Текст книги "Маленькая польза"

Автор книги: Батчер Джим

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 26 страниц)

Пара дельфинов неслись к нам в воде, высовывая головы наружу, чтобы посмотреть на нас. Один из них издал не очень мелодичный чирикающий звук. Другой дернул хвостом и расплескал воду на дорожку, где мы шли, обычные хорошие забавы. Они не были каким-то особо привлекательным видом дельфинов. Они были обычными дельфинами, которые не столь симпатичны и не выступают по телевидению. Возможно, они отказались посетить пластического хирурга. Я поднял кулак к ним. Приветствую.

Кинкейд посмотрел на пустую трибуну и сморщился.

– Она должна была сидеть здесь. Черт возьми.

Я вздохнул и повернулся к лестнице, ведущей вниз.

– Она может быть Архивом, но она все-таки еще ребенок, Кинкейд.

Он нахмурился и посмотрел на меня.

– Да?

– Да. Дети любят симпатяшек.

Он поднял бровь.

– Симпатяшек?

– Пошли.

Я повел его вниз.

На более низком уровне Океанария есть внутреннее кольцо выставок, там можно увидеть разных пингвинов и – обратите внимание – морских выдр.

Я хочу сказать, смотрите, морские выдры. Они открывают морские ушки ^[58]

[Закрыть] об скалу, и плавают на спине. Можно ли быть симпатичнее, чем эти маленькие, ворсистые, плавающие, игривые существа с большими, мягкими карими глазами?

Мы нашли Иву именно там, она стояла как раз перед выдрами, одетая намного более тепло и практично для этого времени, и с маленьким рюкзаком. Она смотрела, как две выдры гонялись друг за другом по вольеру, и улыбалась.

Кинкейд резко остановился, когда увидел это. Я было двинулся мимо него посмотреть, что там делается, но он буквально выстрелил в меня взглядом. Он убил бы меня, если бы я попытался побеспокоить ее, и мое мнение о нем значительно повысилось. Я отодвинулся назад и стал ждать. Вреда от этого не будет, пусть девочка немного посмотрит на выдр.

Когда я был ребенком, мне было иногда ужасно тяжело, когда начали проявляться мои волшебные способности. Я чувствовал себя фантастически и разнообразно одиноким. Это постепенно отделяло меня от других детей. Но у Ивы никогда не было роскоши принадлежности, даже временно. Насколько я понял, она была Архивом как только родилась, она открыла свои глаза полностью осведомленная и наполненная знаниями. Я не мог даже вообразить, насколько это было отвратительно.

Черт, чем я становился старше, чем больше я учился, тем больше мне было жаль, что я не могу снова стать неосведомленным. Ладно. Невинным, если хотите. Но я хотя бы помнил, как это было.

Ива никогда не была невинна.

Можно было позволить ей поулыбаться морским выдрам. На что хотите спорю.

Тень переместилась позади меня, и мне стало жутко. Я повернулся и увидел, что на нас смотрят два дельфина из резервуара напротив. Огромные резервуары имели окна наблюдения по всей длине галереи второго уровня, таким образом, можно было наблюдать за симпатяшками на одной стороне и поглядывать на домашних дельфинов и каких-то китов на другом.

Отсюда можно было также видеть далекую стену большого резервуара, который был кривой стеной стакана и отделял резервуар от вод озера Мичиган. Это всегда казалось мне немного садистским. Я хочу сказать, здесь жили животные, которым природа предназначала бродить по открытой необъятности глубокого синего моря, а они сидели в резервуаре, пусть и большом. Это уже достаточно плохо по отношению к ним, а им еще соорудили окно с видом на открытую воду.

Или возможно я не прав. Я слышал, что не особо здорово быть китом или дельфином в открытом океане в наши дни, учитывая государственную рыболовную промышленность.

– Я думаю, что они рассматривают возможности так или иначе, – пробормотал я.

– М-м-м? – сказал Кинкейд.

– Ничего.

Мгновение спустя Ива издала удовлетворенный вздох, поскольку выдры исчезли в своем логове. Тогда она повернулась к нам и заморгала.

– О, – сказала она. Ее щеки немного покраснели, и на мгновение она стала похожа на очень юную девочку. – О. – Она пригладила морщинки, которых не было на ее брючках, кивнула Кинкейду и сказала, – Да?

Кинкейд кивнул на меня.

– Местная исполнительная власть хочет, чтобы здесь присутствовал их представитель для наблюдения. Дрезден поддерживает это.

Она обдумала это.

– Сержант Мёрфи?

– Да, – сказал я.

– Понимаю, – она нахмурилась. Когда она заговорила, ее тон был осторожен, как будто она рассматривала каждое слово прежде, чем выговаривала его. – Я, как арбитр, не имею никаких возражений, если обе стороны, вовлеченные в переговоры, дадут свое согласие.

– Хорошо, – сказал Кинкейд. Он повернулся и пошел.

Я кивнул Иве, она тоже кивнула. Тогда я повернулся и догнал Кинкейда.

– И что? – спросил его, пока мы поднимались по лестнице.

– Ничего, – сказал он, – пойдем говорить с Никодимусом.

Кинкейд повел меня вниз от Океанария и вывел к главному залу входа. Это – другая грандиозная коллекция яркого каменного пола и высоких коринфских колонн, устроенных вокруг огромного резервуара. Там полно соленой воды и кораллов, и морских водорослей, и всех видов тропической рыбы. Иногда есть водолаз с микрофоном, встроенным в маску, который кормит небольших акул и рыб и разговаривает с туристами, а те таращат глаза. Рассеянный свет струится через огромный, обшитый треугольными панелями купол наверху.

Недавний снег затемнил стекла купола и большинство стеклянных передних дверей, таким образом, единственный свет в комнате прибывал из небольшого количества цветных огней в огромном резервуаре. Рыбы скользили через резервуар, как привидения, бросая нечетные легкие зловещие оттенки на стекло, а их тени дрейфовали по стенам комнаты, увеличенные расстоянием и стеклянными стенами аквариума.

Это было жутко, как ад.

Одна из теней привлекла мое внимание, поскольку какой-то инстинкт уловил в ней сильный, тонкий угрожающий смысл. Меня потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что эта специфическая тень встревожила меня, потому что она была человеческой, и двигалась, скользя, по стене, позади тени одной из маленьких, но настоящих акул резервуара, при том, что человек, который отбрасывал тень, спокойно стоял на месте.

Никодимус оторвался от рассмотрения рыбы, плавающей в резервуаре, и повернулся так, что я увидел его профиль на фоне мягко цветных огней. Его зубы мерцали оранжево-красным в свете самой близкой подводной лампы.

Я не позволил себе сделать шаг назад, но и только.

– Это – метафора, – сказал он спокойно. У него был хороший голос, мягкий и удивительно глубокий. – Посмотрите на них. Плавание. Еда. Спаривание. Охота, убийство, бегство, сокрытие, каждый согласно своей природе. Все они столь различны. Столь чужды друг другу. Их мир в постоянном движении, все время меняющийся, все время угрожающий, бросающий вызов. – Он двинул одной рукой, охватывая все это широким жестом. – Они не могут знать, насколько хрупко все это, и что они постоянно окружены существами, имеющими власть разрушить их мир и убить их всех одним движением пальца. Они не виноваты, конечно. – Никодимус пожал плечами. – Они просто … ограничены. Очень, очень ограничены. Привет, Дрезден.

– Ты немножко напрягаешься, нагоняя жуткую атмосферу, – сказал я. – Может, тебе лучше было бы надеть черный цилиндр и еще чтобы играл орган.

Он спокойно засмеялся. Это звучало не зло, а только в высшей степени уверенно.

– Есть какие-то сложности со встречей, как я понимаю?

Кинкейд поглядел на меня и кивнул.

– Местная исполнительная власть желает, чтобы присутствовал их представитель, – сказал я.

Никодимус наклонил голову.

– В самом деле? Кто?

– Это имеет значение? – спросил Кинкейд тоном человека, которому надоедают. – Архив разрешает это, если у тебя нет возражений.

Никодимус наконец повернулся к нам полностью. Я не мог видеть выражение его лица, только силуэт на фоне резервуара. Его тень, тем временем, продолжала кружить по комнате позади акулы.

– Два условия, – сказал он.

– Слушаю, – сказал Кинкейд.

– Первое, то, что этот представитель должен быть разоружен, и что Архив даст гарантию его нейтралитета при отсутствии факторов, которые находятся в противоречии с правоохранительной деятельностью.

Кинкейд поглядел на меня. Мёрфи, конечно, это не понравится, но она сделает это. По крайней мере потому, что она не хотела бы отступить в моем присутствии, или, возможно в присутствии Кинкейда.

Но я должен был задаться вопросом, чем Никодимусу мешает вооруженный полицейский? Оружие не могло его обеспокоить. Даже немного. Зачем же это условие?

Я кивнул Кинкейду.

– Превосходно, – сказал Никодимус. – Второе… – Он пошел вперед, каждый шаг его четко звучал на мраморном полу, пока мы не увидели его совсем близко. Он был человеком среднего роста и телосложения, он был красив и силен, его глаза были темные и умные. Намеки серебра украшали его безупречные волосы, в общем, он выглядел вполне прилично для человека двух тысяч лет. Он носил черную шелковую рубашку, темные брюки, и нечто, что могло бы быть принято за серый западный галстук на шее. Но это был не галстук. Это была старая, старая веревка, такая же старая, как и монета на ней. – Во-вторых, – сказал он, – я хочу пять минут наедине с Дрезденом.

– Не проблема, Ник, – сказал я, – но это – приблизительно на пять минут дольше, чем я хочу потратить с тобой.

– Точно, – ответил он с улыбкой. Это был вид улыбки, которую можно увидеть в сельских клубах и в залах заседаний и у крокодилов. – Просто мне никак не выдается возможность цивилизованно побеседовать с тобой. А сейчас есть такой шанс. – Он показал на здание вокруг нас. – Без разрушений, если ты думаешь, что ты сможешь воздержаться.

Я нахмурился.

– Мистер Архлеоне, – сказал Кинкейд, – Вы предлагаете мирное обязательство? Если так, Архив поддержит вас в этом.

– Ничего такого я не предлагаю, – сказал Никодимус, не отводя взгляд от меня. – Дрезден посчитал бы это за ничего не стоящую монету, а его мнение – единственное, что действительно имеет значение в этой специфической ситуации. – Он протянул ко мне руки. – Разговор, Дрезден. Пять минут. Я уверяю тебя, если бы я желал причинить тебе вред, даже репутация Адского Пса – он сделал паузу, чтобы поглядеть на Кинкейда с откровенным презрением во взгляде – не заставила бы меня заколебаться даже на мгновение. Я уже убил бы тебя.

Кинкейд холодно улыбнулся Никодимусу, и в воздухе сгустилось потенциальное насилие.

Я поднял руку и сказал спокойно:

– Полегче там, Дикий Билл. Я поговорю с ним. А потом мы начнем наше заседание. Все хорошо и цивилизованно.

Кинкейд поглядел на меня и выгнул косматую, темно-золотую бровь.

– Ты уверен?

Я пожал плечом.

– Хорошо, – сказал он. – Через пять минут я вернусь. – Он сделал паузу, а затем добавил, – Если любой из вас начнет насилие за пределами правил формального поединка, он нарушит Соглашение. Кроме того, тем самым он оскорбит репутацию и целостность Архива – тогда я приму меры для возмещения.

Зимний холод в его синих глазах был главным образом для Никодимуса, но и я получил часть его также. Кинкейд имел в виду именно то, что говорил, и я видел его в действии прежде. Он был одним из самых страшных людей, которых я знал; даже более того, потому что он вел дела с безжалостной практичностью, вне связи с личным эго или гордостью. Кинкейд не заботился бы, как он будет выглядеть в моих глазах, убивая меня, если бы именно это он намеревался сделать. Он мог бы всадить пулю мне в голову, или подложить бомбу в мой автомобиль и читать о моей смерти в Интернете следующим утром. Невзирая ни на что работа сделана.

Такое отношение не поможет вам, когда дело доходит до обнаружения роскошных или драматических способов покончить с вашими врагами, но чего не хватает в эстетике, то возмещается в экономике. Марконе, вокруг которого заварилась вся эта каша, тоже применял этот метод, и это далеко его завело. Пересекаться с такими людьми очень опасно.

Никодимус издал тихий чарующий смех. Не похоже было, что Кинкейд произвел на него впечатление. Возможно, это и хорошо. Слишком большая гордость может убить человека.

С другой стороны, судя по тому, что я знал о нем, возможно, именно Никодимус был более жесток.

– Беги вперед, Адский пес, – сказал Никодимус. – Честь твоей любовницы не пострадает. – Он нарисовал X на своей груди. – Пересеки мое сердце.

Видимо, это была цитата. Глаза Кинкейда вспыхнули чем-то горячим и разъяренным прежде, чем снова стали ледяными. Он кивнул мне, точно так же, как Никодимусу, и ушел.

Я совершенно уверен, что на самом деле комната не стала более темной и более страшной и более угрожающей, когда я остался в ней с самым опасным человеком, с каким я когда-либо сталкивался.

Но также совершенно уверенно чувствовал, что стала.

Никодимус обернул ко мне улыбку зубастого хищника, а его тень начала скользить вокруг стен зала . Кружить вокруг меня. Как акула.

– Итак, Гарри, – сказал он, подходя ближе, – о чем мы будем говорить?

Глава 29

– Это ты хотел побеседовать, – сказал я. – И не называй меня Гарри. Так меня называют друзья.

Он поднял ладонь.

– А кто сказал, что я не могу быть твоим другом?

– Это я сказал, Ник. И еще скажу, – заявил я, – Ты не можешь быть моим другом.

– Если я должен называть тебя Дрезден, было бы только справедливо, если б ты называл меня Архлеоне.

– Архлеоне [59]

[Закрыть]? – спросил я. – Как тот, «кто ищет, кого он может пожрать»? Несколько претенциозно, не так ли?

В течение половины секунды его улыбка превратилась в нечто почти подлинное.

– Для безбожного язычника ты слишком хорошо знаком со священным писанием. Ты знаешь, что я могу убить тебя, не так ли?

– Ну, это не так просто, – сказал я. – И кто знает? Мне могло бы повезти.

В самом деле, просто повезти.

Никодимус сделал подтверждающий жест.

– Но удача ненадежна.

– Да, – сказал я.

– И все-таки ты выказываешь такую беззаботность?

– Привычка, – сказал я. – Это не специально для тебя и все такое, правда.

– О, я выбрал правильную монету для тебя. – Он начал медленно двигаться вокруг меня, примерно так, как рассматривают автомобиль в магазине. – Есть слухи, что некий Страж бросал Адский огонь в своих противников. Как тебе это нравится?

– Ну, мне как-то больше нравится «Сосновая свежесть» или, например, «Новая машина», а вот «Тухлое яйцо» лучше не надо.

Никодимус закончил свой кругооборот вокруг меня и выгнул бровь.

– Ты не взял монету.

– Я мог бы, но она находится в моей свинье-копилке, – сказал я, – а я не могу сломать поросенка. Он такой симпатичный.

– Тень Ласкиэли, должно быть, уменьшилась, – сказал Никодимус, качая головой. – У нее были годы, чтобы разговаривать с тобой, и тем не менее ты отказываешься от наших подарков.

– У него маленький хвостик завитком и большие, грустные карие глаза, – сказал я, как будто он ничего не говорил.

Одна из его пяток стукнула по полу с ненужной силой, и он остановился. Он вдохнул и выдохнул через нос, один раз и другой.

– Определенно, эта монета для тебя. – Он заложил руки за спину. – Дрезден, у тебя искаженное понятие, кто мы такие. В первый раз, когда мы встретились, мы действовали в противоположных интересах, а потом, вероятно, все знания о нас ты получил от Карпентера и его соратников. У Церкви всегда была превосходная пропаганда.

– Ну, знаешь ли, убийства, пытки и разрушения, которые совершали твои люди и ты сам, тоже довольно громко доносили информацию.

Никодимус закатил глаза.

– Дрезден, пожалуйста. Ты тоже иногда проделывал все эти вещи. Бедный Кассиус рассказал мне все о том, что ты сделал с ним в гостиничном номере ^[60]

[Закрыть].

– Черт возьми, – сказал я, усмехаясь. – Ты ждешь, что я покраснею, или что?

Он уставился на меня в течение секунды, и эмоции исчезали с его лица, как росинки, исчезают под восходом солнца пустыни. То, что осталось, было немногим больше, чем опустошение.

– Гарри Дрезден, – сказал он, так тихо, что я еле мог разобрать. – Я восхищаюсь тем, как ты присваиваешь себе большие полномочия, чем должен иметь. В самом деле. Но tempus fugit ^[61]

[Закрыть]. Для всех нас.

Я моргнул.

Для всех нас? Что, черт возьми, он подразумевал под этим?

– Разве ты не видишь признаки вокруг себя? – спросил Никодимус. – Существа, действующие против своей природы? Создания, ведущие себя так, как они не должны? Отбрасывая старые соглашения и обычаи?

Я сузил глаза на нем.

– Ты говоришь о Черном Совете.

Он слегка наклонил свою голову в сторону. Потом уголок его рта дернулся, и он чуть-чуть кивнул.

– Они действуют в тени, манипулируя марионетками. Некоторые из них могут быть и в вашем Совете, да. Такое же хорошее название как любое другое.

– Прекрати играть в невинность, – рявкнул я на него. – Я видел последствия нападения Черного Совета на Арктис Тор. Я знаю, как пахнет Адский огонь. Один из ваших был там.

Никодимус.

Заморгал.

Потом он бросился вперед. Настолько быстро, что к тому времени, когда я понял, что он движется, моя спина уже уперлась в стену, которая была в двадцати футах позади меня. Он не пытался причинить мне боль. Если бы он хотел, мой затылок уже был бы сломан. Он только прижал меня к стене, держа одной рукой за горло, рукой более напряженной и более твердой, чем стальные тиски.

– Что? – потребовал он, его голос снизился до шепота. Его глаза были широко раскрыты. Оба набора их. Второй набор, пылающий светло-зеленым, открылся выше его бровей. Эндуриэль, предположил я.

– Aх-х-х, – сказал я. – Глах-х-хк.

Его рука задрожала, а затем он медленно опустил веки, и они почти закрыли глаза. Мгновение спустя он медленно, очень медленно расслабил свою руку, давая мне дышать снова. Мое горло горело, но появился воздух, и я хрипел в течение пары секунд, в то время, как он отстранился от меня.

Я уставился на него, прикидывая, как бы двинуть его об одну из тех коринфских колонн в качестве возражения против его действий. Но потом решил, что пусть он идет к черту.

Губы Никодимуса задвигались, но совершенно другой голос исходил из них – нечто музыкальное, лирическое, и гермафродитное. – По крайней мере, у него есть некоторый инстинкт выживания.

Никодимус дернул головой, как бы отгоняя москита, и сказал: – Дрезден, говори.

– Я тебе не друг, – сказал я грубым голосом, – но я тебе, черт возьми, и не пес. Разговор закончен. – Я сделал несколько шагов в сторону так, чтобы можно было двигаться, держа его в поле зрения, и пошел.

– Дрезден, – сказал Никодимус. – Подожди.

Я продолжал идти.

Я уже почти вышел, и тут он заговорил извиняющимся тоном.

– Пожалуйста.

Я притормозил, но не обернулся.

– Я … реагировал неуместно. Особенно для этого места встречи. Прошу прощения.

– Ха, – сказал я, и посмотрел через плечо. – Теперь мне жаль, что я не привел Майкла. Он бы упал в обморок.

– Ваш друг и его собратья – инструменты организации с ее собственным планом работы, и они были такими всегда, – сказал Никодимус. – Но проблема не здесь.

– Нет, – сказал я. – Проблема – Марконе.

Никодимус махнул рукой.

– Марконе – текущий вопрос. В игре есть долгосрочные проблемы.

Я повернулся к нему лицом и вздохнул.

– Я думаю, что ты, по всей вероятности, полон дерьма. Но хорошо, я укушу. Какие долгосрочные проблемы?

– Те, которые сопровождают действия твоего Черного Совета, – сказал Никодимус. – Ты в самом деле уверен, что видел свидетельства использования Адского огня на участке нападения на Арктис Тор?

– Да. – Больше я ничего не стал добавлять. Кто сказал, что я не могу быть дипломатом?

Пальцы Никодимуса приняли форму когтей, а затем расслабились снова. Он наморщил губы.

– Интересно. Тогда единственный вопрос – загрязнение среди постоянных членов нашего Ордена или … – Его голос затих и он глядел на меня, подняв бровь.

Я проследил логику владельца монеты.

– Кто-то из Церкви, – прошептал я, ощущая боль в животе.

– Исторически говоря, мы получаем назад этим способом приблизительно половину монет, – отметил Никодимус. – Что ты сказал бы, если б я сообщил тебе, что у нас с тобой могло бы быть очень много общих интересов в будущем?

– Я не мог бы много сказать, – сказал я. – Я был бы слишком занят, смеясь тебе в лицо.

Никодимус покачал головой.

– Близорукий. Ты не можешь позволить себе это. Походи со мной в течение недели и увидим, будешь ли ты чувствовать то же самое.

– Даже если принять, что я настолько глуп, чтобы пойти куда-нибудь с тобой хотя бы на час, я видел, как ты рассматривал Кассиуса. Я совершенно не рвусь прицепить мою табличку с фамилией на дверь его офиса.

– Он не приспособился ко времени, – ответил Никодимус, пожимая плечами. – Я не принес бы никакой пользы, нянчась с ним. Мы живем в опасном мире, Дрезден. Каждый приспосабливается и процветает, или умирает. Жить за счет щедрости других – это паразитизм. Я слишком уважал Кассиуса, чтобы позволить ему настолько пасть.

– Черт возьми, ты разговорчив, – сказал я. – И ты был прав. Это – очень забавно. Это почти походит на …

Ужасная мысль поразила меня.

Никодимус мог быть кем угодно, но никак не дураком. Он знал, что я не собирался наниматься в его команду. Особенно учитывая, как мы пообщались в нашу последнюю встречу. Он знал, что все, что он может сказать, не поколеблет меня. Я, возможно, удивил его информацией об Арктис Тор, но и это, возможно, было игрой. В целом, разногласия были настолько высоки, что эта беседа абсолютно ничего не могла достичь, и Никодимус не мог не знать этого.

Итак, зачем же тогда все это? Спросил я у себя.

Получается, что цель беседы не имеет никакого отношения к содержанию беседы, ответил я.

Он не должен был говорить со мной о чем-нибудь или убеждать меня в чем-нибудь.

Он хотел говорить со мной и держать меня здесь.

Откуда следовало, что что-то еще собиралось случиться где-то в другом месте.

Колеса внутри колес ^[62]

[Закрыть].

Мой Бог, это была метафора.

Эта беседа была метафорой для переговоров в целом. Никодимус не для того приехал, чтобы говорить с нами о нарушениях Соглашения. Он организовал переговоры, но его побуждения не имели никакого отношения к тому, чтобы приспособить таланты Марконе для обслуживания Падшего ангела.

Он был здесь для большой игры.

Я рывком направил посох на Никодимуса и с криком “Forzare!” ударил своей властью. Невидимая сила сбила его с ног и швырнула на одну из огромных коринфских колонн, как пушечное ядро. Та развалилась на куски с оглушительным треском, и куча камней посыпалась вниз.

Я не стал слоняться поблизости, чтобы посмотреть, чем все кончится. Это без сомнения его не убьет. Я только надеялся, что это слегка замедлит его, и даст мне время добраться до других.

– Кинкейд! – кричал я на бегу. Мой голос несся через пустые залы вслед за осыпающимся щебнем. – Кинкейд!

Я знал, что у меня есть какие-то секунды до того, как здесь разверзнется Ад.

– Кинкейд, убирай ребенка отсюда! – кричал я. – Они прибыли за Ивой!

Глава 30

Соображать пришлось на бегу.

Учитывая тяжелый снег снаружи, первая линия отступления, какую сможет использовать Архив, это Небывальщина. Мир духов соприкасается с миром смертных во всех местах и всегда. Когда понимаешь, что полностью чуждые области Небывальщины могут соприкоснуться с близкими пунктами в реальном мире, это производит фантастическое впечатление. Пересечения с Небывальщиной опасны, если не знаешь точно, куда идешь. Я вообще пользуюсь таким способом очень редко. Но если тебя действительно прижали к стенке, то при наличии большего, чем у меня, опыта в переходах, можно перейти туда, и тогда есть шанс добраться до относительно благоприятного места.

Я полагал, что Архив достаточно разумна, и может чувствовать удобные пути, и что она выбрала это место для переговоров именно по этой причине. Динарианцы тоже могли это сообразить, а они ведь не хотели, чтобы Архив избежала их засады и потом вернулась снаряженная на медведя. Они должны были подготовить контрмеры не хуже тех, что они для Марконе.

Нет, не так, понял я. Именно те самые меры, которые они использовали для Марконе. Огромное колдовство, которое было использовано для того, чтобы вскрыть обороноспособность секретной комнаты лорда преступного мира, было для динарианцев не просто способом обеспечить приманку в этой интриге. Это был эксперимент, можно ли отключить волшебную энергию от большой области, перекрыть вместе с тем доступ в Небывальщину и заключить в тюрьму нечто большое.

Это был медвежий капкан специально для Ивы. Они собирались использовать эту чудовищную пентаграмму снова.

Только на сей раз я буду находиться внутри, когда это случится.

К счастью, Шедд более приземленный и более устойчивый, чем старый жилой дом Марконе, – хотя это не означает, что куски, достаточно большие, чтобы убить людей, не будут падать, когда луч прорвется через стены. И хотя здесь, в основном, каменная кладка, все-таки есть опасность пожара.

Пожар. В аквариуме. Ощутите иронию.

Но что более важно, как только эта пентаграмма активизируется (а она уже сейчас активизировалась; я мог чувствовать ее, слабое движение власти, которая скользила по краю моего чутья, как огромная голодная змея, проходящая мимо в темноте), она в магическом смысле изолирует здание от остальной части мира. Это значит, что я не смогу использовать никакую власть, чтобы защититься, так же как я был бы не в состоянии дышать с головой, погруженной под воду.

Обычно, когда вы творите заклинание, вы берете энергию из окружающей среды. Она втекает отовсюду, из энергии жизни на целой планете. При этом не создается "отверстие" в области энергии, которую мы называем магией. Все это сливается вместе и немедленно выравнивается, уровень магии одинаков во всем мире. Но круг изменит это. Относительно маленькая область внутри Шедда содержит довольно много энергии. Вообще, это должно бы быть довольно богатое место, ведь в здании накопилось много энергии, здесь принимали кучу посетителей, производящих много эмоций, особенно много энергии испускали дети. Но даже в этом случае это была запечатанная коробка, и, учитывая количество людей, знающих, как пользоваться магией, местного запаса надолго не хватит.

Попробуйте вообразить схватку на ножах в воздухонепроницаемой телефонной будке, много тяжелого дыхания и усилий, но долго это не продлится.

Так или иначе, долго это не продлится.

В этом и был их план, конечно. Без магии я был просто обычным парнем с пистолетом, тогда как Никодимус все еще был почти неукротимым двигателем разрушения.

Мои шаги чуть замедлились.

При таких обстоятельствах, надо быть немного сумасшедшим, чтобы ввязываться в это. То есть, я, в общем, выбираю состязание в клетке с кучей демонов, и для того, чтобы выиграть, надо действовать очень быстро, или ничего вообще не получится. Не настолько внушителен мой уровень, чтобы противостоять динарианцам, даже если бы мои способности ничто не ограничивало.

Я сделал некоторые прикидки в уме. Если символ, который они применяют здесь, приблизительно того же размера, что и вокруг дома Марконе, то центр пентаграммы охватит только сам Океанарий непосредственно. Если Мёрфи и другие остались там, у входа, вероятно, они будут в безопасности. Более того, если они остались, где были, у них не будет никакой возможности войти в Океанарий.

Это означало, что здесь будем только я и Ива, и возможно Кинкейд, – против Никодимуса, Тессы, и любого динарианца, которого они могли привлечь. Это было неравное положение. В самом деле, очень неравное положение. Смехотворно неравное положение, вот что я вам скажу. Если бы измерить их в астрономических единицах, получилось бы то, что называется нехорошая ставка.

Так стоит ли туда входить.

Но если я не войду, то Ива и Кинкейд останутся одни против всех. Конечно, в смертельном бизнесе Кинкейд был одним из самых смертельных, он держался на верху рейтинга в течение многих столетий – но здесь он будет один. Да, конечно, у Ивы есть обширные знания, но как только она будет отключена и израсходует доступную магию, единственное, что она сможет сделать со всеми этими знаниями, – это подсчитать уменьшение шансов на спасение.

Все это время каждый волос на моем теле пытался встать дыбом, и я знал, что это пробуждалась пентаграмма. Еще несколько мгновений, и она войдет в полную силу.

Я думаю, в конце концов все сводилось к единственному вопросу: способен ли я уйти, зная, что маленький ребенок остается в опасности.

Я уже встал на эту дорогу: не войти было бы еще хуже.

Я подбежал к Океанатию и увидел, что воздух в зале у входа дрожит, как горячий воздух над костром.

Думай головой, Гарри. Я начал набирать силу. Если у меня не будет возможности набрать силу там, когда пентаграмма отрежет нас от мира, значит, нужно принести ее с собой.

Обычно я собираю силу только, когда готов тут же ее использовать, направляя энергию в заклинание. На сей раз я набрал ее, никуда не освобождая, и она чувствовалась, как давление позади глаз. Моя температура тела подскочила по крайней мере на четыре или пять градусов, и мои мышцы и кости кричали от внезапной боли, в то время как в поле зрения мерцали красные и черные пятна. При каждом моем движении потрескивало статическое электричество, ярко-зеленое и мучительно острое. Моя голова трещала, как с худшего новогоднего похмелья, какое я когда-либо имел, а легкие чувствовали, что воздух превратился в кислоту. Я сконцентрировался на том, чтобы прочно держаться на ногах и двигаться. Один шаг за один раз.

Я проскочил через вход в Океанарий, ощутив вибрацию, когда пробегал прямо через завесу, и почти налетел на в демоническую фигуру, присевшую на полу. Я остановился, и мы удивленно уставились на друг друга.

Динарианец был в основном гуманоидного вида, изможденная фигура, почти скелет, обтянутый серой кожей. Костяные шпоры выступали из каждого его сустава, немного изогнутые и злобно резкие. Сальные, длинные волосы свешивались с его узловатого черепа на тощие плечи, и две пары глаз, одна очень человеческого коричневого цвета и одна пылающего демонического зеленого, были широко раскрыты и пристальны.

Он присел среди вещей, приготовленных для колдовства, таких, как свеча, меловой круг на полу, чаша, сделанная из черепа и заполненная водой, и на плече у него была тяжелая холщевая сумка. Когда я влетел туда, он одной рукой копался в сумке, как будто что-то доставая из нее.

К счастью для меня, мой ум был в движении. А его был запутан в колдовстве, которое он творил, и ему требовалось время, чтобы среагировать на мое появление

Ну, и я пнул его в лицо.

Он опрокинулся, и кусок сломанного зуба вылетел на пол. Я не знал, что он конкретно делает, но не хотел, чтобы он закончил это. Я сломал его круг, и пересек его своим телом, развязывая рябь случайных и распространяемых энергий, у которых больше не будет шанса соединиться во что-то более последовательное. Я зашвырнул его чашу-череп в один из огромных соседних резервуаров, и, подняв посох и указав одним концом его на ошеломленного динарианца, прорычал: “Forzare!”