Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 28 страниц)

Идея вклеить страницу повиновения в библиотечный формуляр оказалась просто гениальной. Никому и никогда не дают на дом журналы – сиди и читай в читальном зале. И только Инкосин Эдуард Сергеевич, 13 лет, 8 «А» класс, имеет исключительное право брать сколько угодно журналов на дом. Формуляр – тоже книга, только очень маленькая. Книга учета библиотечных записей.

Я начал эскпериментировать. Я прочитал «Каллистяне» Мартынова – и вклеил к каллистянам свою страницу. Книга похудела вдвое и стала намного интересней. Я вклеил свою страницу в «Билет на Транай»... и книга стала втрое толще. Я обрадовался: еще бы! в три раза больше фантастики! – но обрадовался я зря. Книжка стала понятней, да. Но перечитывать я бы ее не стал. Я попробовал вклеивать страницу повиновения в «Нержавеющую крысу», в «Другой миф» Асприна – и стем же результатом: книжки становились толще, становились понятней... и их не хотелось перечитывать. Из них исчезла загадка.

Загадка исчезла из «Тайны двух океанов» – «Тайна» при этом похудела. Я подумал, что в «Тайне» было много лишних слов, которые прятали смысл. Была путаница, но не было настоящей загадки.

А в «Нержавеющей крысе» и других интересных книжках, наоборот, была загадка, но слов было меньше, чем мыслей. Сделано это для того, чтобы я мог сам додумываться до новых идей. Но страница повиновения превращает интересные книжки в обычные, где не надо ничего додумывать и угадывать. В них все становится понятно. Загадка исчезает и вернуть ее уже не удастся – я перерос эту книгу. Понял и потерял.

Мне стало грустно. Я испортил пониманием столько хороших книг...

* * *

– Ты стал какой-то рассеянный, – сказала круглая отличница Сырбачева.

– Ты тоже изменилась. Учишься на одни пятерки.

– Я не знаю, как это у меня получается. Я ничего особого не делаю, просто вдруг стала понимать все учебники...

– А хочешь почитать «Крысу из нержавейки»? Моя самая любимая книжка! – я хотел добавить: «была».

– Давай!

Я достал из портфеля «Крысу», вырвал из нее первую страницу и протянул Сырбачевой. Вырванную страницу засунул себе в карман.

– Извини, там страницы не хватало, я ее сам переписал из другой книжки, но вышло некрасиво. Я переделаю.

– Я могу переделать! Я умею очень красиво писать.

– Потом. Ты сперва прочитай!

Я проводил ее до подъезда и пошел домой.

У подъезда кружились в свете фонаря снежинки.

Дома отец, не отрывая носа от своих журналов, помахал мне рукой в сторону кухни. Мама промычала что-то вроде «помойза сабойпа суду» и забыла обо мне. Я отрезал хлеба, намазал маслом и отправился к себе читать. Утром я начал читать «Имя розы», читал на всех подряд уроках – учителя пытались мне мешать; но наконец можно почитать в полной тишине с надеждой, что меня не побеспокоят. Время исчезло, растворившись в книжных страницах. Я дочитал роман, закрыл последнюю страницу и замер, стараясь удержать в глазах ускользающий мир. Взял журнал «Знание – сила» полистать.

Каждый вечер перед сном папа читает вслух. В проем двери просунулась мамина рука, помахала мне призывно. В другой руке мама держала «Иностранку».

– Быстро в зал! – мама выключила свет, перелистнула страницу и закрыла журнал. Я, не отрываясь от чтения, побрел за ней.

Папа полистал вечернюю книгу, нашел отправную точку и зазвенел:

– «Как ныне сбирается вещий Олег отмстить неразумным хазарам...»

Мне кажется, я всего Пушкина знаю наизусть, но каждый вечер, когда папа начинает читать, происходит какое-то волшебство. Произнесенные слова растворяются и остаются только музыка и течение образов – не картин, но и не слов, я не знаю, как это называется – мир вокруг становится сказкой. Папа читает каждый вечер, всегда, всю жизнь читает одну и ту же огромную книгу в темном кожаном переплете.

Я вынырнул из своего журнала и погрузился в папин голос.

Чтение закончилось, отец закрыл книгу и поднялся, чтобы положить ее в книжный шкаф. В шкафу живут и другие книги, но лишь постольку, поскольку вечерняя книга не возражает. Она там главная. А простой книжный народ толчется на стеллажах справа, слева и напротив.

– Знаешь, такое странное ощущение, будто и хазары не совсем плохие и Олег не совсем хороший, а деду вообще пофиг на все...

Папа улыбнулся:

– В этом и дело. Что бы ни писали в учебниках – Пушкин старался сам все ощутить на своей шкуре. Собственно, этим он и отличается от большинства писателей.

– И цветом кожи, – я улыбнулся в ответ и ушел чистить зубы.

Собственно, мы воспринимаем Пушкина как члена семьи. В ванной я открыл «Знание-силу» и стал читать одним глазом, стараясь держать отражение в зеркале под контролем. Второй глаз покрутился туда-сюда и нырнул тоже в текст. Так я и выполз из ванной с белыми пятнами вокруг рта. И никто меня не видел.

Процесс перемещения из ванной в спальню, положение тела в пространстве – вертикальное сменилось на горизонтальное – я не замечал ничего. Ну, попался рассказ...

В дверной проем просунулась мамина рука, пошарила по стене в поисках выключателя.

– Быстро спать! – мама погасила свет в моей комнате, перелистнула страницу и ушла дочитывать.

Им можно, а мне нельзя. Ага. Конечно. Я не дал справедливости страдать, включил снова свет и взялся перечитать «Трех мушкетеров».

Я не вклеивал в «Мушкетеров» страницу повиновения, книжка казалась интересной, но почему-то, в отличие от «Имени розы», читать не очень-то получалось. Раньше я просто нырял в книгу, переставая слышать и замечать окружающее. Я дрался вместе с героями, изобретал, путешествовал, ненавидел – я не замечал букв, не замечал времени, я забывал о себе.

Раньше я не был всемогущим.

Но вот я умею такое, что любые мои желания могут стать реальностью – ведь книги правят миром. Если в моем свидетельстве о рождении будет записано, что я сын китайского императора, – в Китае появится император и я буду его сыном. Если в университетских книгах будут записи о том, что я сдал все экзамены, – я стану доктором любых наук, самым молодым в мире. Но я ведь этого не хочу. У меня самые лучшие в мире родители. Если я стану доктором наук, мне придется бросить школу и идти работать, а я же ничего не умею. Да и не хочу. Все, чего я хочу, – это чтобы мне не мешали читать. И чтобы папа с мамой не расстраивались.

Когда я вспоминаю ту ночь, мне неизменно мерещится, будто я держу в руках какую-то книгу в красной обложке – но не могу вспомнить ни названия, ни о чем эта книга... Видимо, в какой-то момент «Мушкетеры» мне настолько наскучили, что я задремал. И вдруг встрепенулся:

...А если мой папа вдруг оказался бы сыном короля?

Эта мысль убила во мне последний интерес к «Мушкетерам».

Я погасил свет и улегся обдумать план действий. У папы скучная работа в конструкторском бюро, а он любит музыку. Мама всю жизнь мечтала о путешествиях... А в школе что будет! Вот это да!

Я прокрался в зал, вклеил куда надо свои страницы и стал ждать утра. Походил из угла в угол, глянул на часы и решил ждать лежа.

На папину фуражку приземлилась огромная муха. Папа вскинул к козырьку руку в белой перчатке, муха нехотя оторвалась от белоснежного муходрома, покачала тяжелым брюшком над папиной головой и шмякнулась назад.

Оркестр заиграл что-то громко-экзотическое.

Я проснулся. В соседней комнате экзотическим голосом кричала мама.

Я бросился к родителям сломя голову.

Мамин крик оформился в слова:

– Луиджи! Что с тобой?!

Я вдруг припомнил, что папу зовут не Сережа, а Луиджи и что мой папа... чернокожий.

Дверь спальни распахнулась, родители уставились на меня и мама возобновила свой экзотический крик. Папа дернул меня за руку к зеркальной двери шкафа. Там мы с ним отражались. Мой чернокожий папа и я – вылитый отец. Такой же чернокожий и кучерявый.

Мама опомнилась первой:

– Представляете, мне приснилось, что Сережа белый!... То есть Луиджи. А во сне ты был Сережа и белый. И Эдик был белый. Мне стало страшно и я проснулась. Или наоборот – я проснулась и мне стало страшно. Потому что я увидела, как на самом деле, и поняла, что я же не могла бы вас любить другими... или могла бы. – Мама мотнула головой, стряхивая сон: – В общем, ерунда какая-то! Давайте завтракать!

Папа дергал кудряшки на своей макушке, задумчиво уставившись в зеркало. Похоже, ему тоже что-то приснилось.

Я убежал в кухню чистить авокадо, мама достала вчерашний кускус, заглянул папа в белом костюме:

– Я от завтрака воздержусь. В посольстве кормят как на убой.

– Ты сегодня опять в посольство? – мама поправила папе галстук.

– Приехал мой одноклассник из иезуитского колледжа, нельзя не пойти, – папа вздохнул. – Вчера была делегация наших врачей на слет кардиохирургов... Позавчера была певица Ннека... замечательная певица, но... Мне уже не верится, что я смогу когда-то снова преподавать музыку... как я был счастлив с моими студентами!

Бюрократический иммунитет

Мефодий Маркович подстерег меня возле дверей школьной библиотеки.

– В советские времена, когда царили произвол и притеснение, а прозаик М. Ласточкин был еще поэтом, ему подарили буржуйскую паркеровскую ручку, чтобы расписаться в получении литературной премии. Ручка оказалась с чуждым уклоном, и поэт Ласточкин создал кляксу на важном для бухгалтерии документе. Каковую кляксу он тут же попытался опротестовать в обкоме с целью продолжения процедуры получения наличной премии. Однако получил разъяснения: «Писатель у нас свободы не имеет, а потому вместо денежной премии получает полное собрание сочинений руководителя страны. А буржуйская клякса имеет иллюзию свободы и помещается в рамку на стену в музее соцреализма».

А при этом, Эдуард, данная историческая клякса обладает свободой воли и умеет распространяться в любые документы. То есть не такая уж маленькая «иллюзия свободы», как выразился товарищ из обкома. Тебе не надо знать, что такое «обком». Усвой вот что: эта паркеровская клякса и есть печать неприкосновенности.

Увидев меня около библиотеки, Мефодий Маркович дернул мой воротник так, что я ввалился в библиотеку, и запер дверь. После чего стал читать мне свою лекцию.

– Мефодий Маркович, я не понимаю...

Библиотекарь не дал договорить:

– Все ты понимаешь, мой чернокожий чернокнижник... На тех, у кого есть печать неприкосновенности, твоя магия не действует.

– То есть...

– У меня есть печать. И у Мирона Ласточкина она есть. Не будь этой печати, он мог бы заметить, что над ним смеются. А так он защищен от возможности что-либо понять... Но для умного человека все совсем наоборот. Я знаю, чем ты занимаешься. Я помню, что вчера ты был белокожим оболтусом, а сегодня ты чернокожий принц – у меня бюрократический иммунитет, понял?

Я лихорадочно соображал. Но ведь Мефодий Маркович – всего лишь библиотекарь, что он мне сделает?

– Но ведь вы всего лишь библиотекарь! Что вы мне сделаете?

– Не «всего лишь». Я – Библиотекарь. Человек, который умеет обращаться с книгами. А книги, как ты успел заметить, правят миром... Ты должен остановиться, пока еще не поздно. Прекрати использовать добавочные страницы, забудь о них!

– Да с какой бы стати?! Кто вы такой, чтоб мне указывать? Я, между прочим, пока еще принц.

Я расправил плечи, припомнив все свои столкновения с учителями. Никто никогда не смел перечить мне. Может быть, в той, другой жизни, где я не был принцем, – но не в этой. По крайней мере, я такого не припомню.

Припоминание – это добавление к памяти чего-то, чего в ней раньше не было. С того момента, как я стал принцем, я многое начал припоминать. Например, свою поездку к дедушке в Кампанде.

– А вы знаете, что у моего дедушки на службе есть специальное подразделение для разговоров с такими, как вы, Мефодий Маркович?...

Мефодий Маркович вздохнул:

– Эдуард, мне нечего возразить мальчишке, апеллирующему подобными приемами... но ты любишь книги, я знаю. Ты должен меня понять...

– Принц Капманде никому ничего не должен.

Внутри у меня что-то защекотало от гордости.

– Ты думаешь, что научился контролировать книги, – на самом деле это книги контролируют тебя...

Я невозмутимо развернулся, открыл дверь и вышел из библиотеки.

От двери отскочил Олег Подчебучин, отвернулся, рассматривая стену напротив.

* * *

Было когда-то давно время наших совместных игр. Было то в детском садике «Калинка» (или «Малинка»? – не помню) и во дворе нашей девятиэтажки, где мой сильный папа катал нас по очереди на плечах и пугал дикими гиппопотамскими выкриками. Олежка без раздумий откликался на все мои идеи, бросаясь в огонь и в воду, если я прикажу – и радовался. И я радовался нашим играм, пока однажды не загнал Олежку на березу и не приказал ему:

– Прыгай! Ты – белка-летяга.

Летяга прыгнул и приземлился со сломанной ногой. И лежал на земле, тихонько поскуливая, потому что я запретил ему кричать. И смотрел на меня доверчиво, как всегда. Ждал терпеливо помощи.

И я не могу этого забыть. В какой бы из моих жизней это ни случилось – я уже не могу беспечно играть с Олежкой. Не могу ни позвать куда-то, ни приказать, ни даже просто предложить что-то для меня сделать.

Я тогда и начал читать запойно – пока он не мог ходить, лежал дома со своей сломанной ногой. А я брал из дому книжку и читал на лавочке возле подъезда. Лето было жаркое, а играть было не с кем.

В один из тех солнечных дней дверь подъезда заскрипела и выпустила Олежку. Нога зажила, гипс сняли.

– Эдя! – он бросился ко мне. – Пойдем играть!

– Не могу, мне книжку надо дочитать. – Я захлопнул книжку, зажав страницу пальцем, и отправился домой.

То был «Незнайка в Солнечном городе». За ним последовал «Незнайка на Луне», «Бибигон», «Волшебник Изумрудного города», «Урфин Джюс»... Мама пыталась вытолкать меня на улицу поиграть, но папа заступался:

– У ребенка жажда знаний. Это святое.

Я помню солнечные пылинки в моей комнате, помню наш двор, так и манивший выйти поиграть. Помню, как я отворачивался от окна и утыкался в книгу, как будто что-то меня не пускало. Как будто я уже тогда начал искать свою Черную Книгу.

Страница осуществления

Я потянул Олега вглубь коридора, в сторону туалета – там удобные подоконники:

– Колись на счет раз – подслушивал?

Олежка наглый, но не со всеми. Чаще он как бы воспитанный. Но не со мной:

– Случайно мимо проходил. А тут внутренний голос как заорет: «Не проходи мимо!» – и не дал пройти мимо. – Быстро-быстро захлопал ресницами шпион.

– И что ты слышал?

– Ну, во-первых, Мефодий спятил...

– А во-вторых?

– А во-вторых... Ты принц, тебе все можно.

И как-то очень серьезно на меня смотрит. Вот всегда так – слишком серьезно он на меня смотрит. И с дерева прыгнул, потому что я сказал. Мне захотелось уйти куда-нибудь подальше.

– Эдя, ты только не сердись, пожалуйста! Я не это хотел сказать! Я хотел сказать, можно, я с тобой?

Интересно, как люди растут, а у них глаза не меняются. Потому что у Олежки глаза сейчас точно такие же, как были в детском саду.

– Ты о чем?

– Ну, мне внутренний голос сказал... – Олежка явно соображал, что бы такое мог ему сказать внутренний голос.

– Он тебе, наверное, сказал: «Учи, Олежка, физику, а то на второй год останешься!» – Я не удержался, взъерошил ему волосы на макушке.

– Не, я учу! А она не учится.

– Кто она?

– Физика. Я сначала честно наизусть выучивал, а Эльвира как чего-нибудь спросит – и опять двойка. Я потом понял, что все равно без толку.

Эльвира Михайловна – наша физичка. На мой взгляд, нормальная училка. Но к Подчебучину особый подход нужен.

Эльвира говорит:

– Я, Подчебучин, к тебе подхожу с разных сторон. Со стороны доски, со спины, справа, слева – но почему-то мои подходы не срабатывают. Я понимаю, что можно попробовать постучать твердым предметом сверху, но боюсь, что в этом случае шило, на котором ты сидишь, вызовет реакцию противодействия и ты лопнешь. Потому что внутри у тебя вакуум.

Тут я не согласен, насчет вакуума. Шило – да, есть. Но вакуума нет. Наоборот – у него буквенная непроходимость. Пока руками не потрогает – ничего не поймет. Буквы только все осложняют. А если буквы не проходят, значит, им что-то мешает.

– Слушай, Олежка! А может, тебе чаю сладкого надо пить побольше? Я вот, когда чаю попью, лучше соображать начинаю.

– Я чай пил. И кофе пил. И кока-колу. Только без толку – все равно в меня буквы не проталкиваются. Это потому, что у меня система нервная, мама говорит. А папа говорит, надо через пятую точку воздействовать. Но мама против и я тоже.

Я фыркнул и хлопнул Олега по плечу:

– Короче, давай свою «Физику»! – я зашарил у себя в сумке в поисках страничек. Мда. Что-то они быстро закончились. Ну, ничего. – Олеж, давай я тебе на корочке кое-что напишу...

Олежка достал из школьной сумки водяной пистолетик, пачку канцелярских кнопок, теннисный мячик и, наконец, учебник физики, который я тут же пристроил на подоконнике. И начал записывать страницу повиновения на внутренней стороне обложки. Олег жонглировал теннисным мячиком у меня за спиной:

– Понимаешь, если натренировать левую руку, она будет как правая! А по некоторым показателям даже лучше. Когда дерутся, например, никто не ожидает, что слева прилетит, а тут – нна! – и лежит. Как Кори Сандерс, только еще лучше. Все же думают, что я правша, а я – нна!

Красная книга контроля

Что я тут делаю? Помогаю Олежке получить идеальный учебник физики? А ему оно надо? Да ему проще кросс пробежать на пять километров, чем прочитать параграф из учебника... Я прикрыл глаза и откинулся к стене, стараясь припомнить:

«Единокнижие сообщает, тех, кто не чает, обучает, осуществляет, овеществляет...»

Решительно выдернул готовую страницу повиновения и написал вместо нее другую – прямо на внутренней стороне обложки. Страницу осуществления.

Что такое «страница осуществления»? По-другому она называется «страница контроля» – не читатель контролирует текст, а текст захватывает читателя.

Мячик прилетел мне в затылок, рука дернулась, я обернулся, но Олежка уже исчез. То-то же. Я спокойно дописал страницу, пририсовал смешную рожицу, закрыл учебник и выглянул в коридор. Какая физика, когда ребенок в пятнашки хочет играть?

– Так, что-то у нас сегодня подозрительная тишина в классе... – Эльвира Михайловна обвела класс взглядом поверх очков: – А где Подчебучин?

И все уставились на меня. У меня же Олежкин портфель. Пришлось отвечать:

– Он в медпункт пошел. У него голова заболела.

– Врезался на полном скаку в косяк?

Олег такой, с ним всякое случается.

– Не знаю. Он мне не сказал.

Подчебучин на уроках так и не появился. Я поплелся домой с двумя портфелями. Шел и крутил головой по сторонам. Люди на улицах спешили по своим делам, троллейбусы сновали по своим маршрутам, автобусы останавливались, где им положено, никто не нарушал порядок.

Дома я первым делом достал «Физику» из Олежкиного портфеля. Открыл свою страничку, проверил все буковки – не нашел ни одной ошибки, только размашистая закорючка в конце, вдохновение от теннисного мячика.

Я перелистнул страницу, вторую...

«Из пункта «А» в пункт «Б» выехал какой-то чувак на тачке, со скоростью 60 км/ч. Через пять минут следом за ним на другой тачке выехал Олег Подчебучин, с начальной скоростью 40 км/ч. Видя по радару, что догнать того чувака у него без шансов, Олег Подчебучин врубил ракетные двигатели ускорения и догнал первого чувака через 15 минут. Спрашивается, с каким ускорением он гнал и на какой скорости проехал мимо чувака с победной улыбкой?»

«Над картофельным полем на высоте 1 км кружит самолет. Скорость самолета 465 км/ч. Пилот получает сообщение Гидрометцентра, что скорость ветра 12 м/сек. Пилот предупреждает парашютистов, что парашют следует раскрывать как можно позже, чтобы упасть прямо на поле. Олег Подчебучин раскрывает парашют на высоте 980 метров. Спасательная команда в недоумении: на каком расстоянии от картофельного поля следует искать Олега?»

Нет, это, конечно, последнее место, где я бы стал искать Олега – учебник физики... Я быстро прошерстил страницы, закрыл обложку – красную – и снова открыл разворот обложки в начале учебника. Разворот оказался пуст, ни моей записки, ни теннисной загогулины – ничего. Как новенький. Я поковырял ногтем корешок и места склейки страниц с обложкой – ничего. Я схватил учебник за красные корки и лихорадочно затряс.

...Но учебник раньше не был красным! Я вытащил свой учебник, положил рядом. Белая «Физика» и красная. И где-то в красном учебнике застрял Олег. Я в который раз начал перелистывать красную «Физику».

Откуда-то выпорхнула карточка с изображением «Феррари». Зазвенел телефон.

Я бросился с учебником в коридор, продолжая листать, схватил трубку:

– Расстояние от Земли до Луны 384 тысячи 400 километров! – в трубке бесновался Олежкин голос. – В скафандре Олега Подчебучина имеется встроенный радиотелефон! С какой задержкой доходит его голос до земли, если взять скорость радиоволн равной 300 тысяч километров в секунду!? а также учесть, что Олег находится на обратной стороне Луны?!! Диаметр. Луны равен 3 тысячи 476 километров!

– Четыре секунды? – не задумываясь, выпалил я.

– Ответ неверный. – Щелчок, гудок. Олежка отключился.

Я замер.

Во-первых, такой юмор совсем не в его духе. Во-вторых... Олег физически не способен сам положить трубку. Я десять раз скажу «пока-пока», а он будет продолжать тарахтеть как ни в чем не бывало, пока я первый не отключусь.

Позвонил Олегу домой. Долгие гудки. Долгие гудки. Долгие гудки. Я накинул куртку и побежал к нему. Звонил-звонил в дверь, даже пнул несколько раз с досады. Заклацали замки на соседской двери, я поспешил смыться, чтоб не встречаться с соседкой.

Вернулся к себе. За дверью истошно заливался звоном телефон. Я рванул к нему, не закрыв двери.

– Диаметр Луны 3 тысячи 476 километров! Олег Подчебучин находится в точке, диаметрально противоположной месту посадки Шаттла. Шаттл стартует обратно на Землю в 12 часов по Гринвичу. С какой скоростью должен бежать Олег, чтобы успеть на Шаттл до старта?

Я глянул на часы – 14:42. Округлим до 15:00. У Олега 21 час. Расстояние до Шаттла «Два пи-эр»... то есть один пи-эр.

– Погоди, я включу калькулятор!

– Ответ неверный. – Щелчок, гудок. Олежка отключился.

Блин, я забыл разницу во времени с Гринвичем! У меня из подмышки вывалился учебник физики, раскрылся посредине. Я глянул название параграфа, перелистнул... Телефон зазвонил опять.

– Эдик, привет! Ты что делаешь? – Сырбачева, ее только мне не хватало.

– Физику решаю.

– А я в библиотеке новую книжку взяла…

– Ну, молодец. Мне телефон нужен, родители должны звонить.

– А, ну я сейчас приду! – Вика отключилась.

Черная книга предательства

Я осторожно положил трубку на телефон и сжал в руках Олежкин учебник физики. Красный, красный, красный – о, блин! (демон?) кто покрасил его? Что случилось с моим другом? Что за дурацкие звонки?

И я верю, что он действительно где-то на Луне, меряет секундами оставшийся воздух – и Шаттл вот-вот улетит с другой стороны Луны...

Как это случилось? Не знаю. Знаю, что Мефодий сказал правду – я чернокнижник и дела мои черны.

Я бросил «Физику» на стол. Медленно повернулся к окну, продолжая уголком глаза следить за учебником. Почему? Я что, ждал, что книжка запрыгает по столу или взлетит на воздух? Или просто возьмет – и исчезнет, как будто ничего и не было? Не знаю.

Я высыпал на стол содержимое Олежкиного портфеля и прищурился, так, что контуры предметов стали размываться. День клонился к вечеру. Я прищурился еще сильнее – и вокруг предметов появился зеленоватый контур, аура. У всего есть своя аура, я про это читал. Вот только раньше не видел сам. Зеленый контур отчертил шторы и стол и все, что на нем. В окне над столом белый шарик солнца застрял в нижних ветках дерева. И вдруг я заметил, что не у всех книг контур зеленый. Контур учебника физики горел черным – и стал чернее, когда я на него посмотрел. И тут книга распахнулась. Зашуршала бумага, будто ветер подхватил... над книгой взметнулось черное пламя. Я распахнул глаза. Пламя не исчезло. Оно тянулось вверх, пританцовывая, разгораясь, разрастаясь, вот-вот перепрыгнет на другие учебники.

Я рванул дверь на балкон, притащил из кухни спички и начал чиркать, поджигать страницы прямо на снегу за балконной дверью. Рвать учебник рука не поднималась, – а вот жечь – замилую душу! Учебник никак не разгорался. Я метался по комнатам, прислушивался к телефону, рвал какие-то билеты, найденные в карманах... конечно, этого оказалось мало. Вытряхнул свои тетрадки и начал рвать из них листы. Пламя наконец вспыхнуло и красный учебник физики с распростертыми страницами весело затрещал, расцвел лепестками настоящего пламени, чернея и рассыпаясь в пепел на глазах.

И тут снова зазвонил телефон.

– Эдик, это Олег! Я тут, я что хотел сказать... мой портфель у тебя?

– А ты где?

– Я... ну, я, в общем, в спортзале уснул нечаянно...

– Ты уверен?

– Что нечаянно?

– Что уснул...

– Эдя... а мой портфель?

– Заходи.

Я положил трубку и привалился к стене.

Потом отвалился от стены и включил на полную громкость «Войну миров» Джеффа Уэйна. О, как я скакал! Как я орал! Мама обязательно вспомнила бы наших с папой диких предков – поэтому я никогда при ней не буду скакать! Но сейчас!

Еле слышно пробубнил дверной звонок. Я распахнул дверь и кинулся обнимать Олега. Он таким меня никогда не видел.

И вот я кружу моего друга по комнате, с него шапка слетела, шарф на морду наехал – а я кружу и хохочу.

Олег постепенно начал оживать и подергиваться, пытаясь вырваться. И замер, уставившись в одну точку. Я проследил за его взглядом – в прихожей топталась Сырбачева.

– О, Вика! Какими судьбами?! Садитесь, я вам чай сделаю! – выпустил на свободу Подчебучку, сделал потише музыку и умчался в кухню, – настоящий шаманский чай с имбирем! Ууууу!

Когда я вернулся, неся поднос с чаем, печеньем и чем-положено, Олег играл с моей коллекцией значков, украшая ими себя, словно чешуей. Вика читала книжку. Олег приговаривал:

– Диаметр одного значка равен... двадцать миллиметров. Площадь одного значка равна... два пи-эр в квадрате... площадь Подчебучина равна... итого, для полной брони...

– Олег, а давай ты для разнообразия что-нибудь почитаешь! – Я взял с полки «Крокодила Гену» и вырвал у Олега коробку со значками.

Он послушно раскрыл книгу и сел на пол, спиной к дивану.

Я подошел с подносом к Вике сбоку, заглянуть на обложку – черная. Черную книгу читала Вика.

– Что читаем? – я осторожно поставил поднос на стол.

Вика оторвалась от книги, посмотрела на меня прозрачным взором:

– Тут про литературоведение. Не думала, что тебя такие книжки интересуют.

– Ааа... где ты ее нашла?

Вика качнула головой в сторону балкона:

– Дверь распахнулась, балкон, оказывается, не заперт был. А там книжка. Грязненькая. Но ничего, я ее почищу и подклею. А послезавтра верну.

– Извини, Сырбачева. Не получится вернуть.

Я стоял спокойно рядом, а тут резко схватил книгу и выдернул у Вики из рук.

– Ты чего? – у нее глаза распахнулись на пол-лица.

– Да ничего. Я ее сам еще не прочитал. А вообще эта книжка моего деда. А он не терпит вмешательства посторонних в наши внутренние дела.

Олег забормотал:

– Апельсины являются основой экспорта Кампанде... В одном ящике двадцать килограмм апельсинов... корабль из Кампанде в Туапсе плывет девять суток... Пограничный контроль... Растаможка... как они Чебурашку пропустили? – Чебурашка спал. Тысяча тонн апельсинов разгружаются и грузятся в рефрижераторные вагоны... трое суток. Итого до Москвы шестнадцать суток минимум. А если вагонов нету? Восемнадцать. За сутки Чебурашка съедает... спит в уголке ящика... там бумажки... сколько же он какает?

– Ага! Вся компания в сборе.

Мы, все трое, обалдело уставились на входную дверь. Она была распахнута настежь, сквозняк пролетел по дому, вырвался за балконную дверь, вернулся с горстями снега и принялся издевательски закидывать нас. В проеме входной двери возвышался Мефодий Маркович собственной персоной.

– Когда впервые начали появляться черные книги, никому и в голову не приходило связать их с кострами святой инквизиции... А ведь именно предательство книг, сожжение порождает эту особую субстанцию, наделенную волей и желаниями. Отдайте мне книгу, Эдуард! В ваших руках – это зло в чистом виде.

Он шагнул в зал и протянул руку, чтобы вырвать у меня книгу. Жилы у него на запястье вздулись, и я вдруг впервые подумал: «А ведь ему много лет». И отступил к окну.

– Наш век – время беспрецедентного предательства в отношении книг... их хранят в сараях, выбрасывают на помойки, жгут... из книг выпиливают безделушки – как из особой породы древесины!... их не читают.

Мефодий подбирался ко мне, а я все отступал, кружа по комнате вокруг стола под музыку «Войны миров».

– Если бы не такие писатели, как Минор Ласточкин, – мир уже давно погряз бы в пучине войн и пожаров... к счастью, его книги, сгорая, превращаются в простой пепел без капли черной горечи – так он служит делу спасения мира...

Я заметил какое-то движение и скосил глаз на Сырбачеву. Она держала на коленях какую-то книгу и быстро-быстро листала ее – одними кончиками пальцев.

– Отдай мне книгу, малыш... Я тысячу лет не сплю ночей, жду ученика... но тебе еще рано... – Мефодий покачнулся, мягко оседая и удивленно глядя на Вику. Клюнул носом в ее сторону, запнувшись на ходу, и обрушился на пол, роняя журнальный столик и торшер. Зазвенели осколки хрусталя, запрыгали во все стороны.

Огромная фигура, распластавшись, заняла все свободное пространство в зале. Я перескочил через торшер, склонился над библиотекарем:

– Мефодий Маркович! Вам плохо?

Его глаза были закрыты, я нерешительно коснулся воротника пальто. Огромная ручища схватила мое запястье – какие у него огромные худые руки! – и Мефодий просипел:

– Эдуард, что... не трогай черную книгу... не... нельзя, но я... не успел... ты, надо читать, я...

– Что надо читать? Что с вами?

– Я сейчас... – и вдруг выдохнул горячим шепотом на одном дыхании: – Эдик, я кончился – время пришло. Я стал книгой. Читай меня, чтобы вернуть. Оживить. И ты – ты сам – не пользуйся! – ты чернокнижник, и я – но забудь все заклинания, иначе... Читай меня, пожалуйста! Мы одной крови!...

Его лицо потемнело, рука ослабела, соскользнула с моего запястья. Весь он как-то уплощился, сделался как будто картонным, потом карикатурно-картонным, шире и короче, – фигура начала меняться в пропорциях и уменьшаться в размерах. Ветер снова распахнул балкон.

Ощущение нереальное, как будто вдруг понимаешь, что спишь.

Мысли сбились в кучу и заскакали – и я вправду начал видеть сон.

Я ищу на полке книгу. Сбоку на соседнем стеллаже слышится шелест и падает книга на пол. Падает, превращается в женщину в голубом платье и уходит. Я продолжаю искать. Не найдя своей книги, я оборачиваюсь к столу, на котором, как водится в библиотеках, лежат стопки книг. Со стола соскальзывает одна из книжек, страницы распахиваются желтоватым облачком. Облачко вырастает в гриб, затем в сутулого человека в сером костюме. Человек разворачивается, скользнув по мне взглядом, – и уходит. Я собираюсь уходить тоже. Оглядываю библиотеку в последний раз в тщетной попытке уловить присутствие иголки в стоге сена. В дальнем углу под столами слышится шорох. Я наклоняюсь и вижу, как из норки в стене протискивается в комнату книга, попутно приобретая человеческие черты. Книга с женским лицом – глаза голубые... крыса с человеческим лицом... фигура распрямляется – это девушка. Она приближается, глядя мне прямо в глаза, обходит меня и распахивает дверь, чтобы исчезнуть в вечерней толпе.