Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

ЕДУКАРЬ
Антология короткого рассказа

Михаил Просперо
ГОСПОДЬ ГРЕЧКОСЕЕВ
(Если слушает Едукарь)

 
Еду к еретикам.
Ериком лодка моя скользит, туманно.
Еду к еретикам.
Если их старый бог не спит или не пьян он
То я увижу —
Тонкие нити плетущие мост над болотом
Точно на лыжах
Тоненьким настом промчался невидимый кто-то
 
 
– Эй, Едукарь!
Отчего тебя так называют, пасечник диких пчел?
– Был такой царь.
Он умел видеть землю и звезды на небе счел.
Дочка его
Поиграть полюбила с болотными огоньками
Это легко
Тому, кто плывет не трогая воду руками.
 
 
– Эй, Едукарь!
Отчего не научишь меня плыть на лодке без весел?
– После...
Сперва поживи на суше, как добрая божия тварь.
 
 
Эй, чернокнижник!
А ты, стало быть, уже и не здесь, но когда-то же был?
...тихо вхожу я в листву дикой вишни.
Где же здесь прячется тот, кто со мной сквозь туман говорил?
 

Прятаться он, Едукарь, умеет. Но легко появляется, если с ним заговоришь. Проверено на личном опыте и не единожды. Один случай расскажу. Грибов не было. Вот просто не было, и все. Даже резаных пяточек. Даже обманок-поганок. Я уже перепробовал все хитрости и приманки грибника, которые кто ж вам расскажет. Мне мой дед рассказал. Не у каждого наверняка был такой дед, жилистая коломенская верста, умелец рыбные сны разгадывать и грибные присказки присказывать. Хотя все откуда-то знают и куда ножичек кинуть через плечо, и что пошептать горячо. И все знают свои грибные места, и все умеют их так заговорить, чтоб сам-друг рядом прошел, да ничего не нашел. Видимо, и мне сегодня так не повезло, я просто нюхом чуял, что иду по хоженому, по наговоренному. Время-то было позднее, после работы. Временная работенка нашлась, денежная и не пыльная – цемент из полувагонов вручную. Вид у меня был серьезно серый, дух от меня шел пролетарской, потому еще и пошел в лес, чтоб кому из интеллигентных знакомых на глаза не попасться в таком виде. Плюс усталость, плюс раздражение...

А вот позавчера, после дождичка в четверг, когда я в шесть утра возвращался из ближнего лесочка вдоль дороги в белой рубашечке да с двумя ведрышками свеженьких, чистеньких, росистых красноголовых – вот это был проход перед публикой! Все встречные автомобили на Вынгапуровской трассе оторопело притормаживали, а затем нервно поддавали газу. А мне было очень приятно всеобщее внимание. А что? Имею право. Кто рано встает, тому Господь подает. Дед всегда меня на зорьке выводил, часа в четыре утра, пока комар спит и червь гриб не буровит.

А вот сегодня, сколько я ни пытаюсь сойти с чужой тропы, а все не получается. Иду и как будто кому-то след в след ступаю, и так четко это ощущается. И тогда я разозлился и начал делать все не по уму, все так, как дед еще в лесу не разрешал делать. Достал свой призовой ужин, зеленое яблоко и черный хлеб, да и захрустел едой на весь лес, прямо на ходу. Потом закурил, пошел вообще вперевалочку, прогулочным шагом.

А потом вообще стал на ходу переговариваться с лесовым. В шутку, конечно. Потому что я на самом-то деле не знаю ни заговоров, ни приговоров, да и Едукаря не видал никогда. Но мне про него очень хорошо рассказывал один мальчик, который встретил этого самого Хранителя леса возле Утиного озера. Полагаю, что хоть это и целый отдельный рассказ, но его тоже надо рассказать, иначе сложно будет объяснить сегодняшнюю историю с гречкосеями.

Как мальчику показался Едукарь у озера? Да получилось это довольно давно и вот каким образом: мы с женой повели своих клубных детей за грибами. У нас был свой домашний дворовой клуб на период безработицы. Нам не понравился ельцинский расстрел Белого дома в Москве, да и сам Белый дом... Ну что это за черт знает что – Белый дом в России зачем вообще? Мы не врубились в этот исторический поворот и ушли из журналистики ненадолго, лет на семь, тогда думалось – совсем. Но привычка или потребность отдавать себя людям осталась, и мы собрали во дворе клуб, чтоб отдавать свое время детям. На праздники увели в первый раз из пьяного города человек пять, родители были только «за», потому что все молодые, а тут дедушка с бабушкой обнаружились бесплатные.

Вот и на этот раз много народу собралось, душ более дюжины. Мы оглядели ватагу и поняли, что даже наш пес-пастух может не выпасти столько юных овечек. Среди них были и, как бы это сказать помягче, ну, не абсолютно здоровые. В общем, мы оставили несколько самых нерасторопных возле Утиного озера. Там все вокруг вырублено под линии электропередач, под трубопроводы, только маленький треугольник лесочка и остался. Сделал я им маленький костер, велел гулять от одной линии электропередач до другой, не дальше. А сам побежал на грибную охоту. Но, честно говоря, мне было в лесу неспокойно, я за час насобирал в ведро всего подряд и побежал к озеру. Даже собаку забрал с собой от охраны, ибо мама Владика, например, нас предупредила, что ее сын может и в Детском парке у колеса обозрения потеряться. Со зрением плохо, с координацией, ну и так далее.

Но у нас все обошлось. На просеке у самого озера я увидал именно Владика, он возвращался с полнехоньким ведерком. «Ну и слава Боту, – подумал я, – теперь надо только перебрать его улов, чтоб поганок домой не принес». Иду не спеша за ним, а он все наклоняется да собирает, наклоняется да собирает, хотя шел по тропе топтанной-перетоптанной, где человек до ста с утра прошло. Наконец мы дошли до костра. На подстилке уже лежала гора грибов. Я подошел и глазам своим не поверил: там были даже белые!

Я отругал ребят за то, что они далеко уходили. На то Владик мне обиженно отвечал, что все собрали здесь, у озера, в лес и не ходили. А «если не верите, спросите у вашего лесового. Он вас знает. Я у него попросил, и он нам дал грибов». Никогда не спорю с детишками. Если им хочется, то и я могу увидеть то, что они видят. Если хорошо расскажут, конечно. А если и не вижу, то как я скажу, что не знаю того, кто меня знает? Это просто невежливо, непедагогично. И я спросил:

– А в чем он сегодня одет?

– В серо-зеленом плаще с капюшоном, – ответил Владик, потом обиженно добавил: – Да вон он с Райтом играет, бурундуков перед его носом запускает!

Действительно, мой пес гонялся по лесу за бурундуками, перескакивал через них на бегу, совал нос в нору. Только загонит звереныша, начинает нору разгребать, а полосатая спина уже под другим поваленным деревом виднеется. Или выходов в норе у хитрого зверька много, или и вправду целая стайка бурундуков рада с добрым псом позабавиться?

Грибы я перенес в тень быстренько, а сам пошел собирать остальную группу детей. Пса окликнул, он пошел, конечно же, но все оглядывался. Стало быть, и он видит лесового? Домовых-то кошки и собаки видят хорошо. Я же этим зрением, увы, не владею. Но грибов кучу видел, бурундуков видел множество у озера, вдали от кедрача, на открытом месте, где городские собаки нередко гуляют – короче, где обычно лесная живность не показывается, – вот в этих зримых и ощутимых на ощупь, но тем не менее невероятных вещах я твердо уверен. Вот такова моя степень знакомства с лесовым, хотите верьте, а не хотите – и не читайте дальнейшее. А дальше была песенка про гречкосеев.

Как я уже сказал, сегодня я был совсем один, даже пес был на работе. Поэтому свидетельством о правде происходящего может быть только сама эта песенка о гречкосеях. Она получилась не с бухты-барахты, а уж почти год тому назад я в шутку, в пустую болтовню, от нечего делать, рассказал Едукарю о своем знакомом, ленивом хохле, который никогда не собирал грибы, потому что, по его словам, он их не сеял. И вот сегодня, в свой самый неудачный грибной день, я снова заговорил на эту тему, сказал лесовому: «Но это все у людей в оправдание лени. Потому что не природа плохо дает, а человек не умеет взять...»

И тут меня как толкнуло в плечо, я отклонился от тяжелой ветки, но споткнулся и начал медленно падать на острую корягу. Как в каком-то кино, прямо вижу себя со стороны, замедленно. И спокойно. И лег среди бурелома мягко. И только крепко ушиб ногу, но не разодрал. И сел на бревно, чтоб поправить амуницию. И увидал там, где только что прошел, круглую красную голову подосиновика. Я полез в ведро за ножом, оказалось, что и нож выпал при моем невесомом полете. В общем, если бы я все не проверил сей же час, то дальше в лесу я бы остался без оружия, без точного времени, а также без ключа от дома.

– Хорошо ты подаешь! – сказал я Едукарю. Взял подосиновики – их нашлось три штучки под кусточком, сказал «спасибо» за почин, поднялся и пошел дальше, рассуждая о том, что вот говорим слово «спасибо», даже не раздумывая, что это означает сокращенное «Спаси Бог». И вот по этому поводу мне хотелось бы сообщить господину приятелю лесовому притчу о мужичках-гречкосеях, как себя любят именовать простые поселяне, подчеркивая этим свою посконную простоту. Но при этом их спасительное выражение на практике зачастую опровергается действиями. Честно сказать, я не то чтоб соврал, но, скажем так, сымпровизировал о своем знании некоей притчи. Просто в поддержание ни к чему не обязывающего разговора. И тут же увидал на кочке у тропинки семью белолобых, крепкоголовых подосиновиков-альбиносов.

– Не корысти ради, но токмо волею пославшей мя жены... – пошутил я, срезая первый маленький прохладный грибок, который внутри оказался черным-черен от червя.

– Вот так, значит? Ладно, ладно, расскажу тебе всю сказку, которую даже не знаю, – примирительным тоном сказал я, подымаясь с колен. – Дело было так – мои братки, мужики-простаки, намаявшись опосля работы, вот как я сегодня, в день субботний на колени повалились и от души взмолились:

 
Господь, помоги гречкосеям, яви своей милости плоть.
Мы знаем, сколь щедро ты сеешь, Великий и Мудрый Господь.
А мы хоть усердно и пашем, да нечего детушкам дать.
Яви нам, другим мы не скажем, где можно подарки собрать.
 

Я пошел было дальше, потом все-таки вернулся к белолобым альбиносам: если уж начал срезать, проверь. И даже почти не удивился, когда увидал, что остальные грибочки были чистехонько-белоснежны внутри. Только быстро темнели-розовели после ножа, на срезе. Моя скромная благодарность выразилась в продолжении сказочки:

 
И просьбе Господь умилился, и молвил «Молящему дам»,
И строгий архангел явился, и очи открыл простакам,
И руки омыл им, и ноги, и маслом власы умастил,
И стол возле пыльной дороги под сенью дерев им накрыл.
 

И под каждую строчку мне открывались грибочки в довольно обильном количестве. Я спокойно и методично срезал их и бросал в ведро, даже не проверяя на чистоту. Настолько поверилось мне почему-то в правила изобретенной игры. Тем временем перелесок закончился, я вышел точно на ручей, на мостик из жердей, которым начиналась кладка через болото. То есть я шел все время по правильному пути, точнее – по протоптанному путепроводу грибников и охотников. Двое мужчин шли мне навстречу, попросили огоньку. Мы остановились, закурили.

– Ну, как успехи? Стоит ли вообще сегодня в лес-то заходить? – спросил я.

Ребята развели пустыми руками и ответили джентльменским набором выражений близко к теме заданного вопроса. И тут увидали возле кочки мое почти полное ведро. И, как принято, господа грибари вновь, весьма и весьма многоцветно, выразили свое удивление! По смыслу примерно так: «если ты, мужик, на мусорной опушке успел столько накосить, то тебе целый мешок понадобится, чтоб собрать все, что мы не нашли».

Честно сказать, мешок-то у меня за пазухой был. И я пошел на остров посреди болота, взял ориентир от ЛЭП влево, и кругами, кругами... – пусто. Тогда я пошел домой по прямой через высокую поросль. А уже вечерело. Кто-то опять несильно толкнул меня в левое плечо упругой кедровой веткой. Я повернулся и увидал в траве похожие на лопухи розовые и серые грузди. Их было много. А дальше, на белом ягельнике, четко, как нарисованные, лежали желтые шары моховиков, багровые и оранжевые сыроежки и еще грузди, грузди, грузди! Нет, это, конечно, был не сортовой груздь, скорее свинорой, но разве после толковой засолки кто-то разглядит разницу? В общем, я достал из-за пазухи мешочище и начал косить грибы на сушку в ведро, на сырой посол – в кулек и в мешок – упругие грузди-груздочки. За работой я начисто забыл о времени.

Мешок был полон, когда я сел на пенек, чтоб мал-маленько отсортировать да уплотниться. «Ну и какова ж была благодарность гречкосеев?» – как мне послышалось, насмешливо спросил лесовой. И я начал довольно складно рассказывать о премногой благости и великой лепоте. «Скукота. Не верю!» – сердито проворчал-проскрипел из-за сухостоя Едукарь, насупилось все вокруг, потемнело в тучном небе. И сухой меленькой снежок зашуршал по деревьям. Я поднялся, надел мешок на плечи, взял в руки кулек и ведро, поклонился и сказал лесу «спасибо». Да и пошел к выходу. Но какая-то внутренняя пустота защемила в солнечном сплетении. «А как все-таки, на самом-то деле, отблагодарили гречкосеи?» – не то я подумал, не то лесовой спросил. И ответ сложился сам собою:

 
Спасибо за все, что поспело, за все, что в амбары несем,
Чем ноне напитано тело, что душу согрело теплом.
И буде угодно нас слушать, яви нам еще чудеса.
А то нам хоть сытно, да скушно, ей-богу, коль правде в глаза...
 

Вот вроде бы шел я по тропе, да вышел далеченько от кладки. Попробовал идти по берегу ручья, было топко. Но обабков, грибков нежных, тонконогих, подосиновиков околоболотных, полным-полно было. Какой домой? Надо добрать, снег ведь полчаса назад шел, хоть и август, но север не шутит... И я косил грибочки и весело рассказывал лесовому о том, что благодарность гречкосеев не имела меры. Даже превыше разумных пределов, потому что не только Бога своего они просили, но и еще кой-кого:

 
Архангел ушел на молитву? Инако прокрался ли бес?
Но вышли они на малину, где сладость опутала лес.
И сок гречкосеи давили, ногами топтали вино
И душу свою веселили, и все повторяли одно...
 

Начало темнеть. Я с сожалением оторвался от трудов праведных по сбору лесных подарков и двинулся домой по прямой. Даже перебрался через ручеек наобум, не доходя до кладки. При этом зачерпнул водички в сапоги, также меня здорово отругали из камышей раздраженные голоса уже укладывающихся на ночлег уток, но как-то я все же проскакал с полными ведрами и мешком за плечами по качающимся на воде кочкам и... И снова стали валом попадаться грибы. А уже изрядно стемнело. В общем, когда я в третий раз вышел на тот же мостик посреди пути, я понял, что лесовой не шутит. И я выбросил грибной нож через плечо и пошел напролом на пятно в небе, на далекий отсвет от города, хотя это могло быть и раннее полярное сияние, сполохи обманчивые. Но я шел в полной уверенности. И при этом уже достаточно напряженно и раздраженно рассказывая о том, как повторяли свою благодарность гречкосеи. И вышло на этот раз вот таковое:

 
И все повторяли «по малой» рюмашке одной да второй.
И им уже слов не хватало, чтоб высказать, что за душой,
И стали они куролесить, бахвалиться, громко орать,
Запели скоромные песни, хулящие Господа мать...
 

– «Хо-хо-хо!» – это не Едукарь смеялся, это заухала неподалеку какая-то птица. Понятно. Чего не почудится в темном лесу. Но город вот он, близко. Свечение над деревьями видно. Но откуда опять этот мостик к Утиному озеру? И что это за черная голова на длинной шее качается на пути к мосту? Змея – это знак – туда не ходи. Я остановился, поправил мешки, закурил. Спокойно. Сказочка-то уже кончается. Вот послушай, лесовой, что там было с той братвой:

 
И тотчас Архангел вернулся (а может – и не уходил)
И грозно к мечу потянулся, и Господа только спросил:
Своя ли чума и проказа их в похоти пьяной пожрет?
Иль лучше я быстро и сразу? Огнем и мечом этот род?
 
 
От просьбы Господь отклонился. Промолвил: «Не нужно мечом.
Не то чтобы я примирился. Сам сеял-то, вот дело в чем.
Посев был хорош в огороде. И дождь благодати пригож.
Народ уродился уродлив. Повадлив на пакость и ложь?
Глумлив и собою доволен. Противится честной судьбе?
На то им свободная воля. Все сами присудят себе».
 
 
Архангел отбросил мерило. И в страхе ответствовал так:
«Страшней твоей, Господи, силы – едино – Твоя Доброта!»
 

При последних моих словах змея на кочке покачнулась, прошипела что-то типа «да уш-шош‑ш, што‑ш там, тфоим грешко-сеям, пушш-шай...» – а потом вдруг взмахнула крыльями и взлетела тяжело над Утиным озером. Черт побери! – это был огромный глухарище, он кормился на бруснике, а страху-то сколько!

Интересно – а ведь и правда доброта страшнее силы? Для некоторых. Добро – ты. Ты есть добро. Этим человек сильнее стихий природы. Где нет ни добра, ни зла. Не доросли еще братья меньшие даже до зла. А мы вот потихоньку дорастаем до добра и света. Медленно дорастаем. И показалась из-за туч луна. И метрах в 20 я увидал бетонную дорогу. Но на Утиное озеро бетонка не идет. Значит, я вышел совсем в другом месте. Но куда-то ведь бетонка ведет? И я зашагал по плитам, серебристым в лунном свете. И скоро вышел на железную дорогу. По километровому столбу определил, где город. Запах металла и креозота родной. Я был уже в мире людей. Дома. Вообще-то я в лес хожу отдохнуть от людей. Но дом мой, свет желтый, столь сердцу любезный. Он пахнет бензином и пахнет железом. Но братья мои тоже небесполезны. Для этой земли и для космоса бездны...

Я обернулся, поставил ведра и помахал рукой черному лесу. Никто мне не ответил. На этот раз. Но ведь не в последний же? Получилось, правда, надолго. Потому что дома меня ждало известие о возобновлении журналистской практики. И снова мы пришли сегодня в лес уже хрусткий, уже сентябрьский, только по первому заморозку. Нас было четверо – жена, внук и пес. Мы развели небольшой костер и слушали, как звенит хрустально замерзающий водопадик на ручье, как шелестят падающие примерзшие уже листья.

...лес прокормил нас в трудные дни борьбы с людьми. Он был щедр к нам, пришедшим из мира, который был очень болен жадностью. Но он принял нас. Он верит, что все проходит. Все болезни человеческие лечатся чистотой и разумом природы. Если, конечно, сумеешь попросить, честно выскажешь именно то, что на душе. И сбросишь в огонь шелуху мелких раздражений и недоумений. А взамен сгоревших недоумий и Умение приходит, но не сразу, а погодя. Когда за первым спокойствием придет второе.

 
Столь прекрасно целебен Твой сад.
Столь скромные его редкие травы.
Сколь изящен берез подвенечный наряд
Среди строгой прозрачной дубравы.
 
 
Охрани меня, утренний лес!
Охрани, как едино умеет
Охранить от зимы зерна ранних чудес
Та Рука, что без удержу сеет.
 
 
И да будут движенья легки,
И заботы о завтрашнем хлебе
Совпадут с напряженьем Руки,
Чей посев столь прозрачно целебен.
 

Камелия Санрин
ЧЕРНОКНИЖНИК

Страница повиновения

– Маа-линька ео-лачки холадна зи-мой! Ииз-лису ео-лачку взяли мыда мой! – завыла малышня, хватая друг друга за руки, и побрела вокруг елочки. А я побрел в школьную библиотеку, зажимая правой рукой ухо, а левой «Билет на Транай».

Еще когда директор поздравлял, я заметил, как за его спиной прокрался Мефодий Маркович, – и подумал, что бибилиотека, наверное, открыта.

– Буу! сыра взвесили, встали в харавот! Весила-весила с третим Новый год!

На самом деле «Билет на Транай» – лишь повод. Мне просто надо в библиотеку. Я знаю, что там есть одна книжка, только не знаю какая. Я же не просто читаю – я читаю все предисловия и все, что в самом конце – тоже, – и сноски все читаю. А иногда, когда очень увлечешься, получается читать между строк. Сморгнешь – и нету ничего. А только что вроде было.

Я этот «Билет» прочитал уже на несколько раз. И тут каникулы, а читать нечего. Вот я и взялся опять за «Билет на Транай». Начал читать – и прочитал между строчек про ту книжку. Я про нее уже в разных книгах читал, даже в Энциклопедии. Только потом это все равно не найдешь – того, что между строчек – в оглавлении не бывает.

Тут вдруг я понял, что надо ее найти, эту Книгу. Не ждать, пока она сама в руки попадется, – а идти и искать. И не в районной библиотеке, и не в заводской, и не в городской – там я как раз-таки все давно обшарил. А надо искать в школьной библиотеке, потому что она вечно закрыта, и я даже половины всех книгу нас не знаю!

И вот я обул свои дурацкие валенки, влез в свою дурацкую старую куртку и помчал в школу. Я знаю, что там только малышня на утреннике, но так подумал: а вдруг? И вот он как на блюдечке, наш библиотекарь! Он же историк. Он же старший пионервожатый.

– Мефодий Маркович! Здравствуйте! – закричал я удаляющейся спине. Голова подвинулась ближе к плечам, ноги завертели невидимые педали – библиотекарь удалялся на крейсерской скорости.

Вот в таких ситуациях валенки незаменимы – на школьном линолеуме они не уступают в скорости спортивным конькам. Мефодий Маркович скрипнул ключом, открывая дверь библиотеки, и тут я впулился ему в спину:

– Ой, простите, я нечаянно!

«Ну, конечно, «нечаянно»! «Знают они нас»! «Вечно мы»! «...и только вред один!»...

Мефодий зашел только на минутку – ну так и я только на минутку! Моему растущему организму требуются свежие книжки на каникулы! Я быстренько выберу что-нибудь, или, может, Мефодий посоветует?

Библиотекарь, не глядя, схватил со своего стола книжку в черной обложке и сунул мне в руку. И тут же вырвал обратно:

– Извини, эта для взрослых... Сейчас я тебе найду... где же она была? – Он открыл ящик своего стола, порылся в ящике и протянул мне книжку в черной обложке: – Вот!

И тут же выхватил ее у меня из рук:

– Что-то я не в своей тарелке. Посмотри пока на полках.

Я посмотрел на полках, набрал стопку приключений и фантастики и в самом дальнем углу, на самой нижней полке стеллажа заметил черную книгу. Я сунул ее под свитер и нарисовался перед библиотекарем – записать свою стопку.

Вот так вот. «Ничего хорошего», – скажет папа. Мама разорется и потащит меня за шкирку назад. Это если они узнают. А они не узнают. Библиотека будет заперта все каникулы, а к тому времени я прочитаю все книжки на три раза – и верну их назад, вместе с черненькой. Ох, скорей бы добраться до тихого местечка!

Ну да, я украл эту книжку. Но я же не насовсем. К тому же у нее корешок оторвался, а я его подклею. И грязная она какая-то, как будто углем выпачкана.

Книжка оказалась про книги. Про то, как они пылятся на полках и спят, пока их не откроешь. «Гибернация» это называется. Про то, как книги радуются, когда их читают, как становятся живыми... про страницу неповиновения. Про то, как написать эту страницу и как ее вклеить в книжку. И про то, почему в наше время стало очень мало живых книг.

И тут мама отправила меня в постель и вытащила из-под подушки приготовленный фонарик. Мама выразительно подняла брови, громко вздохнула и пошла ябедничать папе. Пришел папа, сгреб в охапку все книжки с моего стола:

– Утром получишь. Спокойной ночи!

Какая «спокойная ночь»! Мне не терпелось написать эту страницу и проверить, как она работает. Я придумывал, как живые учебники будут открываться во время контрольной, как весь раздел НФ промарширует по улице к моему дому... нет, не надо – промокнут и расклеятся. Пусть книжки соберутся на самой дальней полочке библиотеки и сами прыгают мне в руки, чтоб мне не искать! Вот это будет жизнь! Тут я подумал, что сначала же мне надо вклеить в эти книжки мою страницу и только потом они будут меня слушаться... ладно, придумаем что-нибудь.

Утром я первым делом схватил черную книгу и стал читать дальше. И я узнал про страницу повиновения, которую гораздо проще написать. Я тут же ее написал, переписал, еще переписал – и вклеил во все книжки по такой странице. С каждой законченной книгой я вставал посреди комнаты и читал вслух мою страницу. И книжки приподнимались со своих мест и медленно кружили вокруг меня. Когда все книги получили страницу повиновения, я принялся за страницу неповиновения.

Если для страницы повиновения достаточно капельки крови на бутылочку чернил, то страница неповиновения пишется одной лишь кровью. Это больно.

Это очень больно, и почерк становится корявый и буквы сливаются, а в глазах начинает рябить и капает клякса и приходится начинать все с самого начала. Я промаялся все каникулы и даже не выходил на улицу гулять. Только красные буквы мельтешили в глазах все время: «Первочтение безошибочно, второчтение углубляет, многочтение стирает, убивает, запечатывает...»

Папа с мамой вытащили меня на елку в новогоднюю нось, но я упал, посадив себе огромный синяк на лоб. Синяк спас меня от от дальнейших прогулок.

Без страницы неповиновения я бы сам не смог вспомнить, что было в книге до того, как я в нее вклеил страницу повиновения. Вот в чем суть.

В первый день третьей четверти я вернул книги в библиотеку, вместе с черненькой. В ней добавилось две страницы – в начале и в конце. Крахмально белые листки бумаги слегка пожелтели и буквы подравнялись под типографский шрифт, не отличишь от остальных. В школьной сумке у меня лежала пачка страниц повиновения, клей и ножницы.

Первым уроком была математика, и к доске, как всегда, вызвали Сырбачеву. Она тосковала, вдавливая мел в доску, выводила черточки и загогулинки и незаметно вытирала глаза, будто соринка попала. Вот зачем учителя так делают? Вика Сырбачева поет так, что заслушаешься, и рисует лучше всех – и вот ее вызывают на всех уроках к доске, чтобы доказать, какая она дура:

– Садись уж, горе луковое! Два!

Я прошептал первую строчку из страницы неповиновения (я же ее наизусть помню!) – и журнал шмякнулся с учительского стола на пол. Я тут же подскочил подать. Журнал сам раскрылся на нужной странице. Я протянул его учительнице. Та поправила очки и побежала карандашиком по строчкам:

– Лэ, Мэ, Нэ, О, Пэ, Рэ, Сэ... Сырбачева, – карандаш с хрустом сломался. Учительница поднесла журнал поближе, поводила носом в разные стороны, вытянула руки, откинув голову, прищурилась... – Ай-яй-яй! Пять, пять, пять, пять-пять – и тут, на тебе! – двойка! Неси дневник!

Учительница вляпала размашистую каляку в дневник, Сырбачева поплелась на свое место. Когда она поравнялась со мной, я подергал за дневник – тот выскользнул у девочки из рук. Я положил раскрытый дневник на ее парту. Огромная нарядная пятерка, первая в четверти – прямо открытка! Что и требовалось доказать. Сырбачева села и до конца урока пялилась на эту пятерку, покачиваясь тихонько вперед-назад.

Мелкий вертлявый Олег Подчебучин, сидевший позади нее, тут же скопировал обалделость Викиного лица, вцепился пальцами в свои локти и стал раскачиваться вперед-назад. Ему было с чего обалдеть – с этого момента он остался единственным двоечником в классе.

Книжка со страницей повиновения гораздо интересней обычных книжек. На переменке я вклеил в алгебру еще одну страничку и показал Сырбачевой новую тему. Она взахлеб прочитала про квадратные уравнения, забрала у меня алгебру и зачиталась.

Меня распирало от всемогущества. Я заглянул в медпункт, взял брошюрку про грипп, тут же на подоконнике вклеил в нее страницу повиновения и помчался в учительскую. Из дверей учительской выходила завучиха, я чуть не вписался в нее:

– Валентина Дементьевна! А правда, что у нас теперь уроки по тридцать минут? – я протянул ей брошюрку про грипп. Название брошюры изменилось, теперь это было «Постановление об изменениях школьного распорядка». Завуч глянула в первую страницу, развернулась и захлопнула за собой дверь учительской. Прозвенел звонок.

Я запрыгал по лестнице наверх.

– Инкосин! Ты почему не на уроке? – Мефодий Маркович разговаривал с каким-то дядькой, увидел меня, замахал руками: – Знакомься, это писатель Минор Ласточкин, он пришел к вам на урок литературы. У вас ведь литература сейчас? Проводи писателя.

– У нас литература следующим, а сейчас физика!

– Ну, все равно.

Я скатился обратно вниз по ступенькам, запнулся и чуть не растянулся у ног писателя. Зашипел «Первочтение безошибочно, второчтение углубляет...» – у меня, похоже, за каникулы никаких своих ругательств не осталось. Мефодий Маркович замер, одна нога на весу, обернулся и смотрел нам вслед, пока мы шли с писателем по коридору. Мы повернули, я заложил руки за спину, а из портфеля у писателя выползла книжка и прыгнула мне в руки:

– Вот здесь, – я кивнул на дверь кабинета литературы и побежал к себе на физику.

И вот я открыл эту книжку, устроил поудобнее на коленях под партой и начал читать. И ничего не понял. Я перечитал первый абзац. Прочитал десять страниц, пятнадцать... вытащил потихоньку страницу повиновения из своих запасов, вклеил – и начал читать опять с самого начала. Стало гораздо интересней:

«Предисловие. Эту книжку написал очень глупый человек. Поэтому смысла в ней не ищите. Здесь нет сюжета, нет персонажей, здесь просто собраны вместе все умные слова и фразы, которые удалось выучить писателю М. Ласточкину за свою нелегкую жизнь. Учась в школе, он подлизывался к учителям ради хороших оценок. Закончив школу, он отсидел пять лет в университете, как в тюрьме, научился притворяться умным и начал писать книги, которые тоже притворяются умными, а на самом деле пустые, как барабан».

Следующим уроком была литература.

– А сейчас, дети, перед вами выступит наш гость, заслуженный писатель, член союзов и лауреат – Минор Ласточкин!

Все захлопали.

Писатель прокашлялся и стал читать нам отрывки из своей книги. Читал он не думая, даже не слушая самого себя. Потому что, если бы он себя услышал – он бы перестал читать. Слова-то ведь были совсем понятные:

– Я знаю, что простыми словами говорят только те, кто не умеет притворяться умным. Когда такие люди меня о чем-то спрашивают – я отвечаю им самыми длинными и запутанными словами, какие только помню. Поэтому меня боятся. А если боятся – значит, уважают. Я самый уважаемый член в нашем Союзе писателей!

Учительница смотрела на него в ужасе. Не выдержала и истерично захлопала:

– Ой, как мы вам очень благодарны! Каждый ребенок теперь обязательно захочет прочитать вашу книжку! Правильно, дети?!

– Дааа! – с энтузиазмом подхватил наш восьмой «А».

Власть над книгами, власть книг

После школы я времени не терял, бегом по библиотекам и вечером шмякнул на письменный стол авоську с книгами. Сверху я аккуратненько положил стопку журналов «Смена», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Знание – сила», «Уральский следопыт» и «ИЛ». Мама сразу исчезла со своей любимой «Иностранной литературой», а папа похмыкал, перебирая книги, с видимой неохотой взялся за журналы, но подшивка «Уральского следопыта» его добила. Папа буркнул что-то невнятное про уроки, схватил «Уральский следопыт» и твердой походкой направился к двери в зал. Зашелестели страницы, заурчали довольные родители, обмениваясь цитатами. Я остался наедине с моими книжками.