то подсказывало, что это еще послужит мне подспорьем и защитой сейчас или в будущем. Пока что меня осаждали новые сомнения. В сущности, я узнал государственную тайну, имеющую последствия, которые даже по истечении трех веков могли оказаться далекоидущими и опасными. Речь шла о сокровище столь большом, с целью столь однозначно определенной, столь ревностно охраняемом от времени и случая, что рассчитывать на то, что о нем забыли, не приходилось. Совесть меня нисколько не беспокоила. Сокровища собраны и предназначены на погибель Англии, и меня не заботили те, кто их приготовил и выслал. То, что враги Британии укрыли здесь сокровища во время войны, лишало тех законного права на их возвращение. Что говорили об этом законы, я не знал, да и не задумывался. Кто найдет, тот и хозяин, и если бы я нашел сокровища первым, то считал бы себя в полном праве распоряжаться ими по своему усмотрению. И все же я наметил почитать закон о найденных кладах, о котором имел самое смутное представление. Не это волновало меня в первую голову. Действительно, эти вопросы остаются второстепенными, покуда сокровище не найдено – вот тогда они выйдут на первый план. Но я считал, что прочтение шифра было первым моим шагом к руке и сердцу Марджори Аниты. Это исполнено; и заодно раскрыт такой секрет, что озолотит меня сверх всяких мечтаний и позволит просить руки любой девушки на свете. Я уже считал сокровища своими, словно извлек их из недр земли.

Рано поутру я направился на мыс Уиннифолд, прихватив с собой карманный компас для поиска точного места, где запечатали вход в пещеру. Я, конечно, знал, что даже гранитные скалы не выстоят невредимыми три века под натиском бурного моря, триста лет при разрушительной погоде, тысячи ночей сильного мороза и дней палящего солнца, что минули с тех пор, как пещеру потряс жестокий взрыв. И все же, признаюсь, я оказался не готов к тому, насколько стерлись все следы ее местонахождения. Раз за разом море впивалось в сушу; и теперь обрушение скал, ползучая зелень и кочующий песок изменили побережье до неузнаваемости.

Однако я сделал что мог, пытаясь найти место по описанию дона Эскобана, и прогулялся по верхушке утеса, начиная от самого края мыса Уитсеннан, покуда не вышел на место, где торчит южная внешняя скала Скейрс.

А затем, к своему удивлению, обнаружил, что это место рядом с моим домом. Более того, заглянув в чертеж, подготовленный для меня здешним геодезистом, я увидел, что северная стена близка к южному окончанию главной скалы Скейрс. Поскольку было видно, что передняя часть скалы обрушилась, после чего обломки частично расчистили, оставалась надежда, что пещера находится прямо под моим участком, если не под самым домом. Это придало предприятию новый оборот. Если моя догадка верна, торопиться вовсе ни к чему; самый надежный курс действий – незаметно проделать проход из собственного дома в пещеру и затем исследовать ее в свое удовольствие. Казалось, этому ничто не препятствует. Рабочие, построившие дом, уже ушли, а дату прихода декораторов еще не назначили. Следовательно, дом находился в моем полном распоряжении. На обратном пути в гостиницу я распланировал, как заказать из Глазго или Абердина нужные инструменты, чтобы пробить скалу под домом; хорошо бы, чтобы они пришли в ящиках и никто не заподозрил о моей затее. И работать, если я желал сохранить секретность, предстояло в одиночку. Теперь у меня накопилось столько всего, чтобы рассказать Марджори при новой встрече, что я и не знал, с чего начать, а деловая сторона моего ума строила планы, как все исполнить в должном порядке и как можно успешнее.

Вернувшись в гостиницу, я обнаружил, что меня ждет письмо от Марджори, пришедшее с последней почтой. Я забрал его в номер и заперся перед тем, как вскрыть. На нем не стояло ни даты, ни адреса, а содержание было характерным для Марджори:

Дорогой сэр!

Миссис Джек просила написать за нее, что мы покинем Бремор во вторник. Мы остановимся в гостинице «Файф Армс», и она будет счастлива, если вы позавтракаете с нами в девять часов утра в номере 16. Все это, разумеется, на тот случай, если вы пожелаете приехать в Абердин. Так рано мы завтракаем, поскольку путь предстоит долгий – шестьдесят миль – и миссис Джек считает, что мне нужно остановиться и передохнуть хотя бы дважды. Полагаю, дорогу вы знаете, и миссис Джек будет рада, если вы любезно выберете нам места остановок. Миссис Джек покинет Бремор около трех часов и поедет в Баллатер на поезд к половине шестого. Она просила передать, что надеется, вы простите ее за хлопоты, и напомнить, что если вы не приедете или вам что-то помешает, то она все поймет по телеграмме с одним словом «сожалею». К слову, вы ее премного обяжете, если любезно согласитесь не упоминать ее имени или фамилии перед незнакомцами или работниками гостиницы, в Бреморе или в пути – или в течение дня.

Искренне ваша,

Марджори Анита

P. S. – Что с шифром: вы сократили комбинации, придумали что-нибудь еще?

P. P. S. – Что-то мне подсказывает, что вашему приезду ничто не помешает, разве только возникнет нечто действительно серьезное. Миссис Джек очень ждет моей велосипедной поездки.

P. P. P. S. – Вы больше не видели Вторым Зрением какие-нибудь корабли? Или новые белые цветы – для Мертвых?

Еще долго сидел я с письмом в руке, перечитывая и перечитывая его без конца. С каждым разом его цель прояснялась все более. Возможно, во мне лишь поднимала голову давняя привычка искать во всем тайные послания. Я думал и думал; и моя привычка докапываться до сути помогала даже в разгар полетов фантазии. «Может ли быть, – думал я, – что у Второго Зрения есть более слабые формы: грезы, вызванные какой-либо истиной. В нашем мире есть проявления жизни как в высших, так и в низших формах; но всему присущ некий принцип, разделяющий мертвых и живых. Тайным голосам разума не всегда нужно греметь громом; внутренний Живописец Снов не всегда нуждается в широком полотне, чтобы показать свое мастерство».

Утром вторника в девять – минута в минуту – я, войдя в «Файф Армс» в Бреморе, застал Марджори одну. Она подошла с ослепительной искренней улыбкой и пожала мне руку.

– Очень рада тебя видеть, – вот и все ее приветствие. Затем она добавила: – Миссис Джек будет с минуты на минуту. До того нам нужно условиться, что отсюда до Абердина, на протяжении всего дня, мы с тобой только друзья.

– Да! – сказал я и добавил: – Временно!

Она продемонстрировала в улыбке жемчужные зубки и ответила:

– Хорошо. Временно! Да будет так!

Затем вошла миссис Джек и тепло меня приветствовала, после чего мы уселись за завтрак. Покончив с ним, Марджори набрала немалый сверток сэндвичей и перевязала в дорогу. Его она вручила мне со словами:

– Будьте добры, повезите вы. Лучше устроить обед на открытом воздухе, нежели в гостинице, – вы так не считаете?

Незачем говорить, что я всецело согласился. Оба наших велосипеда уже поджидали у двери, и мы, не теряя времени, отправились в дорогу. Более того, моей спутнице так не терпелось выехать, словно она не желала никому попадаться на глаза.

День стоял великолепный. Ярко светило солнце; на бирюзовом небе тут и там были разбросаны пушистые облака. В спину подталкивал восточный ветерок, словно мы шли под парусом. Было прохладно, дорога ложилась под колеса гладко, как асфальт, но с пружинистостью утрамбованного гравия. Мы попросту летели, почти не прикладывая усилий. Я видел восторг на лице спутницы так же ясно, как чувствовал его в себе. Все было сплошь наслаждением – наверху, внизу, вокруг нас; и сомневаюсь, что где-то под солнцем нашлись бы еще два таких радостных сердца, как у нас с Марджори.

Пока мы летели, по обе стороны бесконечными панорамами простирались живописные пейзажи. Высокие горы в полянках вереска, лежащего в это время года заплатами тут и там; высящиеся над нами деревья, чьи ветви со скрипом покачивались на ветру, рассыпая у нас на пути калейдоскопические узоры света и теней; бурая речка, подпитываясь несметными ручьями, бежала по руслу из камней, местами поднимавших темные головы из пены на коричнево-белой воде; зеленые поля, уходившие от реки или круто выбиравшиеся у нас из-под ног к высоко расположенным соснам или черным горам за ними; бесконечные лесные проходы, где сквозь мрачную тень бурых стволов, что росли из бурой массы устилающих землю опавших иголок, и сквозь листья падало солнце с такой невыносимой яркостью! И снова на опушку, где солнце сидело в небе как влитое и даже сама мысль о тени казалась невероятной. С крутых холмов, когда земля словно сама скользила назад под летящими колесами, и на небольшие пригорки, преодолевавшиеся без труда благодаря ветру в спину и высокой скорости.

Уже скоро горы перед нами, вначале казавшиеся непрерывной шеренгой хмурых великанов, преграждавших дорогу, словно расступились. Мы сворачивали то налево, то направо, поворот за поворотом открывая пред собой новые виды, пока наконец не попали в низину между холмами у Баллатера. Здесь, ввиду возможной опасности, мы осторожно поползли по крутому склону вниз, к городу. Миссис Джек предлагала сделать первую остановку в Баллатере. Но когда у подножия холма мы вновь набрали скорость, Марджори сказала:

– О, не будем останавливаться в городе. Я не вынесу его после такой замечательной поездки через горы.

– Согласен! – откликнулся я. – Поднажмем! Эти двадцать миль пролетели как один миг. За Камбус-о-Мэем на северной стороне есть озеро: можно проехать вокруг него и снова вернуться на дорогу в Диннете. Если хочешь, пообедаем там на красивой опушке леса.

– Очаровательно! – ответила она, и счастливая девичья свежесть ее голоса прозвенела, словно подходившая к сцене музыка. Миновав Баллатер и забравшись на холм по дороге к железнодорожному мосту, мы задержались и оглянулись, и в беспримесной радости она взяла меня за руку и придвинулась ближе. Ничего удивительного, что она была так тронута, ведь во всем мире не много мест могли бы потягаться красотой с этим. Справа над нами и на противоположной стороне долины высились горы насыщенно-коричневого цвета, покрытые розовыми полянками и зелеными линиями, а прямо перед нами, в центре этого амфитеатра, два круглых холма, растущих из тонкой дымки, служили входом в долину, что поднималась выше. Дорога в Бремор предстала нам натуральной дорогой тайн под стражей зачарованных врат. Со вздохом мы повернулись спиной к этой красоте и, проехав реку, помчали мимо Камбус-о-Мэя между сосновыми лесами, обнаруживая новые прелестные виды. На востоке находились бок могучего холма и болото, окруженные со всех сторон великими горами, уходившими в туманную бледно-голубую даль. Далеко внизу под нашими ногами лежали два широких озера сапфирового оттенка, тут и там окаймленные лесами и усеянные островками, где деревья гнулись к кромке воды. Какое-то время Марджори не могла отвести взгляд, дыша полной грудью и стоя с сияющим лицом.

Наконец она повернулась ко мне, ее прекрасные глаза светились от непролитых слез, когда она сказала:

– О, есть ли на свете что-то прекраснее этой страны! И есть ли что-то изысканней нашей сегодняшней поездки!

Может ли мужчина любить женщину сильнее, чем когда она поддается красоте и переживает во всей их полноте и простоте чувства, что не даны мужскому полу? Я верил, что нет, когда мы с Марджори неслись по крутой дороге и миновали хрустальные озера Кендр и Даван по пути к лесу, где наметили себе обед на свежем воздухе. Здесь, в лесном безветрии, на солнцепеке, нам показалось слишком жарко, чтобы комфортно сидеть под открытым небом; и мы были рады тени деревьев.

Когда мы сели и я принялся доставать сэндвичи, Марджори сказала:

– А теперь расскажи об успехах в разгадывании шифра.

Я так долго не отзывался, что она подняла голову и бросила на меня взгляд, полный удивления.

Очарованный ею, я напрочь забыл и о шифре, и о том, что он означал.

Глава XIV. Секрет раскрыт

– Мне столько надо поведать, – произнес я, – что, право, и не знаю, с чего начать. Пожалуй, лучше рассказать все здесь же, когда мы одни и нас никто не потревожит. Мы управились с дорогой так быстро, что времени еще много и нужды торопиться нет. Когда перекусишь, я расскажу тебе все.

– О, прошу, не томи, – сказала она, – я сгораю от нетерпения. Расскажи сразу.

– Юная леди, – ответил я строго, – а ведь вы неискренни! Ты же сама знаешь, что ужасно проголодалась, чего и следует ожидать после двадцатимильной поездки, и ты говоришь согласно представлениям об условностях, а не велениям сердца. Традиции ни к чему, во всем этом нет ни капли традиционного. А теперь угощайся тем, что заботливо приготовила одна очень красивая и очаровательная девушка!

Она предупредительно подняла палец:

– Помни. Друзья. Временно.

– Хорошо, – ответил я. – Так и будет. Но если леди пожелает призвать меня к ответу в суде за клевету, я готов повторить свои слова, где, когда и как ей угодно. Я повторю, что сказал, и понесу любое наказание.

Она принялась за сэндвичи – как мне показалось, не без удовольствия.

Когда мы оба доели, она повернулась ко мне и сказала:

– Сейчас же!

Я достал из кармана переписанную повесть дона Бернардино де Эскобана и вручил ей. Она просмотрела ее, бегло пролистнув страницы. Потом вернулась к началу и после первых же строк сказала с блеском в глазах:

– Неужели это и правда перевод тайнописи? О, как я рада, что у тебя получилось. Ты умница! – Она достала свои часы и, взглянув на них, продолжила: – Времени предостаточно. Почитаешь мне? Так будет намного интереснее! И позволь задавать вопросы.

– С радостью! – ответил я. – Но не лучше ли будет, если я сперва прочитаю, а потом ты задашь вопросы? А еще лучше – прочитай сама, а потом спрашивай.

Это я предложил неспроста. Если бы читал я, мои глаза были бы заняты, но если бы читала она, я бы ни за что не отвел их от ее лица. Мне не терпелось увидеть сменяющиеся выражения, с которыми она будет следить за каждой строчкой этой странной истории. Прежде чем ответить, она задумалась на пару секунд, посмотрев мне прямо в глаза. Думаю, она разгадала мой секрет – по крайней мере, ничем другим не объяснить было нежный румянец, разлившийся по ее лицу.

Затем она довольно робко ответила:

– Я прочитаю сама, если ты думаешь, что так будет лучше!

Никогда не забуду те минуты. Ее лицо, такое живое, было для меня открытой книгой. К тому времени я уже достаточно ознакомился с повестью де Эскобана, с бесконечным терпением извлекая ее буква за буквой из шифра, где она была погребена столько лет. Притом что после я еще переписал ее дважды, нет ничего удивительного, что я знал текст так хорошо. Когда Марджори читала, я мог угадать вплоть до предложения, на каком месте она находится. Однажды она машинально вскинула руку к горлу и нащупала брошку, но тут же опустила, украдкой покосившись на меня из-под ресниц. Увидев, что я это заметил, она с улыбкой покачала головой и продолжила чтение.

Закончив, она сделала долгий вздох, а потом протянула мне руку со словами:

– Браво! Поздравляю от всей души!

Я так и вздрогнул от ее прикосновения: она вся горела, а на ее лице было целеустремленное выражение сильнее простого удовольствия, какое мог принести один лишь мой успех.

Это настолько меня удивило, что у меня вырвался вопрос:

– Чему ты так рада?

Она ответила в порыве чувств, без раздумий:

– Тому, что ты спасешь его от испанцев! – И, вздрогнув, насилу заставила себя не договаривать.

Меня это несколько задело. Мне хотелось бы думать, что ее чувства личные, а не политические. Что прежде национальной ненависти является радость за друга, пусть даже «временного», как я. Взглянув на меня, она словно прочитала мои мысли и сказала, «руки белые с мольбою протянула пред собою»[30]30
  Элизабет Баррет Браунинг «Сватовство лэди Джеральдин» (пер. М. Трубецкой).


[Закрыть]:

– О, прости! Я не хотела тебя обидеть. Я еще не могу всего объяснить; не сегодня, когда мы только товарищи. Да, временно, – заметила она мой взгляд и ответила на него, – но однажды ты поймешь.

Она так стыдилась и терзалась из-за необъяснимой для меня сдержанности по отношению ко мне – к человеку, что с ней так открыт, – что я почувствовал своим долгом немедля ее успокоить. Я попытался заверить, что понимаю: у нее имеется уважительная причина, и я вполне готов подождать.

Но прежде чем закончить, я не удержался и добавил:

– В конце концов, это мелочь, когда я жду чего-то намного важнее.

И вновь ответом был предостерегающий палец, вновь – та улыбка.

Затем мы вновь прошли по повести: на сей раз я читал, а она прерывала вопросами. Спрашивать было почти не о чем; история была такой простой, что процесс не отнял много времени. Затем она попросила рассказать, как я расшифровал криптограмму. Я достал блокнот и написал ключ к шифру, попутно объясняя его принцип.

– Мне он кажется совершенно законченным и может применяться бесконечным числом способов. Для него можно использовать любую форму, где есть два объекта с пятью вариациями каждый.

Здесь она меня прервала. Объясняя, я поднял перед собой ладони и в естественном жесте раздвинул пальцы. Она мигом заметила то, что ускользало от меня, и, сцепив руки, порывисто выпалила:

– Прямо как твои руки! Как интересно! Две руки и пять пальцев на каждой. Это словно жестовый язык, которого не поймет никто, кроме нас!

Ее слова отозвались во мне. Теперь мы разделяли еще один секрет, еще одну тайну, которой только мы знаем, как воспользоваться в стремлении к общей цели. Я хотел было заговорить, когда она остановила меня жестом.

– Прости! – воскликнула она. – Продолжай, объясняй дальше! О вариациях успеем подумать потом!

И тогда я продолжил:

– Если у нас будут подходящие средства, остается только перевести послание в двухбуквенный шифр – и мы, знающие его, сможем понять. Так мы получаем двойную секретность. Есть люди, способные переводить незнакомые символы в знакомые, но с этим методом мы получаем преграду невежества или секретности между известным и неизвестным. Есть и еще одно преимущество: ключ шифра, основанного на научном методе или некоем порядке, легко воспроизвести. Как видишь, я могу найти ключ без всякой помощи. Двухбуквенный шифр Бэкона научно точен. А следовательно, его легко воспроизвести; метод исключений тоже совершенно рационален, так что запомнить его не представляет труда. Если два человека потрудились запомнить символы двухбуквенного шифра, оставленные после исключений и примененные в этом варианте, они смогут писать или читать без особого умения. Тут и в самом деле точь-в-точь подходит твое сравнение с жестовым языком. Это проще простого! Надо только решить, большой палец или мизинец будут означать единицу или двойку, а затем воспроизвести пальцами правой или левой руки пять символов дополненного двухбуквенного шифра – и ты сможешь общаться так же просто, как глухие!

И снова у нее вырвалось:

– Так давай запомним символы нашего шифра наизусть, и тогда нам с тобой даже не понадобится ключ. Мы сможем общаться в окружении людей – и никто не поймет, о чем мы говорим.

Все это было мне очень приятно. Когда мужчина влюблен, как был влюблен я, все, что связывает его с дамой сердца, и только с ней одной, обретает неописуемое очарование. И вот представлялась прочная связь, если мы над ней потрудимся – и если к нам будут благосклонны Судьбы.

«Судьбы!» С этой мыслью вернулись слова Гормалы, сказанные мне в самом начале. Она говорила – и я почему-то всегда в это верил, – что Судьбы стремятся к своей цели своим путем. В их действии не играют роли доброта или недоброта, в источнике их интересов нет места состраданию – не больше, чем сожалению в конце. Возможно ли, что в замысле Судьбы, где нашлось место мне, Гормале и Лохлейну Маклауду, есть место и для Марджори? Ведьма сказала, что Судьбы осуществляют свою волю, призывая элементы из прошлых столетий и со всех концов земли. Шифр дона де Эскобана пролежал сокрытым три века, только чтобы выйти на свет в свое время. Марджори приехала из страны, при жизни дона не существовавшей вовсе, из места, что в его времена было далекой родиной краснокожего, волка, бизона и медведя.

Но что тогда объединяло Марджори с доном де Эскобаном и его секретом? Размышляя, я увидел, как Марджори, отвернувшись от меня, что-то незаметно снимает с шеи и прячет в карман. Вот и подсказка.

Брошь! Выловив ее со дна у Сэнди-Крейгс, я вернул ее, даже толком не взглянув; и, хоть часто видел впоследствии, почти не придавал значения, не подозревая ни о какой загадке. Теперь в голову ворвалась мысль, что брошка эта подходит к описанию подарка папы римского дону де Эскобану. Я заметил только большую фигуру и малую; но кем же им быть, как не святым Христофором. Хотелось тут же узнать об этом у Марджори, но она уже отсрочила все объяснения, да и этот ее поступок, о котором мне не полагалось знать – спрятать брошь, – остановил меня от расспросов. Впрочем, чем больше я думал, тем больше в голове теснилось мыслей касательно броши.

Цепочка сомкнулась – единственным слабым звеном оставалась связь между Марджори и брошью со святым Христофором. И даже здесь, судя по тому, как она укрыла ее из виду, имелась своя загадка, что еще может объясниться, когда придет время.

С последней мыслью дела приняли в моих глазах такой серьезный оборот, что я решил хоть что-то поправить, попытавшись разузнать о прошлом Марджори.

Задавать прямые вопросы она мне запретила, и все-таки упускать шанс, даже не попытавшись, мне не улыбалось, и я сказал:

– Сегодня мы многое узнали, верно?

– И в самом деле. Неужели возможно, что всего за один день может произойти такая перемена!

– Надо думать, новые знания представляют в новом свете и установленные факты? – спросил я застенчиво и увидел, что нарочитое изменение интонации привлекло ее внимание. Похоже, она поняла мою цель, потому как ответила решительно:

– Если под «новым светом» ты имеешь в виду какие-либо изменения заключенного на сегодня договора – и да, я помню, «временного», – то наше новое знание никак не влияет на старое. Попрошу вас не забывать, сэр, что этот день – особый, и ничему, кроме очень весомой причины, непозволительно изменить то, о чем мы уже условились.

– Тогда, – сказал я, – давай хотя бы запомним шифр – наш, как ты его метко назвала.

– Ого! Правда? – Это она сказала залившись румянцем.

– Разумеется, и я сам этому рад!

– Осторожней! – напомнила она серьезно, потом добавила: – Хорошо! Тогда он будет нашим. Но на самом деле я не имею права на это открытие; чувствую себя самозванкой, когда ты так об этом говоришь.

– Не беспокойся, – ответил я. – Ты помогла мне больше, чем я могу передать. Это же ты предложила сократить комбинации шифра, и именно так я его разгадал. Но, так или иначе, называя его «нашим», я рад иметь в виду под словом «наш». – Я не мог удержаться от этого слова, столько оно приносило удовольствия; не огорчало и ее, хотя и заставляло краснеть. – Не открытие, а обладание!

– Ну хорошо, – сказала она. – Это мило с твоей стороны. Не могу с тобой спорить. Поправка принимается! Теперь давай вернемся на велосипеды. Ключ нашего шифра – у тебя в голове; перескажешь мне символы по порядку в пути.

И вот так, пока мы огибали озеро Даван, подгоняемые ветром до самой большой дороги в Диннете, я повторял символы сокращенного шифра. Мы, как говорят школьники, зубрили и зубрили их снова и снова до тех пор, когда уже не могли поставить друг друга в тупик ни одним вопросом.

О, но как замечательно нам ехалось! Между нами возникло некое осознанное равенство, которое, видел я, мой товарищ чувствует не хуже меня. Под горку мы ускорились почти без усилий, колеса словно парили в воздухе. У моста над железной дорогой через Эбойн, где под высоким берегом из сланца и камня бежит река с севера, мы спешились и оглянулись. Отсюда можно было в последний раз насладиться видами ущелья над Баллатером, где стояли, как вереи, два круглых холма и где облака, висящие наверху и по сторонам, напускали таинственность, полную приятного очарования и не менее приятные воспоминания. Затем мы со вздохом отвернулись.

Перед нами меж смыкающихся сосен лежала темная тропинка, не менее таинственная, однако с виду мрачная и угрюмая.