Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

– Я доктор, – сказал подошедший мужчина, – правда, психиатр.

Сержант показал ему взглядом на продавленную грудную клетку водителя и начал шарить по карманам мертвеца, ища документы.

– Доктор не нужен, – сквозь зубы произнес он, окровавленными руками раскрывая паспорт погибшего.

– Георгий Пронозин, из Москвы, интересно, какого его сюда занесло в мое дежурство... – покачал головой милиционер.

– Простите, сержант, как фамилия человека? – заинтересованно спросил стоявший рядом доктор.

– Пронозин, – повторил Трухмаев и присел на корточки – смывать кровь с рук водой, скопившейся между шпал.

– А вам-то зачем, доктор? – поинтересовался он, стряхивая капли воды и вытирая руки о пиджак мертвеца.

– Я ехал этой электричкой на работу. Как уже говорил, работаю психиатром, в Пензенском стационаре. Александр Живцов меня зовут, так вот, у меня там старичок-пациент есть с такой фамилией. Вялотекущая шизофрения у дедушки, отягощенная синдромом капюшона, ожиданием Третьей мировой войны... И навязчивой идеей получения важного письма от сына... В общем, профессиональная деформация личности, поскольку он долгое время работал каким-то секретным почтальоном... Так вот я подумал, может, это его сын и он ехал к своему отцу, моему пациенту...

– Капюшон, – повторил сержант, – да, накрыть его надо, пока труповозка едет. Сходите кто-нибудь, поищите какую-нибудь дерюгу! – зло крикнул он в толпу.

Толпа немедленно начала расходится, потянувшись к автобусной остановке.

Сержант сплюнул и пошел в сторону станции.

Доктор Живцов задумчиво смотрел на разбитую голову водителя. Затем вдруг щелкнул пальцами и побежал к автобусу.

Добравшись до стационара, он заперся в кабинете и раскрыл больничное дело Пронозина. Галоперидоловая терапия, инсулин, ничего не помогло, пациент навязчиво ждет письмо от сына. Глаза доктора хитро блеснули: что же, будет ему письмо, есть такой метод в современной психиатрии – шоковая терапия! Нужно написать что-то легкое, оптимистическое, что поможет старику набрать воздуха в сморщенные легкие... Доктор намеревался растворить в письме каплю надежды, словно кусок рафинада в горячем кипятке... Да ведь однажды он уже писал такое письмо...

Доктор вырвал листочек из тетради, сильно смял его, затем разгладил и начал:

«Здравствуй, Пап! Как у тебя дела? У меня все хорошо...»

Написав письмо, он вышел из кабинета, дошел до палаты, где содержался старик, заглянул внутрь, увидел Пронозина, усиленно трущего правый глаз, в котором постоянно лопались кровеносные сосуды, и глаз все время был залитый кровью.

Войдя в палату, он бодро начал:

– Пронозин, а вам письмо пришло долгожданное! Но я вижу, у вас снова глаз красный, сможете ли прочитать сами или лучше позвать санитарку?

Старик дрожащей рукой взял письмо и, заплакав, затряс головой:

– Не надо... Сам, сам...

Придя утром на работу, доктор Живцов от медсестры узнал, что пациент Пронозин умер час назад.

Медсестра протянула доктору конверт.

– Вот это было в его руке.

Доктор забрал письмо, заляпанное подсохшими красными отпечатками пальцев. Прошел в палату. Посмотрел в темное, уже нелюдимое лицо Пронозина и засунул конверт во внутренний карман, прямо под щит и меч знака «Заслуженный работник НКВД» на старом френче. У доктора Живцова вдруг появилась сумасшедшая уверенность, что мертвый почтальон сможет доставить это письмо его сгинувшему в сибирском лагере отцу. Они обязательно должны встретиться в некогда святой и грозной, а теперь уже дарованной им навечно земле.

Ведь только они – мертвые – несмущенно наследуют ее.

СТРАНА ТРУДНОГО СЧАСТЬЯ

Памяти Олега Хандуся

В один из прекрасных дней этого жаркого лета я отложил в сторону надоевшую книжку из серии «Пламенные революционеры секса», рассказывавшую о поучительном занозистом пути боевой хохочущей саламандры сексомагии – Эдди Лимоноffе, и вышел на улицу с желанием наконец-то устроиться на работу.

Стенд службы трудоустройства висел на углу улицы имени Радио Люксембург. Я подошел к нему и внимательно проглядел все объявления. Некоторые, правда, прочитать не удалось, вывешены они были давно, и со временем бумага покоробилась; объявления свернулись в кокон – тугой и бледный; ну, а на остальных было: спичечная фабрика приглашала девушек работать спичкоукладчицами, макаронной фабрике требовались фасовщицы, организации «Бочкотара» был срочно нужен укупорщик вручную.

Туда я и поехал. А чтобы не скучать в дороге, купил в газетном киоске «Красную звезду». Пока ехал автобус до нужной остановки – я просмотрел газету. Много места в ней занимала статья, критиковавшая недостаточную разработку военно-патриотической темы в школьном букваре: «О ракетах стратегического назначения в букваре ничего не говорится, – возмущался автор, – а ведь это главная ударная сила нашей Армии!»

Организация «Бочкотара» находилась на окраине города, сразу за полуразрушенным бывшим женским монастырем – теперешним складом горюче-смазочных материалов. Я шел мимо старых, уходивших в землю домов; шел, посматривая по сторонам, замечая то тут, то там пристроенную разными способами бочкотару – ящики из-под марокканских апельсинов, уложенные заботливой и аккуратной рукой; из бочкотары были дворовые столы и двери на сортирах, скамеечки для посиделок и собачьи будки; по всему было видно: с бочкотарой работали настоящие мастера. Я шел поучиться у них мастерству укупорки и складирования, шел посмотреть на их не заемный, никем не пережеванный опыт жизни, познать всю натурфилософию их недвусмысленного существования в среде профвзносов и плодово-ягодных бутылок. Я надеялся разобраться легко и правильно.

Старорежимной напряженной кирпичной кладки здание с узкими стрельчатыми окнами – бывшая частная балетная школа, где в далеком критическом прошлом – большие залы, блестящие глубокие зеркала. С приходом новых, энергетически пропитанных времен все было перестроено в отдельные нумера, новых акробаток стали звать – мадам, пока внезапно не высохли и обмелели зеркала. Тогда нумера превратили в кабинеты, в них повесили один и тот же портрет. Надолго здесь поселилась организация, ничего не хотевшая иметь общего с недавним прошлым, кроме, понятно, здания.

Я поднимался по чисто выметенной лестнице с продавленными, как старый диван, ступеньками, хранившими в своей памяти эхо множества шагов: помнили они упругие пуанты балерин? Сбитые каблуки черных лодочек мадам-с? Лакированные туфли всяких прощелыг и перерожденцев? Растоптанные казенные сапоги курьеров? Шаркающие подошвы несправедливо обиженных?.. Может, и помнили, но это была немногословная память...

Среднего роста лысоватый человек с набухшим дремотным лицом встретил меня в отделе кадров. Я сказал ему все, что хотел, и, ожидая ответа, оглядел стены кабинета. На них висели графики грузооборота и перевозок, разные инструкции в черных рамках, огнетушитель, плакат, клеймивший многоженство, и репродукция картины «Всюду жизнь».

– Ну что, – сказал начальник отдела кадров, глядя на меня, – давайте ваши бумаги, люди нам нужны.

Я не знал, что делать, документов-то с собой не было.

– Смелее, – сказал начальник, – смелее, что там у вас в руке, давайте сюда!

И я протянул ему газету.

– Та-аа-к, – довольно сказал он, – что тут... Ага, «Звездочка»! Хорошо, хорошо, – приговаривал он, разворачивая и переворачивая газету.

– Я, признаться, тоже люблю «Звездочку», хочу вот статью им послать, на днях написал... Тема нужная, социально острая: «Необходимость войск ситуационного контроля для улучшения управления Центральным округом». Да, знаю, что интересно, но немного еще нужно поработать...

Я рискнул его перебить:

– Кстати, о моей работе...

– Да, – кивнул он, – пойдешь в цех, спустишься в подвал, там – укупорка на Крайний Север. Туда и требовался человек. Ну, а на месте тебе все покажут. Возьми газету.

Спустившись на первый этаж, я через внутреннюю дверь попал на территорию организации. Начиналась сразу за дверью и уходила в горизонт широкая бесконечная аллея передовиков производства. На аллее не было ни души. Желтый сухой песок скрипел под ногами, кусты шиповника, ровные и подстриженные в начале, через несколько метров поднялись, разбросали ветки в стороны, росли дико и нетронуто. Песок постепенно терял желтизну, становился серым, нога тонула в нем по щиколотку. Через шаг я погрузился в него по колено. Здесь он был свинцово-серым и неприятно попахивал. Я вытащил ногу, но другая поехала вниз, я не удержался и упал, правая рука ушла в песок по локоть, пальцы наткнулись на что-то. Я выдернул находку – это была пустая бутылка из-под вина «Анапа Рислинг». Я повертел ее, поскреб ногтем бледную, поеденную временем этикетку: древний исчезнувший сорт! Прощальный привет с пирушки отцов, с чем сравнить тебя нам, несолоно хлебавшим...

Я забросил бутылку в кусты и пошел дальше, приспосабливаясь к песку и напевая слышанную когда-то песенку: «Споем дружней о счастье наших дней!» – и с этой песенкой шел и шел по аллее, пока не споткнулся.

Чертыхнувшись, присел, разгреб руками песок: я споткнулся о рельс, притопленный в песке, ржавый и мертвый.

Я поднял глаза и увидел далеко стоящий эшелон, почти на линии горизонта. От сильного напряжения в глазах пропала четкость, но я видел, что словно бы порывы шквалистого ветра раскатывали в разные стороны вагоны – один за другим, и через минуту все было кончено: очистилась до голубизны безоблачного неба перспектива, и только одна темная точка тревожила зрачок – она надвигалась, наливаясь силой и быстро увеличиваясь в размерах, – катящийся по рельсам вагон стремительно сближался со мной.

Я отпрыгнул в сторону от предполагаемой колеи, и вовремя: он ходко прошел мимо, угрюмый и наглухо закрытый. Я проводил его взглядом и все же не уловил мига, когда он сошел с рельсов. Облако песочной пыли закрыло его, заглушило скрежет стали колес о песок.

Когда же оно улеглось, скособоченный вагон давно и плотно стоял в песке. И я лишь скользнул взглядом по надписи мелом на его боку: «Fiambres»[5]5
  Fiambres (исп.) – здесь: пушечное мясо.


[Закрыть]. Я потерял к нему интерес. Меня манила очищенная перспектива и стук молотков, хлесткий и злой. Стук был внутри открывшейся перспективы, в центре ее виднелось здание из плит, около которого громоздились готовые к отправке контейнеры.

Не успел я осмотреться, как из цеха выбежали три мужика в одинаковых бледно-синих рабочих комбинезонах с выцветшим, набитым большими буквами трафаретом «Hudsucker Ind.» и, громко матерясь, засуетились, тщетно стараясь поднять жестяный ящик с надписью «Шурави марг».[6]6
  Шурави марг (афган.) – русский мертв.


[Закрыть]

– Эй, давай помогай, чего стоишь! – вдруг заорал мне один из мужиков.

Но едва я взялся за ящик, они, как по команде, бросили его, закурили сигареты и, встав в кружок, начали обсуждение какой-то телесерии. С телесерии они перешли на баб. Один похвалился несомненным достоинством новой подруги, показывая размеры ее жопы тем способом, каким обыкновенно рыбаки показывают размеры пойманной рыбы; другой говорил о непреходящей ценности шаров, вживленных ему в армии; третий обновил эту тему историей про соседа, недавно вернувшегося с глухой сибирской зоны и из баловства приживившего там себе мышиные ушки на «это дело», сейчас, мол, все бляди города пишутся к нему в очередь, уши эти к тому же еще и шевелятся там... Мужики засмеялись, а я, оставив неподъемный ящик в покое, прошел в цех.

Цех был заставлен пустыми контейнерами, бочкотара валялась под ногами, а то, что ранее казалось стуком молотков, на деле было стуком костяшек домино. Играла вся бригада: одни наблюдали за игрой, другие, те, что на кону, – бросали хвастливые фразы: «Не с кем сыграть, нет в цеху игроков!», но как только они проигрывали, так сразу начинали укоризненно пенять друг другу: «Как же ты не дал конца? – А ты зачем четыре пусто поставил? Поторопился ты четыре пусто поставить..» Играли они, конечно, виртуозно, за много ходов вперед просчитывая варианты, выбирая оглушительный верняк, и кончали с тремя на руках, кладя фишку к фишке так, как каменщик кладет, притирая, кирпич к кирпичу.

– У тебя, что ли, «Прима Ностальгия»? – неожиданно обратился ко мне один из игроков.

Я покачал головой:

– Не курю, – и спросил его: – Как пройти на укупорку?

– Это по лестнице вниз, в подвал, – сказал он, катая пальцами сигарету, протянутую ему соседом, и закричал, вникая снова в игру: «Голым, голым кончай!»

В углу цеха, рядом с бумажными мешками, набитыми мусором, был вход в подвал: в бетонном полу зиял провал с торчащей арматурой и круто уходящей в темноту сомнительной лестницей.

Я начал спускаться, лестница расслабленно заскрипела, от громкого хохота я вздрогнул, нога промахнулась мимо перекладины («голым, голым кончил!») и я чуть не слетел вниз, но удержался и продолжил осторожный спуск.

Тусклая лампочка горела перед дверью с надписью: «Укупорка на Крайний Север». Я облегченно вздохнул и открыл дверь.

Огромный плохо освещенный подвал напоминал вздувшуюся от ботулизма банку; сквозь него, по центру, тянулась провисшая широкая лента конвейера, она тихонько волоклась куда-то в темноту. Теплая большая капля воды упала мне на лицо. Я посмотрел вверх: где-то там проходили еле видимые огромные проржавевшие трубы. Единственная яркая лампочка горела над столом, за которым играла бригада укупорщиков. Несколько человек шумели на весь подвал; стук костяшек домино и громкий разговор подвели меня к столу.

«Что же ты, махновец, невкипишь, пусто четыре поставил! – сокрушался один из игроков, – что же ты наделал! Как теперь рыбу делать?!»

Спорили за столом и на более отвлеченные от игры темы. Так, молодой укупорщик горячо убеждал своего старого и седого товарища в том, что некая Люська-контролерша – целка. Старый был настроен более скептично и недоверчиво качал головой, толкуя про какое-то ведро, пролетающее где-то со свистом.

Я представился мужику с повязкой на левой руке «Бригадир». Он сдержанно кивнул и после нескольких минут сосредоточенной игры сказал, что если есть вопросы, я могу ему их задать.

– Откуда берется груз для укупорки? – спросил я бригадира, подсчитывавшего очки у партнеров.

– У нас он уже на ленте, а кто его ставит... Да брось ты! – закричал он. – У вас двадцать семь, че ты дупль-то прячешь?! У нас двадцать три... Да зачем тебе это знать, лишнее это, присаживайся, отдыхай пока.

Я присел на деревянную скамейку, достал из кармана газету, купленную утром. Сидевший рядом пожилой укупорщик покосился и сказал:

– У меня тоже есть газета.

Он вынул откуда-то из-за пазухи свою газету и, читая, громко выражал одобрение написанному:

– А вот, мужики, статья «Торговцы кровью», а вот – «Планы мировой войны», да, сильно нынче пишут в газетах!

Я посмотрел на его газету – она была грязно-желтая, как песок на аллее передовиков, и сильно мятая, возможно, от тщательного чтения.

Мужик вслух прочитал стихи, заканчивающиеся строчкой: «Но звери попали в капканы Ежова!». Я попросил у него газету. Он предложил поменяться:

– Дай-ка мне свою, а ты мою возьми, на!

И мы обменялись газетами. Его газетой была «Правда» за тридцать седьмой год.

На ленте конвейера стояло несколько больших ящиков, открытых сверху. Двое проигравших нехотя встали и пошли к конвейеру. Я за ними. Мы взяли молотки, влезли на ленту, я заглянул в ящик – он доверху был набит школьными тетрадками. Я переворошил верхний слой тетрадок, они все были надписаны: фамилия, имя, класс, школа, город. Раскрыв одну я понял, что это сочинение по книге президента. Взял другую – там было то же самое.

Укупорщики быстро заколотили ящики, повесили какие-то бирки. Лента шла пустая и они, спрыгнув с нее, ринулись к столу. Но я увидел еще один ящик, выплывавший из темноты. Я крикнул им. Они мне в ответ: сам давай, делай красиво, учись!

Я был деловит и собран, все делал, как они, и получалось неплохо. Увидел сбоку дыру, прикрытую старой мешковиной, потянул сгнившую мешковину, она лопнула и из дыры вывернулась загорелая мускулистая рука с черными вздутыми венами и наколкой на бицепсе: «Склонен к побегу».

За столом мой рассказ выслушали спокойно. Поднялся один – посмотреть.

Рука висела, слегка подрагивая и покачиваясь. Укупорщик прочитал наколку, покачал головой и забросил руку обратно в ящик. Забил дыру. Постоял, подумал и добавил пару гвоздей-соток. Он не уходил, шла партия ящиков и вот уже все укупорщики слаженно возились с ними.

У меня дрожали руки, я не решался брать молоток, но меня позвали.

– Иди сюда, – сказал бригадир, – подавай мне доски, мы враз все оформим!

Я с опаской посмотрел, ну, а что в этом? В этом были рулоны ватмана, чертежи, толстые папки с документами. Я взял первую попавшуюся папку, развязал тесемки и, подумав, что это, пожалуй, диссертация какая-то, листанул наугад страницы, наткнулся на «Приложение», там значилось: военные карты и карты Таро Тота, географические карты СССР и США, Японии и Китая, докладные записки разных институтов, протоколы закрытых заседаний депутатских групп, годовые подписки журнала «Партийная архитектура», ноты симфонии «Vae solis». Я пролистал дальше и нашел название этого труда: «Щупальца Кальмара», а ниже было пояснение – «План тайного и внезапного переноса нашего строя на их материально-техническую базу». Мне захотелось подробнее ознакомиться с этим трудом, но жестко акцентированный голос бригадира вернул меня на ленту конвейера.

– Посмотрел? – спросил он, недобро щурясь. – Теперь иди вон туда и жди меня, поговорим о ненужном твоем любопытстве и о секретности в работе.

Я стоял и ждал его. Ему оставалось сделать десятка два шагов, но поговорить нам не удалось. Поток воды обрушился на нас. Стеклянная стена проливного ливня, настолько густого и плотного, что я увидел в нем свое растерянное отражение – разделила нас. Откуда-то послышались слабые крики и пропали. Я заметался, потерял ориентировку и сунулся, спасаясь от дождя, в ящик, стоявший на конвейере. Пока влазил, заметил, что лента движется. В ящике было сухо, сквозь доски протекала вода, но незначительно. Я лежал на чем-то ворсистом, надежном. Оказалось, на солдатской шинели. «Вот кстати, – подумал я, – вымок, насквозь вымок...» Я надел шинель и сразу стало хорошо, тепло... На какое-то время я забылся, а очнулся, когда услышал характерный перестук колес поезда, идущего по железке. Подбирая полы шинели, я вылез из ящика и оказался в сумрачном помещении. Это был вагон. Я бросился к дверям, ломанул их плечом, но они были закрыты наглухо. Хотелось плакать. Я сел на пол, всхлипнул, и услышал негромкий голос:

– Ну что ты, браток? Ниче... Все будет хорошо, не грусти.

Глаза привыкли к сумраку вагона, и я увидел их. Несколько человек в шинелях, на нарах, в глубине вагона.

Один из них снова приободрил меня, посоветовал застегнуть шинель. Чьи-то руки опустили к моим ногам плотно набитый сидор.

– Вот и порядок, – сказал тот, с негромким, похожим на отцовский голосом. – Сейчас я за тебя спокоен. Боекомплект у тебя на руках. А то без пайка-то куда хужее, верно?

И я согласился.

Он попросил спички, я знал, что у меня нет спичек, но для уважения – тщательно пошарил в карманах, вытащив попутно газету.

– А-аа... свежая? – обрадовался он.

– За тридцать седьмой год, – сказал я.

– Это понятно, – сказал он, – а число?

И я не уловил в этом его вопросе ни иронии, ни насмешки. Я не ответил.

– Ты почитай, почитай, – попросил он, – вон и ребята послушают.

К нам уже подсаживались.

Я прищурился: «Выродки!», – начал с выражением.

– Не то, не то! – с мукой в голосе сказал он. – Как там на фронтах?

– На фронтах?! – повторил я. – На фронтах... Сейчас, вот, нашел!

И я начал читать сводку: «Южный фронт Испании – войска продвинулись. Восточный фронт Испании – большие потери у мятежников. Мадридский фронт – тяжелые бои с переменным успехом».

Они молчали, может, думали о тяжелых боях на Мадридском фронте, может, еще о чем...

И я молчал, и я думал... Я ощущал полное с ними единство, меня грело слово «браток»... И вот что еще я думал: «Кто знает, в чем оно – счастье наших дней?».

Вагон сильно мотало, но ровно стучали колеса на стыках – навевая сон. И лишь воспоминание о том давно уже улегшемся облаке песчаной пыли тревожило меня и не давало заснуть.

Татьяна Помысова

МАРИИНЫ МИЛЛИОНЫ

Марии очень были нужны деньги.

И ведь не то чтобы у нее вообще не было денег, но ей нужны были миллионы – квартиру купить. Да, дом стал стар, и в нем жить уже страшно: валится все, крыша течет, печь перестала печь, трубы проржавели.

Сыновьям все не с руки помочь, у каждого своя жизнь, спасибо – придут печь протопить да дров натаскают со двора.

Пришло как-то письмо – купишь, дескать, сапожки, станешь почетным покупателем, – пригласим на пароходе прокатиться, Москву посмотреть да вручим тебе полтора миллиона рублей.

Мария купила сапожки, да вот только прислали вместо 36 размера 33.

Но самое главное, ей прислали сообщение, что она выиграла эти полтора миллиона! Именно она! И теперь должна приехать в Москву, чтобы получить их.

Все один к одному...

Тут ей пришло еще несколько писем с подобными предложениями. Уже от других – видимо, им всем срочно понадобилось пристроить куда-то миллионы, вот они и выбрали ее; а что, ей, как никому другому, были нужны деньги.

И она покупала, покупала что-то по интернету, чтобы стать привилегированным покупателем и получить эти вожделенные миллионы...

Сапог и красивых конвертов с обещаниями миллионов в доме становилось все больше.

Сыновья и невестки пытались ее отговорить, но как же отговоришь одержимого?

И пробил час.

Собрала она свои нехитрые пожитки и купила билет на самолет, чтобы лететь в Москву к указанной дате на обещанный банкет на корабле, на вручение аж семи миллионов!

Выбрала самое красивое платье, чтобы не ударить в грязь лицом.

Расстраивало лишь то, что, видимо, в спешке не указали ни в одном письме адрес.

Но Мария решила, что уж найдет в Москве этот корабль. Чай, Москва – не порт.

Невестка, узнав о прилете свекрови, срочно вызвонила в Москву мужа, чтобы встретил мать в аэропорту и не дал ей поехать на поиски одной, в ее 81 год‑то.

Он тоже не смог отговорить ее, но только сумел найти адрес этой компании.

Единственное, что смогли они сделать, – это заменить сапоги 33‑го размера на 36‑й. И то и мех оказался искусственным, и кожа.

Встретили они у дверей конторы обиженных и обманутых покупателей, которым тоже повезло с миллионами – прилетели аж из Ханты-Мансийска...

Мария уже сама поняла, что обманули ее. А как накажешь и кого?

Пообещала своим, что больше не будет верить письмам.

И без истерик и обмороков отметила в московском ресторане вместе с сыном и невесткой свой 82‑й день рождения...