Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 28 страниц)

Я развернулся лицом к библиотеке и увидел библиотекаря. Всклокоченные волосы, очки в медной оправе, засаленное черное платье... сутана. Он пристально посмотрел на меня и, поймав мой взгляд, протянул мне руку. Не то улыбка, не то просто желание ободрить – что-то в его лице придало мне уверенности и я протянул руку в ответ. И очнулся.

И замер с протянутой рукой.

На полу лежал огромный старинный фолиант в темном кожаном переплете.

– Ой! Что случилось? – Сырбачева подняла со своих коленок и положила на стол Черную книгу. Точь-в-точь такую же, как та, что я недавно у нее отобрал.

– Аааа! Он исчез! исчез! Аааа! где он? – откуда-то из угла кубарем выкатился Олежка и заприседал, заоглядывался вокруг стола: – Ну где он?

Он подобрал с полу упавший фолиант, осмотрел со всех сторон, запустил на стол, схватил из вазочки печенье, засунул в рот и снова заорал:

– Где он?! Что это?!

Во все стороны полетели крошки.

Вика недоуменно смотрела на него, шевеля губами. Я прислушался – она повторяла выкрики Подчебучина.

Я дернул ее за книгу. Черная книжка, казалось, приросла к Викиным рукам.

– Я сегодня взяла в библиотеке. Я тебе говорила.

– Ты что-то прочитала, от чего он исчез. Что?

Вика уставилась в книгу:

– Вот это: «Чернокнижие уб...»

– А... не надо! – я зажал ей рот ладонью. – Ты же не хочешь, чтобы я тоже исчез?

Вика вытаращилась на какую-то точку в стене:

– Ты что, думаешь, это я?! Ты думаешь, это из-за меня?! – она медленно повернулась ко мне: – Это все из-за меня.

Голос у Вики осел.

– Эх, Сырбачева... хоть ты и отличница, а дура дурой. При чем тут ты? Ну прочитала что-то вслух, ну совпало это с чем-то, но ты же понятия не имела, что так получится! Короче, я разберусь, не боись.

Сказал так, как будто сам в это поверил. Только почему-то мне казалось, что уже ничто не будет легко и просто. Я поднял с пола книгу и выпал в осадок. То есть просто потерял все мысли, слова, всякое соображение – и даже время. Я не заметил, как мои друзья ушли. Я осторожно трогал книгу, будто боясь обжечься. Я буквально по миллиметру изучал обложку – кожа, без намека на буквы – ни автора, ни названия – как будто обложка у планшета. И пожелтевшая первая страница без намека на слова. И огромные буквы на третьей странице:

* * *

В замке повернулся ключ. Я положил книгу на столик и огляделся. Мои друзья убрали осколки вазы и вернули мебель на место.

– Пушкина читаешь? А руки мыл? – папа исчез в ванной, пожурчал, поскрипел, постучал, крякнул и снова возник в гостиной. В нашей семье много шума означает недовольство. Я закрыл книгу и увидел сходство с нашей вечерней книгой.

– Папа... это не Пушкин.

Он приложил ладонь к моему лбу, открыл книгу и начал листать.

– Боже мой... какая древность... откуда?!

– Я нашел черную книгу.

Я начал рассказывать. И отец все понимал. Взрослые часто понимают больше, чем нам кажется. Когда я закончил свой рассказ, он положил узкую ладонь на книгу – по цвету почти не отличишь от переплета – и сказал книге:

– Вот мы и встретились. Здравствуй, Зенодот!

–...Мефодий Маркович? – уточнил я.

– У великого чернокнижника бывает много имен.

– А Пушкин?

– А Пушкин слишком торопился – ему надо было вытаскивать прадеда, держать время. Но он сам, русский мальчик Саша Пушкин, оказался слишком большим узелком на ткани мироздания... слишком много энергии, слишком много мысли, слишком много страсти.

– А я?

– А от тебя я не ожидал. Мне бы и в голову не пришло, что Зенодот может жить на соседней улице. Ты об него обжегся – и сам загорелся.

– А ты??!

– А я когда-то очень мечтал быть русским мальчиком и жить в Москве, как Пушкин. – Сверкнули в улыбке зубы: – Такая у нас семья, мой мальчик, – всего добиваемся. Надо только знать, чего хочешь.

У меня было ощущение, будто я падаю с Луны – валюсь в трубу стремительно и не за что зацепиться, – а внизу на Земле мягкая соломка подстелена.

Когда-то мой папка катал меня из комнаты в комнату, умел ржать и игогокать как никакой другой папка в мире. Он читал мне сказки голосами Прекрасных Василис и Бессмертных Кащеев – и радовался, когда я начал читать сам. Он собирался на лыжную базу или на дачу и спрашивал меня, что я буду читать. Он тыкал вилкой в пустую тарелку и читал вслух сказки Шефнера. И мы с мамой ухахатывались над сказками и подкладывали папе котлету. Но я вырос, а папка не изменился. Он даже не заметил, как стал черным. Даже не вспомнил, что был белым. Он остался в детстве – так я думал.

И вот со мной рядом оказался мудрый друг, который все видит, все замечает – и улыбается мне все той же улыбкой из моего детства, лукавой и понимающей.

Я вздохнул:

– Сколько раз нужно прочитать Книгу, чтоб Мефодий ожил?

Павел Алексеев-Точка

НОВЫЕ ПРАВИЛА

Санкт-Петербург. День близился к ночи. Мужчина вынул ключи с брелоком от домофона, подходя к парадной. Из темноты ему навстречу шагнули трое в строгих костюмах, и один очень вежливо спросил:

– Не подскажете, как пройти в библиотеку?

– Чо? – не понял прохожий.

Резкий удар справа. И темнота.

На следующий день на отделении травматологии потерпевший узнал от других пострадавших, что в городе уже нельзя говорить «чо?» и лучше досконально знать, как пройти в библиотеку, и неплохо показать на карте, если потребуется, кратчайший маршрут, иначе можно получить и в челюсть.

– Кто они? – побледнел наш герой.

– Учителя русского языка, – вздохнули все.

– Культурная столица должна быть культурной! И баста! – возглашал очкастый предводитель педагогов, немного красуясь перед телекамерами.

Тревога охватила город. Ведь первый встречный на пустынной улице мог задать вам негромко вопрос:

– А читали ли вы Достоевского?

И если вы неуверенно кивнете в ответ, то и уточнить мог с многообещающей и сладкой угрозой в голосе:

– А что именно?

И нужно было тогда не ошибиться в названии.

Учите русский язык. Читайте. На всякий случай. Пожалуйста.

НАДЕЖДА

Я сидел в камере уже очень давно.

Сквозь решетку пробивался узкий луч солнечного света. В нем медленно перемещались пылинки, слегка вальсируя под неслышимую вселенскую музыку.

Я протянул осторожно руки к лучу. Коснулся. Тепло растекалось. Всматриваясь, как играет свет на моих ладонях, я стал ловить его, переливать с ладони на ладонь. Руки светились, просвечивали. Пальцы перебирали отсветы, купаясь, и вдруг сами собой стали лепить из струящегося сияния небольшую птицу.

Переливчатые, прозрачные перышки, глаза, отражающие все, радужный мягкий свет от тела, из глубинного центра...

Я быстро привязал к ее лапке записку «Помогите!» и выпустил в окно.

Схватившись за проржавевшие прутья старой решетки, неудобно вися, я долго следил, как она улетала, растворяясь в огромном небе. Моя светлая надежда. Моя мечта.

В камере без нее постепенно становилось темно и тускло.

МЕЧТА

Стою на площади Искусств в центре Санкт-Петербурга. Синее-синее небо над гранью дворцов. Пушкин, замерший в бронзе, полный воздушного вдохновения, читает стихи. Легкий ветер шевелит волосы прохожим, листья на деревьях. Мне хорошо.

Рядом останавливается молодой мужчина и достает мобильник из кармана отглаженных брюк. На его экране тут же высвечивается вместо «поиск сети» надпись «поиск храма». Он приближает телефон к глазам так, что я уже не вижу, что там написано дальше. А он, прочитав новое уведомление, куда-то идет. К храму, наверное.

И тут мне захотелось, чтобы были такие же опции у всех. И еще «поиск истины», «правды», «смысла жизни»...

Набрал... и уже знаешь, в какую сторону двигаться.

НАСТОЯЩАЯ ЛИТЕРАТУРА

Он с жадностью читал, хватая книгу за книгой. Глаголы жгли.

Под утро его нашли сидящим на готическом стуле. Спина прямая. Глаза обожженные, белые. Смотрят в пустоту... Он стал слепым.

Настоящая литература... действительно жгла.

ОДЕРЖИМЫЕ СЛОВОМ

Царь Минос был недалеким правителем. Другими словами не объяснить, что он сумел, как говорят, с проклятиями выдворить свою обширную библиотеку в подземелье. В подвал.

Уже часа два как я бродил там, очутившись среди бесчисленных книг. Плутая, теряясь, не зная, что выбрать... Я читал. Перелистывал фолианты. Манускрипты. Мысли взлетали, блуждали, запутывались в чужих размышлениях. Я уже не понимал, где я, кто я, увлекаясь все больше и больше. Глотал взахлеб. И вдруг приметил приличных размеров минотавра. Призрак? Дочитался.

Но тут услышал его рокочущий голос.

– Я тоже так жадно сначала копался, – проговорил он, упираясь массивным лбом в бескрайнюю стену книг, раскачивая ее все сильнее и сильнее. Несколько книг упало, раскрылось. Он отступил.

– Не осилить, – и взревел в бессилии.

– А бежать не пробовали?

– От себя не убежишь.

– А туда? – спросил я с надеждой.

– Сплошная философия, – махнул он рукой. – Царь поймал меня на любви к чтению. Я читал все запоем. Книгу за книгой. Свиток за свитком. Он их подбрасывал, подбрасывал и подбрасывал, увлекая все глубже. И я заблудился в итоге среди них.

– Бежим! Оттуда вроде воздух свежий тянет.

– Отсюда, – указал он на книги, – нам никогда не выбраться. Как мы без них?

«И правда», – подумалось мне.

И теперь мы читаем вместе. Так сказать... духовная пища.

Иногда в подземелье приходят безграмотные. Мы на них не злимся. Бесполезно. Они другая пища. Говорящая глупости.

КНИЖНЫЙ РАЙ

Такого безумного количества книг я не видел никогда. Я замер, пораженный до глубины души... размах представленного ошеломлял.

Открылся ли у меня рот – не знаю. Но Хранитель с довольной усмешкой поглядывал на меня.

– Можно? – спросил я, протягивая неуверенно руку к ближайшей книге.

– Конечно, – кивнул он.

Пальцы коснулись корешка, потянули к себе... Книга открылась... зашуршали страницы... замелькали слова... и исчезли, испаряясь. Пустые листы... Они вспыхнули, засветились... засверкали.

– Я собираю души книг, – молвил Хранитель.

Я оглянулся. Души книг светились на полках.

«Книжный рай», – подумалось мне.

Ирина Маракуева

из серии «Достовѣрныя свидѣтельства о контактахъ с инопланѣтянами на Руси, а тако же и о бытѣ царском...»

ЕЩЕ ПРО ГОРЫНЫЧА

– Да расскажу я! Погодите. Мария! Ты уже Илюшку уложила! Хватит метаться. Садись за стол. Подтвердишь, если не поверят. – Алексей отхлебнул меда из ендовы и начал рассказ.

– Конечно, все это затеял Василий, кто же еще? Тогда уже спало возбуждение от такого легкого, благодаря вашим, друзья мои физики, усилиям, попадания в параллельный мир; уже была построена Станция вокруг Прохода... А он, к радости нашей, оказался в непролазной Гнилой Топи. Гати там, верно, были проложены – но такие гнилые, что никто через Топь ездить не отваживался.

Мы потихоньку собирали материалы и отбивались от комаров, покуда Василий мастерил «Убоище» – свистелку, что отлично отгоняла этих кошмарных кровососов и заодно пугала забредший к нашим границам люд. Кони у них спотыкались и приседали. Противно очень Убоище свистело. Мы ходили с ушными затычками, но кровь сохраняли в целости.

Так Василию мало было. Он аппаратуру в такого кошмарного андроида засунул, что и нам страшно стало. Брови клочками, лобик назад скошен, под гориллу, волосы дыбом по всему телу. В руки ему дал Василий саблю, а ногами Убоище хваталось наподобие обезьян и качалось вниз головой, свистя, выпучивая глазки и клацая зубищами.

Как пошла про то молва, Гнилые Топи посещать перестали. Что же. Нам спокойнее.

А Василий, устав забавляться с Убоищем, затеял творить вторую охранную систему – возле речки Смородинки. Дошли до него слухи, что кто-то видел наши экскаваторы у карьера, и теперь народ опасается Змея Горыныча.

Бедный экскаватор превратился в трехголового змея и громко хлопал крыльями. Летать не сподобился: экскаватор все же. За него Васька полетал. Расписал капсулу и приделал все те же три головы. Выхлоп еще подкрасил, для пущего эффекта.

Вот полетал он, а под шумок потерялась парочка невест в ближних селах. Сбежали, видимо, от нелюбимых – но Змей Горыныч был обвинен в краже девушек... А что Васька? – Только ухмылялся.

Потом все это ему тоже надоело, а работы больше нет. Разве что в народ идти, наблюдателем.

– Раз мир параллельный, пойду себя искать. Ну или предка своего. В Муром пойду, – решил Василий, презрев все теоретические предположения о парадоксе: мир-то не наш. Параллельный. Да и отстал от нас веков на двадцать.

С чего он взял, что здесь может быть его двойник? – Однако нашел. Сидел тот сиднем на печи – ноги не держали, да мычал вместо разговора.

Вот это – параллельный парадокс! Раз мы в этом месте и времени, параллельно присутствует тело. Дурачок. Так подумал Василий и велел нам искать своих двойников.

Да где их искать? Это Василий искони из Мурома, а наши предки нас по миру потаскали... Не стали мы искать. Василий же отправился вразумлять параллельного Илюшку электрошокером. Мол, если есть в нем что, то от шока прорежется.

И как знал? Встал тот Илья на ножки дрожащие и поплелся за Васькой как прикованный. Так до Станции и добрели. Там сел Илюшенька на порог, помычал – и спать улегся. Больше уж не ходил.

– Выродок он, – расстроился Василий. – Ну где в этом мире мужика моих размеров найдешь? Вот у него все в мясо и ушло... Пусть тут, при Марье и при каше спит, а мы, други любезные, подвиги совершать пойдем. Вы у меня безродные – зато я теперь Илья Муромец. Вот родителям подсоблю – дров там, поле вспахать – и молва пойдет. Тут я еще придумал подвиг... А вы при мне будете. Добрыня Никитич да Алеша Попович.

– Почему я – Добрыня? – возмутился Стас.

– А Стасов тут нет пока. Добрыня – имя славное.

– А с чего я – Попович? – удивился я.

– Чтобы вера тебе была. А то как заблеешь своим тенором – какой богатырь? Вот ежели Попович – то рыцарь чести. Это поймут. Вы пока вживайтесь, коней готовьте, а я подвиги организовывать буду, чтобы наглядные...

«Победил» Василий и Убоище, и Змея Горыныча со Змеюками (это приплел), и головы андроидные как свидетельства предъявил. Почему не в крови? – Да Змей-то по ним пальцем огненным чиркал? – Чиркал. Вот кровь прижег, а все равно голов лишился. Таких вот, сухих слегка.

При головах он представил и товарищей боевых, Добрыню с Алешею.

– Ты не Кожемякин потомок будешь? – спрашивал князь.

Какой потомок! Сам, сам Василий когда-то от Орды борозду на трехголовом бульдозере с крыльями проложил. А мне потом бульдозер из моря вытаскивать пришлось... Только это после, когда мы Станцию в их прошлое перенесли. А то, как Василий пожертвовал Убоищем, люд любопытный хлынул Гнилой Топью. Неровен час, до Станции добрался бы!

Но прежде мы втроем повоевали от души! Там ведь не только наши чудища, там и своих было немерено...

Илюшу Марья подлечила, и мы его с собой, на Гею, взяли. Нельзя двум Муромцам на одной Земле. А чтобы параллельный парадокс у нас на Гее не сработал, Василий так и остался там, на Земле, Кожемякой. Женился, кажется, на сиротке.

Жаль. Без него скучно. У нынешнего инженера все андроиды на одно благородное лицо, а сам он по вечерам пьет какао...

ОДНИМ МАХОМ СКАЗОЧКА

1. Как Иван лягуху добыл

Совсем достало бедного царя Гороха окружающее безобразие. Мужики не раз челом били – мол, завелась в округе животина говорящая. Теперь не знаашь, кого стреляашь, кого ловишь, с кого шкуру дрошь...

Сам Горох уже состарился, чтоб с посвистом молодецким на Савраске поскакивать, мечом богатырским помахивать, махнуть раз – так улочка, махнуть другой – так площадь Манежная... Стар Горох. Решил сыновей к делу приспособить. Спервоначалу женить, чтоб не убегли от трудов домашних за тридевять земель за барышнями.

Дал он им по стреле каленой. Куда стрельнут – там и суженая. Вредно молоди выбор иметь – так можно вовек бобылем колупаться.

Ну, старшие в дали не целили – аккурат туда, где уж ждали давние зазнобы. А и не попали – не беда. У зазноб такие точно стрелки припасены.

А вот Иван-дурак как был дурнем, так и остался. Все время с Савраской тратил, на девок и глаз не подымал. И стрельнул Иван по-честному – на дальность. Спортсмен. Близко – стыдно. А далеко – это в болото. Везде оно, болото. Дворец царский да три-пять десятков домов на холмике – вот и вся столица. А под холмиком топь поганая, гати по ней проложены гнилые – от ворога. Пойдет вражина столицу брать без карты – утонет. Без карты откель знать, что третья доска пятой фашины копыта конского не держит?

Вот Иван с гати-то слез, по шейку в болото его утянуло, да он не простак. Стрелка-то недалеко лежала, согнись – и все. Так ведь согнуться ему никак. Тянут его за ноги упыри болотные, сейчас утонет.

Тут зелененька лягушечка пожалела Ивана – все же царевич, хоть и дурак; стрелку ему дала, лапочкой за чупрын ухватила – и выкинула на гать.

– Что же ты, Иван-царевич, за стрелой да насмерть полез? Было бы добро какое!

Дурак на радостях все ей и рассказал. Лягуха-то сразу скумекала.

– Ну, бери меня, Иван, за пазуху, в платочек. Неси во дворец. Суженая я тебе.

Иван-то платочка ни в жисть не видал, застеснялся вроде. Дала ему лягушонка платок, цветками шитый, а он все одно дурак. Заревел белугой, платочек слезами намочил. Кому ж охота на лягве жениться? Однако честно завернул в мокрый тот платочек и понес невесту к батюшке.

2. Как Иван женился

А там уже столы накрывают – не до Ивана. Привел кого привел. Принес? И то хорошо. Поварам забот меньше. Кого носят, те едят помалу.

Только лягуха ехать на свадьбу в платочке отказалась. Я, говорит, в коробчонке приеду. Заслышишь стук да бряк – не пугайся. У меня коробчонка разрегулирована и глушитель прогорел давеча. Жди, скоро буду. Вот тебе шарик волшебный, что надо будет – сюда вот нажми и скажи, я и сделаю.

Иван как был на свадьбу явился, только порты сменил да голову сполоснул в Савраскиной бадейке. Ряска болотная с рубахи сама облетела, как на солнышке высохла.

Братья с невестами нарядные, дурака стесняются, сторонятся. Харя, говорят, твоя навозная. Мало сам дурак, так лягуху в семью тянешь.

А Горох доволен. Надо кровь царскую разбавлять. А то спесиво стало отродье, даже бати стесняются, как он лаптем щи хлебает.

– Ну, невестушки, – говорит Горох. – Мы тут мальчишник соорудим, а вы как есть – на кухню. Хлеб печь. А пока тесто взойдет – вытките мне по ковру. Поглядим, каковы из вас бабы русские выйдут. Моя Лукинишна это могла...

А Иван кнопочку жмет, ревет осетром – жаль ему лягушкиного позора. Вона чего батя учудил.

Перепились они все на мальчишнике. Так под столом невест и ожидали. Тут главное – не перепутать. Добро бы выспались, так царь Горох всю ночь Лукинишну звал, лебедь свою белую. Повара сдуру жареных лебедей понесли, так он их в рыло... Плакал Горох слезами горючими и обозвал сыновей прихвостью.

Наутро выбрались на скамьи – мятые, немытые, в бородах шерсть собачья. Иван краше всех – спортсмен. Он больше воду хлебал да батю утешал.

Невесты братнины пришли: впереди скоморохи скачут, сзади избранницы ковыляют. Краска над паром потекла, ручки красные, наряды мукой запудрены. Хлеба принесли. А кому он нужен?

Ткнул Горох пальцем в первый – тот промялся. Заглянул в ямину, а в ней тесто плещется. На пол поставил, соком от лебедей полил: собакам тоже поесть. Долго собаки смущались – но съели. Негоже от царского подарка отказываться. Даже если потом наружу попросится подарок тот...

Ткнул Горох во второй хлеб – корка проломилась, на палец нанизалась – не вынуть пальца. Вдвоем с Иваном палец вынимали. У Ивана – черный уголь исподний в руках, у Гороха верхняя корка целиком на пальце крутится. Тут Иван-спортсмен корку разломил, батю вызволил. Куда, говорит, хлеб-то?

Горох остатки ногою под стол запихал. Из-под стола собаки куда глаза глядят, от искушения царевым подарком.

Вот невесты с женихами расселись – а тут стук да бряк. Лягуха приехала. Карета у ней агромадная, колесы толстые, черные, ребры по ним торчат. Впереди Савраска без упряжи идет махом. И как такое довез?

Зарычала карета и дымом закашляла. За ней и гости все. Убежали скорее в залу, продышаться. Там только зе́леным вином да собаками, а тут драконом непотребным чуется.

Не видели, как Иван из кареты лягуху доставал. С коробкой слюдяной в лентах. Вошли они об руку: Иван руку калачиком свернул, лягуха в платье алом, шитом звездами небесными, а морда ее лицом сделалась. Братья глазам не верят: таку паву в болоте отловил! Везет дуракам.

А невеста коробку слюдяну царю подает, ленты развязывает. Вот, говорит, тебе хлебец к взварцу грушевому, на закуску.

Горох дивуется: на хлебе грибочки беленьки, ягодки красненьки и буквами – «Поздравляю». Ткнул Горох палец – весь белым замазал, испужался. А лягуха смеется. Ты оближи, говорит. Царь поверил, облизнул – сладенько. Себе хлеб под локоть поставил. Это, говорит, мне. К взварцу грушевому.

Всполошились ины невесты, коврики свекру показывают. Рогожки рогожками. Зато у них есть, а у лягухи – нет. Осмотрел царь их рогожки, в людскую послал, собакам на подстилку.

Тут лягуха поясок с себя сымает. Вот тебе, батя, покрывало. Тряхнула поясом – а он распластался: тонкий, прозрачный, с цветами-птицами, с бахромой шелковой. Аккурат на постелю царю.

Горох уж на молодую не налюбуется. Словно Лукинишна, говорит, такая ж искусница.

Лягва на том не успокоилась. Плясать пошла. А перед тем крылья лебединые, пересушенные из-за вчерашнего, вместо рта в рукава спустила, шарик волшебный у Ивана взяла и ну нажимать! Музыка дивная полилась, а она на цыпочки, да ножку навроде лебедя. Рукою махнула – косточки полетели, об пол брякнули – и встали лебедятками. Лебедятки ну чесать, ножками да ручками, там-та, там-та, там-тарарум-па...

Горох подпрыгивает, да не заметил, что лягуха уж за столом грибочки соленые уминает. А Иван не ест – все на нее любуется.

Братья-те тоже рты раззявили на лебедят, так невесты их смекнули, мясца лебяжьего в рукава покидали – и плясать. Одна невеста двух лебедей загораживает, все искусу мене.

Махнули рукавом – гав, рев, все собаки вернулись, за подачками рвутся, грызутся. Лебедята со страху исчезли. Разгневался Горох и погнал всех спать. Мол, полночь.

3. Как Иван Василису спасал и одним махом...

Пока Иван гостей провожал, лягуха пропала. Как не было. Кинулся в опочивальню – там она. Сидит. Зеленая и глазами лупает.

Так спать и легли. Иван в кровать, а лягушка в миску с водой, чтоб не засохнуть.

Утром на заре Горох за сыновьями послал – отчет о брачной ночи спрашивать. А Иван стерлядью ревет: кака ночь с лягухой? Опять братья смеются.

Царь Горох ночью хлебом лягушкиным объелся, взваром упился, животом мается. Гневлив.

Иди, говорит, проверяй. Может, заместо законной лягухи вчера вантюристка какая на царский пир втерлась. Меня травить.

Вернулся Иван в опочивальню – встречает его красавица вчерашняя, Василисой зовется. Он сундук открыл – а там шкурка лягушечья сушеная, так глазами и зыркает. Схватил Иван шкурку-то, в огонь бросил. Огонь давай стрелять да трещать. То синим станет, то зеленым, то фиолетовым, ровно петуший хвост. Увидела то Василиса, вскочила на окошко, ну шарик свой давить. Не ты меня одевал, говорит, не тебе сымать. Ухожу к Кощею теперь, в тридевятое царство. И не ищи, дурень несчастный, не дойти тебе.

Сама дура. Спортсмену такого не говорят.

Взгромоздился Иван на Савраску и поехал тридевятое царство искать...

А Кощей говорил Василисе, посверкивая и поскрипывая.

– Да не бойся ты. Я тебя заморожу до прибытия базового корабля. Второго скафандра мне не сделать, деталей не хватит. А при таком уровне кислорода в их атмосфере ты состаришься всего за сотню лет! Не бросайся жизнью.

Заморозил Кощей Василису, выбрался к Хранилищу. В этом саркофаге лежали оставшиеся скафандры – заяц и утка. Знала бы о том Василиса! Но она распоясалась, хулиганит с аборигенами, ее больше выпускать нельзя.

Кощей положил второй ключ допуска на Станцию в эллиптический контейнер, застегнул его в утку, утку в зайца и вернул все в саркофаг. После ушел на Станцию, заперся и отключился. До прибытия базового корабля оставалось всего ничего – две тысячи лет... Однако Иван был дурак.

Его дочка однажды выпытала материн секрет и с тех пор получила прозвище Царевна-Несмеяна.

Но до ее окошка допрыгнул Иван Второй.

А царь Горох никак не мог простить Василисе, что она больше не печет хлеба и не ткет прозрачных ковров.

И ее карета сломалась.

Конкуренты Станции в лице Бабы-Яги и присных были довольны, а подлые предатели – Медведь, Заяц, Селезень и Щука – остались ждать базовый корабль на любимой Земле без всякой помощи от разрушенной Иваном Станции...

И ЭТО ВСЕ КОЩЕЙ ПРОСПАЛ!