Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

АМНЕЗИЯ КАК СРЕДСТВО ОТ ОДИНОЧЕСТВА

...В конце восьмидесятых Сабанеев руководил небольшим отрядом из пяти человек.

Лето было на излете – самая лучшая пора в Приморье, настроение отряда боевое – только что с боем взяли в местной лавке несколько литров водки, чтобы отметить три недели беспробудной работы беспробудным же отдыхом.

Итоги подведены, зарплата поделена – и не хилая зарплата. Впереди очень интересное времяпровождение. Поэтому настроение у всех лилось через край, как водка из граненых стаканов. Тогда и прозвучало чье-то предложение:

«А слабо Ивану сказать тост?». Иван хватил уже полстакана, расчувствовался и ему оказалось не слабо. Он и выдал:

 
В Москве или Находке
За праздничным столом
Давайте выпьем водки
Под рыжик и залом.
 

При чем тут были рыжик и залом, Иван не знал – в рифму пришлось. На столе была нормальная по тем временам закуска – кабачковая икра, хлеб, портвейн, чтобы запивать водку. Правда, вместо каспийской селедки (залома) была все-таки тихоокеанская – отряд базировался в одном из приморских поселков.

Так как выпили только по первой, тост был услышан, переварен и произвел сильное впечатление. Справедливости ради стоит отметить, что впечатление это было подогрето.

Все потянулись чокаться, и каждый старался сделать это непременно с Сабанеевым за его, так сказать, теплое приветствие. Потом загалдели, каждый хотел сказать следующий тост, тоже стихотворный, и так как все одновременно стали придумывать рифмы, то наступила заминка, то есть тишина. И в этой тишине опять поступило предложение от бурильщика Александра Пантюхина, чтобы Сабанеев продолжил, раз он такой «вумный». Он так и сказал – «вумный», и ехидно ощерился.

А у Ивана после второго полстакана наступило какое-то элегическое настроение и он вместо тоста срывающимся голосом затянул песню, опять собственного сочинения:

 
Эх, геолог, геолог,
Мой родимый собрат,
Тяжек путь твой и долог
До златых райских врат,
И, пожалуй, апостол
Петр не даст нам ключей,
Расшифрует нас просто
И прогонит взашей...
 

Хоть голос у него и срывался на концах фраз, но он ни разу не сбился. Тема была всем понятна и, потому его дослушали в тишине. А дослушав, все стали рассказывать, размахивая руками, о своих мужских подвигах, поминутно спрашивая: «А помнишь, на Сахалине?», «А помнишь Людку в Курейке», и еще дюжина географических названий и женских имен носились в воздухе. И поднималось от этих названий, да и от выпитого, в огрубелых душах мужиков что-то такое, отчего влажнели глаза и предательски тряслись подбородки. Про Сабанеева уже забыли, словно не он дал тему для ностальгических воспоминаний. Да он и сам забыл, что недавно декламировал, и тупо смотрел на сидевшего напротив Александра Спирина, который пытался опорожнить стакан. Делал он это сосредоточенно, можно сказать, вдумчиво, но неудачно.

Сабанеев очень огорчился, поднялся со своего места и помог Спирину – взял стакан и влил ему в рот водку, а потом стукнул по спине, чтобы тот прокашлялся.

После проделанного Спирин съежился, откинулся на кровать и затих.

«Так, один спекся, теряем товарищей, – заметил Пантыкин. – Пора менять место дислокации». Посыпались другие советы товарищей по буровому снаряду. Воронин предлагал пойти в местный бар, прозванный «Дохлый бройлер» за бессовестную профанацию гриля, Сукин – остаться на месте, а значит – в живых. Очнувшийся Спирин мычал, силясь вспомнить, где они находятся сейчас, и так допек Пантыкина, что тот пригрозил оставить его без горького, напугав до полусмерти. Чтобы прекратить разногласия, Сабанеев предложил выпить за дружбу сразу по стакану. Дальше его голова работала в режиме озарений. Но не творческих. Так, кратковременные вспышки сознания. То есть следующие два дня он жил на автопилоте, если здесь уместна авиационная терминология.

Продолжили на берегу залива, и свежий морской ветер не охладил их разгоряченные водкой головы. Гуляли сначала на одном пляже. Потом Сабанеев с Пантыкиным, полуобнаженные, по довольно холодной воде, перешли через гряду камней сильно выдававшегося в море мыса на другой. Зачем – непонятно. Кажется, увидели там женские фигурки соблазнительных форм. Сабанеев, рискуя сломать шею на осклизлых камнях, при переходе через оконечность мыса горланил:

 
Во мне случилась перемена,
Теперь мне море по колено!
 

Но никаких женщин они там не обнаружили – вероятно, те, увидев приближающихся пьяных мужиков, сбежали от греха подальше. Разочарованные геологи вернулись обратно и собрали расползшихся и прикорнувших на песке товарищей.

Следующая вспышка сознания произошла в какой-то общаге, где они все вместе сидели за столом, заставленным каким-то пойлом и заваленным потухшими окурками, огрызками хлеба, селедки и бог знает еще чем. Положив руки на головы, выли понравившуюся им песню Сабанеева. В комнату заходили какие-то неизвестные парни и девицы, наливали себе, чокались с очумелыми геологами, знакомились, жали руки, говорили: «Все путем», и так же внезапно исчезали.

Но две девицы вызывающе вульгарного вида остались, уселись напротив Сабанеева и, безобразно матерясь, стали спорить, кто из них будет с ним спать. Они уже собирались вцепиться друг дружке в волосы, но Сабанеев встал и вышел, а девицы переключились на Пантыкина, потому что остальные уже спали мордами в селедке.

Следующее прозрение застало Сабанеева в очереди у двери бара «Дохлый бройлер».

И почему-то в ее начале. Такое явление его, да еще в самом лакомом месте, очень не понравилось какому-то активному хмырю и он со скандальным кличем: «Тебя, дешевка, здесь не стояло!», бросился вытеснять его с выгодной позиции. При этом был так напорист, что выдавил спиной Сабанеева толстое стекло входной двери и смылся, испугавшись последствий. Подъехавшие менты не стали долго разбираться, упаковали геолога и продержали несколько часов в КПЗ, но потом выпустили, даже не составив протокол. Что было дальше, всосалось в черную дыру, откуда не вылетает даже свет – в глубины подсознания с сомнительной вероятностью дешифрирования.

Очнулся Иван – почти трезвый, очищенный, побритый – у дверей местного ресторана и опять в первых рядах довольно длинной очереди. «Да что у меня сегодня, светские рауты, что ли? – подумал он, – впрочем, сегодня ли?» Представление о времени он все-таки потерял. Рядом с ним стоял высокий парень в джинсовом костюме, и Иван как-то сразу понял, что они пришли сюда вместе. Он силился вспомнить его имя, обстоятельства знакомства, но тщетно. «Пора бросать пить, а то в другой раз занесет в какой-нибудь Лесото к каннибалам», – заученно подумал он и стал ждать дальнейшего развития событий.

Парень что-то показал швейцару через стеклянную дверь, тот открыл, и они прошли на второй этаж в уютный зал с живой музыкой. Здесь официант, тоже знакомый этого парня, усадил их за свободный столик, и пока они ждали заказ, Иван завел ознакомительный разговор: «Послушай, я, конечно, извиняюсь, но как тебя зовут?»

«Да мы тезки».

«А как...»

Незнакомец перебил его, не дав договорить.

«Да мы вместе в ментовке парились. Меня с тобой загребли. Я и объяснил, что драку не ты затеял, что ты вроде потерпевший. У меня там знакомый, нас и выпустили.

Потом ко мне завалили, ты полдня покемарил, и я пригласил тебя в кабак. Я моряк, завтра в рейс. Так что расслабься, все нормально».

«А у тебя в банке знакомые есть? А то у меня всего трешник», и Сабанеев вытащил из кармана мятую трешку, невесть как завалявшуюся там.

Моряк улыбнулся: «Да ладно, я угощаю». На этом беседа закончилась.

И оставила она в душе Ивана гнетущее впечатление. Сколько событий произошло, а он помнит только милицейский «бобик», более смутно – КПЗ, где пьяный ханыга клянчил у него сигареты. И уж совсем призрачно – как его выпускали. «Пора бросать пить, – опять повторил он про себя, – но перед этим надо опохмелиться...»

А тут и принесли заказ – водку, шампанское, какую-то закуску. Они выпили по сто грамм, моряк подозвал официанта и что-то шепнул ему на ухо. Тот кивнул и через минуту подвел двух молодых женщин, сидевших до этого за соседним столиком и с интересом присматривавшихся к двум Иванам. Одна из них была низенькая брюнетка, склонная к полноте, другая – повыше и стройнее, русоволосая.

«А ноги у нее ничего», – подумал про себя Сабанеев. Так как по сто грамм уже было пропущено, то обычной в таких случаях неловкости, не случилось. Быстро познакомились. Черненькую звали Наташей, а ту, что понравилась Сабанееву, – Таней.

«И имя в струю», – Иван понял, что вечер не потерян.

Он стал внимательно присматриваться к ней. Не очень-то высокая прическа по-современному уложенных волос хорошо дополняла слегка удлиненное узкое лицо с прямым носом и тонкими губами. Восточный, формы миндального ореха разрез глаз, орехового же цвета, придавал им особую выразительность и в тоже время незащищенность, что ли.

Подружка ее, хохотушка Наталья, быстро разделила мужскую половину столика по профессиональной принадлежности – Иван-моряк и Иван-горняк, а потом и вообще опустила имена.

«Хорошо не дурак, – сострил новый знакомый Сабанеева.

«Но я не горняк, а геолог», – вмешался Сабанеев. – Как говорят в Одессе, это две большие разницы».

«Но горняки глубже берут, а нам того и надо», – рискованно отпарировала Наталья.

«А ты еще та штучка, – подумал Иван и ответил: – Что ж, готов переквалифицироваться, чтоб угодить дамам».

Наталья залилась поощрительным смехом, а потом стала что-то оживленно обсуждать с моряком. Татьяна в разговор не вмешивалась, украдкой наблюдая за геологом.

«Так, – подумал тот. – Между парами наметилась дистанция, симпатии определились, что дальше?»

И тут, словно отвечая на его вопрос, грянула музыка. Какой-то лощеный певец манерно затянул с эстрады ресторана популярную песню «Синий туман».

Сабанеев, несколько церемонно, пригласил Татьяну, они вошли в круг танцующих, и оттого, как она доверчиво прижалась к нему, от запаха ее волос, духов, от взгляда, разрешающего все, Иван потерял голову.

Словно угадав его желание, оркестр весь вечер играл танго, все тот же «Синий туман», что-то из «Ласкового мая», «Миража», почти без перерыва, по денежным просьбам разгоряченных посетителей.

Так и провели они весь вечер в танце, в обнимку, мало разговаривая и лишь урывками возвращаясь к столику, чтобы выпить воды, так как в зале становилось очень уж душно. Их соседи по столику ворковали как голубки, не обращая на них внимания, и видно было по всему, что набирать сил перед рейсом, вернее, растрачивать их, новый знакомый Сабанеева будет явно не дома.

Наконец оркестр замолчал, и официанты дали понять, что дорогим гостям пора расходиться. Геолог и моряк попрощались крепким рукопожатьем, Гордеев пожелал два фута под килем, приняв просьбу найти то, что не терял. Подруги расцеловались в щечки и Наталья при этом подмигнула Сабанееву, мол, не теряйся. Выйдя на свежий воздух, пары разошлись в разные стороны.

Ночь была прохладная, небо усеяно звездами, которые далеко впереди словно сливались с линией фонарей, вдоль которых медленно шли Иван и Татьяна. Ивану пришли на ум строчки из блоковской «Незнакомки», и он продекламировал фрагмент:

 
И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
 
 
И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.
 

«Красиво, – сказала Татьяна. – Это чьи?»

«Да так, одного крупного символиста Серебряного века», – небрежно сказал Сабанеев, словно недавно пил с ним на брудершафт. Татьяна внимательно посмотрела на него и ничего не ответила.

«А вот послушай еще», – предложил Иван:

 
Оркестр затих, погасли свечи,
Вдали исчез последний звук,
И ласково струился вечер
На локоны и стебли рук.
 

«А это тоже Серебряный век?», – несколько насмешливо спросила Татьяна.

Иван смутился, покраснел – хорошо ночью не было видно – и промямлил:

«Так, пришло на ум, к случаю – словно о нас написано».

Несколько минут шли молча. Потом спросил: «Не понравились?».

Стихи были его. Он сочинил их, когда они кружили в танце, нараспашку удивившись этому сам.

«По сравнению с Блоком, конечно, так себе, но заморочить голову восторженной дурочке можно». Татьяна произнесла это как бы в задумчивости и на это раз без насмешки. Сабанеев решил, что хватит на сегодня прекрасного, в смысле поэзии, и пора переходить на прозу.

Подошли к последней из пятиэтажек, вытянувшихся в линию, вдоль крутого склона.

«Вот мой дом, – произнесла Татьяна и неожиданно с волнением зашептала: – Ты постой тут минут пять, подожди, я поднимусь, а там видно будет. Хорошо?»

Он не понял, почему она шепчет, но на всякий случай просто молча кивнул, и она исчезла в подъезде. Стало прохладно, и Иван поежился, так как был в одной рубашке.

«Черт те что. Опять смеется, что ли?»

Но нет. Скрипнула балконная дверь на четвертом этаже, и тихий голос позвал его, назвав номер квартиры.

Два раза приглашать не пришлось. Сабанеев не взбежал, а взлетел по ступенькам и, оказавшись в квартире, стал довольно бесцеремонно раздевать Татьяну, жадно тиская ее аппетитное податливое тело. Ночь прошла в режиме необузданной взаимной страсти.

Не было участка тела Татьяны, не обласканного Сабанеевым, изнемогавшим от длительного воздержания. Татьяна, содрогаясь в волнах оргазма, причем множественного, стонала и сбивчиво шептала, что она не такая, если он так думает. Это она делает в отместку мужу, которого застала накануне в постели с какой-то шлюшкой. И пусть он, Иван, не воображает – это не они с моряком сняли их в ресторане, а наоборот. Но эти откровения были потом, а сначала – восхитительные ласки, от которых у Ивана кружилась голова, счастливый и благодарный смех Татьяны, расцарапанная в истоме спина и моменты такого слияния, что, казалось, они невесомы.

«Это, конечно, интересно и поучительно, – думал про себя Сабанеев, принимаясь в пятый раз, – но не принципиально».

Неважно, кто кого снял, если он не мерзнет в одиночку на казенной койке в замызганной общаге, а блаженствует в уютной квартире на роскошной тахте в обнимку с женщиной.

Да еще с какой женщиной.

Но хорошее кончается быстро. Забрезжил рассвет, они распрощались. Были еще встречи, но без очарования первого вечера, а потом все как-то заглохло само собой, как прекращается подобная связь...

ЖАРКИЙ МЕСЯЦ САМОУТВЕРЖДЕНИЯ. РЕТРО

Стоял июнь 1991 г. Он был знойным в этот год, но это не мешало возлияниям, тем более повод был очень важный. Отряд вступил в борьбу за «будущее России», как навеял не прекращающийся уже шестой год «ветер перемен». Будучи в командировке, Сабанеев со своим отрядом прикрепился к местному избирательному участку. С утра, в день голосования, они купили у шинкаря много спирта и в перерыве между стаканами Сабанеев сагитировал всех голосовать за Ельцина.

«Вот чего ты хочешь?» – обратился он к Александру Пантыкину.

«Водки, – озорно сказал тот и добавил: – Без ограничений!»

«Будет. Боря обещал. Так, с тобой разобрались».

Но Пантыкин не унимался: «А закуски?»

«А это что?» – показал Сабанеев на кооперативную колбасу, купленную накануне.

«Дорогая» – вступил в разговор водитель Юрка Воронин. – По два двадцать бы».

«Прицепом пойдет, к водке», – нашелся Сабанеев.

«По рукам!» – ударил его по ладони Пантыкин. Выпили...

«А вы?» – повернулся Иван к Александру Спирину и Юрию Воронину.

Ответил Спирин, который еще не успел дойти до состояния жевания соплей в стакане: «Воли, как у Махно!» Он произнес это с такой интонацией, словно это был вопрос жизни или смерти.

Интересный тип был этот Спирин. Роста небольшого – метр шестьдесят, не более, широколицый, с густой, слегка вьющейся шевелюрой цвета соломы и такого же цвета усами, с загибающимися вниз, как у запорожского казака, концами. Этим сходство с запорожцем и ограничивалось. Работал он помбуром у Пантыкина и был предан ему, как собака.

...Требование воли очень озадачило Сабанеева.

«Надо же, как глубоко копает, жилодер. Даром, что принял на грудь», – подумал он и стал крутить Спирину пуговицу на рубахе:

«Ну, какой Махно, Саня, сейчас же тебе не восемнадцатый. А впрочем, Ельцин обещал свободу на всю катушку».

Вопрос был улажен, но тут в разговор вклинился Воронин. Он стал на чем свет склонять Меченого (подпольная кличка Горбачева). Говорить он старался внятно, как пытаются пройти по прямой в медвытрезвителе при освидетельствовании, но спирт сделал свое дело. Вместо «Меченый» у него выходило «Леченый» и окружающие долго не могли понять, что ему надо. А когда разобрали, то Иван Сабанеев успокоил Воронина, объяснив, что Горбачева в списках нет, а после выборов его, может, вообще ни в каких списках не будет, чем очень обрадовал Воронина. Тот сразу согласился голосовать за Ельцина.

«Теперь краткая инструкция, товарищи электорат, – сказал Иван, блеснув модным словечком. – Голосование у нас тайное и я не смогу подсказать, если у кого-то перемкнет.

Запомните три лозунга: «Ельцин – это водка и колбаса по два двадцать! Ельцин – это свобода воли! Ельцин – это долой Горбачева! Ферштейн?»

С тем и отправились на избирательный участок.

Но Спирин, даже пьяный, оказался себе на уме. Он проголосовал за Махно. Иначе бы не был Спириным. Затем, в знак протеста против забывчивости начальства (мысль о затяжке в присвоении ему квалификации бурильщика грызла нутро), он облевал урну для голосования и заснул в кабинке с чувством выполненного долга. Гражданского! Поднявшийся скандал уладили, сунув председателю литр спирта, а неудавшегося террориста – председатель муссировал версию, что Спирин хотел сорвать выборы дорогого Николая Ивановича Рыжкова, – поволокли домой. Сабанеев подивился политическому предвидению местной власти.

«Надо же. Они уже знают, кого здесь изберут», – думал он. Обратно возвращались шумно, таща чуть не волоком Сашку Спирина, а по приходу кинули его на постель и продолжили застолье. Конфликт на выборах несколько отрезвил, поэтому выпили по полстакана неразведенного спирта и затянули грустную песню:

 
Обменяли тушенку на бражку,
Молоко на дрянной самогон,
Подставляй-ка, дружище, чеплашку,
Хоть разит, словно одеколон.
 
 
Променяли квартиру на стайку,
Жен на жеваных баб-вековух,
А родную надежную пайку,
На случайности местных услуг...
 

Конец песни, спетой хоть нестройно, но громко и без сбоев, утонул в грохоте из соседней комнаты. На пороге ее показался Спирин, стоящий на четырех конечностях. Ни дать ни взять – одинокий волк! Он приподнялся, тяжело дыша, и утвердился в позе Пизанской башни. «А, очухался!» – обрадовался Пантыкин. «Ты нам полтора литра спирта должен», – заговорщицки подмигнул он Сабанееву.

«Му-у-у», – промычал Спирин и попытался выпрямиться. Сабанеев укоризненно покачал головой. Выпитый спирт туманил голову, разливался в груди приятной истомой, и ему тоже захотелось помычать, но он пересилил это внезапно появившееся желание.

«Ну что, Саша, за выходки. Занял кабинку, облевался, создал очередь, как за водкой. Тебя, между прочим, хотели в пикет свести, дело шили, будто ты хотел выборы сорвать. Еле отстояли. Откупную пришлось дать – два литра спирта». Он намеренно увеличил взятку вдвое, чтобы Спирин оценил масштабы утраты. Все это Сабанеев произнес с мягкой интонацией в голосе, даже с сочувствием. «Кстати, за кого ты голосовал?», – спросил он. «3‑з... М‑м‑м... о», – сделал попытку ответить Спирин. «Что – з‑з‑з... м‑м‑м?», – не понял Сабанеев. Спирин набрал в грудь воздуха, сделал паузу и наконец совладал с языком: «За Махно!», не сказал, а как-то выдохнул он.

«Ну вот, испортил бюллетень», – огорченно произнес Сабанеев. «Там же не было такого кандидата. Ну ладно, – он махнул рукой, – Что делать будем, спирт-то кончился?»

«Я осознал, мужики. Бейте, только не по башке», – простонал Спирин и икнул.

Пантыкин предложил вернуться на участок и отобрать. Воронин все это время сидел и молчал с загадочной улыбкой идиота. Чтобы не усугублять положение, Сабанеев послал его к шинкарю.

Так Иван Сабанеев сделал поворот к рынку, который должен был принести много свободы, водки и самоутверждения.

ТОЛЕРАНТНОСТЬ ПО-РУССКИ

Сержант ДПС Леонид Журавлев скучал на трассе. Время к обеду, а на кармане 50 американских рублей. Это провал.

Вдалеке показался черный джип, нахальный своей новизной и скоростью передвижения. «Километров 150, ну еще 50 баксов. Нет, тут нужен нетрадиционный подход», – подумал сержант Журавлев и поднял жезл. Скрипнули тормоза, из джипа вылез тщедушный чернявый мужик. По виду – сын гор.

«Почему палка махал, началник, договоримся, да?»

«Сержант ДПС Журавлев, – вежливо представился Леонид. – Предъявите документы».

Мужик подал права с вложенной 50‑долларовой купюрой и скабрезно улыбнулся. «Он потертый, а в новеньком джипе, а я бравый, но в потертых жигулях, – зло подумал Журавлев, а вслух сказал: «Ты посмотри на свои колеса», гражданин Куродоев», – глядя в документы чернявого.

Мужик опешил: «Я – Калоев! Хароший калеса, началник, черный, новый, протектор – сказка» – и причмокнул.

«Сам ты черный».

«Обижаешь, началник, я чечено-русский, – гордо расправил тот плечи. – Это, как его, талиратнаст. Я, капитан, жаловаться буду», – шибко обиделся сын гор.

Как афроамериканец, которого на Брайтон-Бич какой-то еврей обозвал негром.

«Так ты еще и чечен. А может, у тебя в багажнике гексаген?»

Вообще-то Калоев вез мешок гексагена, замаскированного под сахар. Надо было попугать конкурента Мусу по секс-бизнесу, переманившего у него выгодную проститутку. Но говорить об этом не стал. Зачем расстраивать началника Журавлева?

«Ты скажи, началник, какой калес, я все исправлю».

«Вот смотри, – показал сержант. – «Это левые?»

«Левый, левый», – повторил Калоев, ничего не понимая.

«А это правые?»

«Правый, правый, очень правый, началник».

«Так как же ты ездишь на разных колесах – левых и правых, гражданин черный чечено-русский?»

«Я все понял началник, щас доеду до станций и все исправлю, все будут левые, да? Или правые».

«Это уж какая карта ляжет», – намекнул сержант и демонстративно стал разглядывать носок своего сапога.

«Хароший карта, началник, мне в карта везет», – зачастил Калоев и вложил в права еще сотню долларов.

«Вот вам ваши документы», – строго сказал Журавлев, ловко выудив сотенную.

«Продолжайте движение и осторожно со скоростью – колеса-то разные. И до первой СТО, гражданин чечено-русский».

Он козырнул и отпустил черный сверкающий Лендкрузер НА ВСЕ ЧЕТЫРЕ СТОРОНЫ. Тот умчался на скорости 190 км в час и с разными колесами – левыми и правыми. Мстить конкуренту Мусе. Но это уже совсем другая история.