Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

Ольга Горячкина

ЛИКИ ЛЮБВИ

У любви разные лики.

Любить можно не только мужчину, женщину, ребенка...

Можно любить цветок, запах скошенной травы, каплю росы, на которой играет луч солнца, первую весеннюю зелень...

Надо только не упустить мгновенье.

До сих пор помню и люблю грустного клоуна-философа с его откровениями о смысле жизни, бесшумный полет спугнутой совы, ежика, смешно перелезающего через сухую ветку, мужество тоненькой березки, распрямившейся после бури, тихое биение родничка у кромки реки, ослепительные блики солнца сквозь густую листву и такие разные, трогательные улыбки детей в ответ на мою улыбку...

Любовь разлита вокруг нас во всем мире. Нужно только поймать мгновение.

Поймать и сохранить в своем сердце.

СИЛА ДОВЕРИЯ

Земля еще не остыла. Низкое солнце еще согревает неярким мягким теплом. Время от времени раздаются упругие стуки о землю. Это дуб сбрасывает отяжелевшие желуди. Я лежу на разломанной скамье лицом к небу.

Вот надо мной повисла стрекозка. Она то присядет, то взлетит, то присядет, то взлетит, словно примеривается, куда приземлиться, и наконец улетает. Но теперь надо мной кружат уже двое. Садятся на руку. То раскроют крылышки, то сложат. Они, как и я, ловят последние лучи осени, словно предчувствуя краткость этих мгновений. Нагревшись, улетают. И скоро возвращаются уже со стаей подружек. И этот удивительный хоровод, покружив надо мной, усаживается на грудь, прямо напротив сердца.

И, тронутая их безграничным доверием, я тихо и блаженно замираю.

ВСЕ ДЕЛО – В ПРЯЖКАХ

Дочка трактирщика приглянулась ему сразу. Ладненькая, крепенькая, как орешек. Ноги, руки сильные, привычные к работе. Глаз не прячет – смотрит спокойно и прямо в глаза. И эта простота, ясность и достоинство особенно привлекали его.

Отец стал замечать, что зачастил к ним в таверну этот высоченный. Да и как не заметить; то новая кофтенка, то юбчонка у дочки, а тут и в новых башмаках щеголять стала.

Он-то сам не против – дело молодое. Да больно странный этот парень с верфи. Ни на кого не похож. Денег не жалеет, не то что эти немцы-крохоборы. Да и свои-то не больно щедры – то дай по дружбе, то в долг. А этот платит исправно. Говорит – плотник. Да что-то не верится. Ножка маленькая, да и пряжки на туфлях... не простые.

Ну вот и состоялся у них с дочкой семейный разговор об парне-то этом. И выложил ей отец слухи. Разузнал у друга своего цирюльника, что знаком с егерем барона. Да что там говорить: что откушал барон, с кем говорил, у кого засиделся – все известно. А судачат, будто пожаловал к ним на верфи инкогнито не кто-нибудь, а сам царь русский! И сама посуди, какие пряжки на туфлях, как у барона! Шутка ли!

Ну тут уж и девку разобрало. Скажи, да скажи, кто ты, а соврешь – принимать не стану. Вранья не терплю! Мурыжила, мурыжила она его, так и пришлось признаться. Так, мол, и так – правду говорят, царь я русский. Улыбнулась она ему, и снова мир и лад у них. Вот так инкогнито его и раскрыли. А всему виной – пряжки.

ВСТРЕЧА

Уже в аэропорту за час до отлета мы услыхали о землетрясении в Армении. Группа заволновалась. И хотя ереванское турбюро гарантировало соблюдение всех пунктов контракта, лететь отказалась. Наша гид села на связь с другими городами, ища замены. Время останавливается. Начинаю вспоминать поездку туда более двадцати лет назад. Тогда храм в Гарни был еще в развалинах. Все перед глазами, как вчера. Нашей радости нет предела, мы в Гехарте. Мы шалеем от непостижимой красоты храма на горе, высеченного прямо в горе. Здесь небо так близко! И хочется остаться здесь навсегда, ну хотя бы еще на день. Пока рисуем – возле крутятся собаки и дети. Дети сопровождают нас повсюду. Мы угощаем их столичными сладостями. Они исчезают и приносят нам мясо, лаваш, пиво. Потом до нас долетают звуки флейты, потом пение... Языка мы не знаем и потому душа открывается напрямую. В душе неизмеримая тоска, в песне – многовековой трагизм невозвратимости потери, многократно усиленный горным эхом.

Тут мне приходится вернуться к настоящему, потому что объявляют наш рейс. Группа выбрала Среднюю Азию. Я к ней совсем не готова, но других десяти дней у меня не будет, так что будь что будет.

Мы на окраине Бухары. Высохшая земля. Ни деревца, ни кустика. Жара удушающая. Стоим возле мечети Чор-Минор. Прослушала перевод названия. Но звучит поэтично. Здесь и грусть и чары. Но мне не до грусти и не до чар. Голова лопается от прямого попадания солнечных лучей в мозг. Почти ничего не вижу. А если замечаю, то как во сне. Ждем местного экскурсовода. Молодая, бойкая девица с острыми глазами и гортанным голосом отпирает дверь. Откуда у них такие голоса в жару? Из галереи попадаем во внутренний двор. Ничего не слушаю. Единственное желание – спрятаться в тень. Прислоняюсь к стене. Группа проплывает мимо меня в одну из башен-минаретов. Краем уха слышу, будто сверху открывается прекрасная панорама. Вижу, как один за другим экскурсанты исчезают в проеме двери. Пойти, что ли? Может, там прохладнее? Наверное, я сильно отстала, потому что, когда поднимаюсь, ни голосов, ни шагов не слышу. Ползу вверх. В голове бьет колокол, на ногах – пудовые гири. Господи, как все это вынести? Впереди небольшая площадка, на которой можно хоть дух перевести.

Навстречу мне спускается монах в длинной рясе с капюшоном. Лицо закрыто, и я вижу только линию подбородка. Разве мечеть действующая? И наряд какой-то, – проносится в голове. Он тоже останавливается. Ну что? Вопрос его звучит так естественно, будто мы тысячу лет знакомы. Что, – отвечаю я – наверное, не доползу. Сил нет! И вообще не переношу винтовых лестниц! Зачем тогда лесть? Зачем! Говорят, с галереи – потрясающий вид, Правда, я с трудом переношу высоту, но ощущение высоты меня завораживает! Помню, однажды я попала в Большой на балкон. Это у самого потолка. Люстра огромная, тихо-тихо качается, вот-вот упадет! Люди в партере, как маленькие нарядные куколки, а вся хореография – как на ладони.

Но самое потрясающее ощущение высоты во сне, когда летаешь. Особенно отпечатался в памяти один незабываемый полет! Изумрудная зелень поляны, два огромных раскидистых дуба все дальше и дальше уходят отвесно вниз, и музыка, заполняющая все пространство, и торжествующая радость с привкусом легкого холодка под ложечкой... Господи, что же это я болтаю, как дура, первому встречному! Ну, да ладно. Сейчас я уже не летаю. Чернота какая-то, либо такое количество людей и разговоров, что просыпаюсь, как избитая. Настроение скверное, нервы на пределе. Я замолчала.

Хочешь, я покажу тебе окно, – говорит мой незнакомец. Но я же иду на галерею! Это позже. А тут рядом. Мы снова попадаем на узкую площадку. Небольшая ниша. Чуть наклонив головы, входим в сумрачное полукруглое помещение. Глухие стены.

Но где же окно? Подойди сюда. Я становлюсь рядом. Он протягивает руку. Слышен скрип открывающегося ставня. Впереди окно. Теперь смотри. Я заглядываю туда. Сначала ничего не вижу, кроме сверкающего солнечного света. Он касается, проникает, он заполняет меня. Вместе с его теплом до меня доносится легкое дуновение ветерка. И когда глаза привыкают к радуге света, я вижу цветущий луг. Никакие самые прекрасные садовые растения не сравнятся с запахом полевых цветов и трав. И эти каскады тончайших ароматов вместе со свежестью утра вливаются в меня. Теперь я начинаю различать нежные звуки трав и цветов. Будто невидимый оркестр настраивает свои тончайшие инструменты к великой симфонии Света и Гармонии. Как же я раньше этого не слышала? Деревья ласково протягивают ветви. Хорошо, хорошо, – шепчут листы! Сюда, сюда, лети с нами, – зовут птицы, – радуйся, радуйся!

Ты хотела летать? Лети, – слышу я голос моего спутника. Но как? Как ты хочешь! Главное – сделать первый шаг! Неужели так просто... Первый шаг. Но это так трудно! Я вдыхаю что есть сил воздух, протягиваю руки и... шагаю вперед.

Сильный удар о каменную кладку заставляет меня вздрогнуть. Я стою на галерее. Передо мной, внизу лежит город. Пыльный серо-желтый цвет. Палящее солнце обесцвечивает вокруг все. Причудливые изгибы улиц походят скорее на сухие ветки деревьев, и даже зелень внутренних двориков напоминает засыхающие листья. Дышать нечем. Мимо меня в темпе пробегает гид со словами – спускаемся вниз. Через пятнадцать минут автобус мчит нас по пыльной дороге в Самарканд.

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Все мы где-то в сокровенных тайниках души хотим и ждем чуда. А ведь часто в жизни мы сталкиваемся с настоящими чудесами, совсем не замечая их. Но иногда случайная встреча, вскользь брошенные слова, мелодия, музыкальная фраза, даже один-единственный звук способны вызвать в нашей душе какой-то неожиданный поворот, новое видение уже давно знакомого.

В Липецке прошел конкурс пианистов им. Игумнова. Конкурсная комиссия присудила выступающим две вторые премии. И вот включается запись. Иоганн Себастьян Бах – прелюдия ми минор. Странно медленное звучание. Мы не привыкли к такому темпу у Баха. И к тому же замедление грозит развалить все произведение. Но здесь замедленный темп и необычайная глубина звука сразу заставляют вчувствоваться и увидеть другого Баха. Баха, глубоко и грустно размышляющего о жизни, о мире; Баха, созерцающего иные миры и смотрящего откуда-то с высот на грешную и страдающую землю.

С первых же тактов глаза мои невольно наполняются слезами, и слезы текут и текут. Это играет мальчик, которому всего четырнадцать лет! Играет как музыкант и человек, проживший долгую и сложную жизнь, способный понять зрелого, уже немолодого мужчину, обремененного житейскими невзгодами, неурядицей, суетой, но душой принадлежащего высшему миру. «Ты вечности заложник у времени в плену» – точнее, чем Пастернак, не скажешь.

Какими чувствами, каким умом надо обладать, каким мастерством надо владеть, как надо уметь забыть себя, чтобы открыть такие глубины в другом музыканте и в мире его музыки, казалось бы, всем давно известной! Разве это не чудо?

Мы все ждем и хотим чуда, но чудо являет себя только тогда, когда сердце человека раскрыто этому непрерывному потоку вечнотекущей жизни и человек может принять ее как самое великое чудо.

ЛАБИРИНТ

Корабль подплывал к берегам Крита. Приближенные Миноса встречали нас на берегу. Они помогли причалить и выйти на легкий пирс.

Вырубленная в отвесных скалах дорога от моря круто подымалась вверх. Солнце стояло в зените. Иногда из-за поворота появлялись крыши Миносского дворца, походившего издали скорее на неприступную крепость на вершине скалы.

Пройдя крутой подъем, мы вышли на пологий участок. Здесь, по обеим сторонам дороги толпился народ. Меня громко приветствовали, махая оливами и бросая ветви к ногам. Любопытные мальчишки пытались пробежать подольше рядом, но скоро отставали.

Сколько недоверчивых, испытующих, сочувственных и восторженных взглядов! Миновав последнее поселение, мы приблизились к воротам дворца.

Основанием ему служило подножие горы. Наружные стены были выложены из хорошо пригнанных блоков. Стража в знак почтения склонила головы и оружие, пропуская нас внутрь. Сначала мы поднимались по террасам, разбитым по склонам, обсаженным миртами и кипарисами и украшенным изящными храмами, статуями богов, критских героев и предков. Наконец мы достигли последней площадки. Здесь располагались дворцовые постройки. Они утопали в зелени платанов и тополей, благоухании роз, любуясь своими отражениями в светлых водах бассейнов.

После омовений в термалиях тело, пропитанное душистыми маслами и благовониями, приобретало привычную легкость и эластичность. Мне подали свежие, расшитые тонкой золотой нитью одежды. Две темнокожие девушки одели мои ноги в мягкие сандалии. Теперь я направлялся в царский зал. Снаружи, на ступеньках меня встречали приближенные низших чинов. Женщины усыпали мой путь лепестками роз, раздавались приветствия, хвалебные кличи, пожелания.

Я вступил в главный зал. За колоннами по бокам прохода расположилась вся критская знать. Сверкали одежды, драгоценности, глаза! Расстояние между мною и Миносом быстро сокращалось. Он поднялся с приветственным жестом навстречу. Я знаком благодарил и благословлял его землю. Наши взгляды сошлись. Еще в пути я пытался представить себе этого прославившегося неумолимой жестокостью и непредсказуемым коварством человека – и не мог. Передо мной стоял уже немолодой, но достаточно крепкого сложения, слегка полнеющий невысокий мужчина с подвижным лицом и насмешливо-испытующим прищуренным взглядом каре-зеленых глаз, ничем не примечательный, разве только пронизывающий взглядом. Жестом он усадил меня и всех в зале. Началась церемония приветствия.

Я с детства знаю все ритуалы наизусть, но некоторые навевают на меня скуку и тоску. И тогда я обращаюсь в прошлое. Я молод, но мне есть что вспоминать. Моя мать растила меня в доме деда. Отец больше был в отъездах, чем дома в Афинах, занимаясь крупными торговыми делами на побережье Аттики, Македонии и Фракии. Детей в семье было восемь, я самый маленький. Мать держала нас строго.

Самым позорным проступком считалось безделье, и дети, по мере сил, участвовали во всех работах взрослых – посадке, уходе и сборе олив и винограда, обмолоте зерна, в хозяйственных постройках. Трудились с восхода до заката. Поблажек не знали. Но зато какие незабываемые дни и вечера во время празднеств, посвященных Зевсу, Аполлону и особенно Афине Палладе. Как я мечтал скорее вырасти, чтобы принять участие в соревнованиях с замечательными атлетами Греции!

Мать получила неплохое по тем временам образование и ревностно следила за нашими успехами в науках и гимнастике. И когда я встречал ее особенный, одобрительный взгляд, мне хотелось сделать еще лучше, чтобы заслужить ее похвалу.

«Весь в деда», – говорила она ласково. Дед был замечательным человеком. На Пелопоннесе его чтили как великого мудреца. От хозяйственных дел он, по старости, отошел, дом держала мать, и занимался в основном нашим воспитанием. Маленьким я часто бегал к нему, он сажал меня на колени, и мы скакали на наших воображаемых конях в дальние страны. Я любил его крепкие руки. Толстые синие жилки напоминали мне ветви деревьев на закате. Водя по ним пальцем, я внимательно следил, как они растут. От рук пахло морем и миндалями, а около бороды и усов вился кисловатый запах мятого винограда.

Вдруг громкое обращение ко мне заставляет меня очнуться. Церемония приветствия подходит к завершению. Все встают. Минос делает мне знак к выходу. Нас осыпают цветами, возгласами, хвалами, торжественными песнопениями. Теперь с небольшой группой придворных мы направляемся в храм Муз. Здесь собираются самые близкие, самые доверенные.

Храм окружен легкой колоннадой. Через одну из дверей попадаем на круглую галерею, от которой вниз амфитеатром спускаются пологие ступени с расставленными креслами, обтянутыми шелком, с высокими резными подлокотниками.

Минос представляет мне собравшихся, но уже свободно, совсем по-домашнему. Сначала небольшая беседа об острове, о предках, о семье. Потом девушки садятся в центре с кифарами. Мелодичные песни сменяются плавными танцами. Потом все оборачиваются в одну сторону и просят: «Ариадна, спой, спой, Ариадна!» Она берет в руки кифару. Глядя на нее, никогда не скажешь, что это дочь властителя Крита. Слишком скромна, слишком незаметна, да и многим уступает в привлекательности.

Но вот первые робкие звуки... зарождаются... соединяются... и полились тихие струйки тонких серебряных ручейков. Прихотливо извиваясь между камней, приветствуют они нарождающуюся природу. Вот первые нежные ростки открылись солнцу. Зашелестели деревья, заколосились поля, заблагоухали рощи. Потоки света потянулись золотыми нитями к земле, море раскрыло свои объятия, и все слилось в единый хор Великого Пробуждения. Ничего подобного я не слыхал. Я не мог оторвать взгляд от девушки. Ее нельзя было назвать красивой – это была неземная красота. Я был потрясен. Она пела о великих Богах и Героях, о вечной верности и непобедимой силе Любви. И вместе с неизмеримой благодарностью Судьбе за эту встречу росли и умножались мои силы. Я должен победить! Я стану великим Героем, потому что Она ведет меня, Ариадна, моя Ника!

Мне казалось, что после такого насыщенного дня я не смогу заснуть. Завтра, задолго до рассвета мне надлежит отправиться в Лабиринт и сразиться с Минотавром. Но сон подкрался незаметно. Во сне я плавал на своем корабле в небесных высях. Облака, спешившие мне навстречу, принимали очертания храмов, гротов, святилищ. Я слышал небесную музыку. Сон был добрым предзнаменованием. Я проснулся бодрым и свежим. Солнце еще не вставало. Никого не хотелось тревожить, и я незаметно выскользнул из анфилады комнат к выходу. Заворачивая за угол храма Ники, глаз наткнулся на край хитона. Я быстро обернулся. Возле колонны стояла она, Ариадна!

Когда у входа в Лабиринт я закреплял конец клубка, врученного мне Ариадной, и когда двинулся по его коридорам, я тысячу и тысячу раз возвращался к этому мгновению, которое силой своей памяти превращал в вечность: как стояли мы друг против друга, как протягивала она мне спасительную нить и непобедимую секиру, как смотрела мне вслед. И тысячу и тысячу раз звучал мне ее чудный голос: «Я буду ждать тебя, Тесей!» Тонкая нить была из особо прочного материала, и мне казалось, что она излучает нежную мелодию.

Я спешил. Спешил победить и возвратиться, ведь меня ждала Ариадна! Постепенно мрак сгущался. Двигаться становилось трудней. Не знаю, сколько времени прошло. Оно слилось для меня в непрерывное ожидание. Клубок уменьшался медленно. Тьма обступала со всех сторон, не хватало воздуха. Но со мной была нить Ариадны, нить жизни, нить Любви. Тонкий звон ее возвращал меня к первой встрече. Я иду к тебе, Ариадна!

И вот я держу в руке уже маленький клубочек. Значит, близка встреча с Минотавром. Надо сосредоточиться, собрать силы, не торопиться. Мои глаза, кажется, привыкли к кромешной тьме, это немного успокаивает. Я замедляю шаги, клубочек тает в руках. Главное, как можно тише.

Теперь я держу нить за конец. Передо мной помещение, очертаний которого я не вижу, а скорее улавливаю... Но где же чудовище?

Напрягая зрение, снова обвожу вокруг взглядом. Где-то справа различаю груду мусора. Стою тихо, стараясь дыханием не выдавать своего присутствия. Вдруг куча начинает шевелиться, и я слышу слабые, надтреснутые звуки, похожие на скрип колеса старой телеги: «А, это ты, Тесей, ты пришел? Я давно жду тебя!» Моя рука невольно сжала секиру. «Подожди, не спеши. Убить меня ты всегда успеешь. Ведь у тебя непобедимая секира. Мне недолго осталось жить, но прежде выслушай меня. Ведь перед смертью каждый имеет право на исповедь, не так ли?»

Я молча ждал. И Минотавр после недолгой паузы начал свою повесть.

С начала своего рождения я был обречен на ненависть и одиночество. Моя мать, боясь позора, бросила меня в пещере на съедение диким зверям, но я выжил. Меня выкормили кентавры. Вырос я быстроногим, выносливым, невероятно сильным. Во мне не было зла, но встреча с людьми стала для меня роковой. Это был возраст, когда я готов был любить, но стал ненавидеть, когда мог созидать, но начал с разрушений. Их презрение и издевательства вызывали во мне приступы звериной злобы. Я начал крушить все на своем пути. Разгонял и уводил скот, топтал посевы, засыпал каналы. Я был могуч и разрушителен как смерч. От Иллирии до Лаконии не было равного мне по силе. И так держал я в страхе до тех пор, пока не подрос Геракл. Он настиг меня в Ахайе, связал и с позором препроводил в корабле на Крит своему брату Миносу, который давно хотел меня заполучить. Здесь Минос заключил меня в Лабиринт и стал требовать жертв.

Тираны всегда ищут чудовище, именем которого будут держать всех в страхе и повиновении. Мое имя и его жертвы стали символом его могущества. Я же не тронул ни одного юноши, не коснулся ни одной девушки. Они умирали рядом. Одни от отвращения, другие от тоски, от обреченности, от истощения, от удушья. Тот, кто пытался выбраться, находил смерть в бесчисленных тупиках Лабиринта. Перед моими глазами прошло много людей и судеб. Но всех их ждал один конец. Лишь единственный раз я, грязно, дурно пахнущее чудовище, вызвал сострадание. Но этот ангел скоро покинул меня. Перед смертью Иола, так звали ее, коснулась моего лба и вдруг с пронзительной ясностью я увидел берег моря с закатным солнцем. И свет померк для меня навсегда. Теперь все было безразлично. Хотелось только смерти. Но смерть должен был принести только ты. Я ждал тебя! Теперь можешь меня убить.

И он начал надрывно и долго кашлять, сотрясаясь всем телом.

Меня пронзила острая жалость к этому несчастному. «Послушай, – обратился я к нему, – я обещаю тебе, ты увидишь море. Мы пойдем назад вместе!» Он долго упирался, просил его оставить, если не хочу убивать. Но я был неумолим. Все с детства знали твердость моего слова. Мы двинулись в обратный путь. Временами его бил кашель, он был слаб и, вероятно, неизлечимо болен. Часто приходилось останавливаться. Так шли мы и шли, как двое полуслепых, держась за спасительную ниточку. Трудно сказать, сколько времени прошло, но в коридоре постепенно прибавлялось света и глазам, привыкшим к темноте, приходилось теперь приспосабливаться к свету. Вместе со светом возвращались жизнь и надежды. Еще, еще немного. Скоро конец нашему мучительному путешествию... И вот мы у выхода. Я стою на высоком обрывистом берегу, вдыхая всей своей усталой грудью соленый морской ветер. Оглядываюсь на своего спутника.

В его выцветших глазах стоят слезы. В это время раздается оглушительный грохот, и на наших глазах лабиринт превращается в огромную свалку камней. Он странно улыбается и объясняет, что здание должно было разрушиться вместе с его гибелью. Значит, это он спас меня? Но друг мой слабеет, он просит исполнить последний обет погребения. И вот непобедимая секира выбивает в скале углубление. Душно, пот катится с меня как струи дождя. Я должен успеть к заходу солнца. Теперь все кончено. Наваливаю сверху большой камень. Он напоминает лежащего Минотавра.

Я один. Мертвая тишина. Вокруг меня каменная пустыня и море, окрашенное пунцовым светом. Взгляд останавливается на руках. Я узнаю руки деда, в синих прожилках ветвей деревьев на закате. Это мои руки. Я роняю секиру. Мне слышится голос: «Ты победил, ты великий Герой, Тесей!» Я крепко сжимаю в руке маленький клубочек. Тело становится легким. Навстречу плывут дворцы, святилища, храмы. Паруса трепещут на ветру. Слышатся тонкие звуки песни, словно серебряные ручейки, сливаются в сверкающие реки света. Это Ариадна. Она ждет. И я чувствую, как тихо меня заполняет безграничная нежность.