Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 28 страниц)

ИСТИНУ СЛОВАМИ

Выразить истину словами довольно сложно. Легче определить это как игру в «горячо – холодно». Чем ближе ты к истине, тем теплее. И однажды становится тепло настолько, что уже невозможно терпеть, и ты понимаешь, что огонь лижет твои пятки. И ты находишь себя привязанным к позорному столбу, тщетно пытаясь выразить истину словами.

О БИБЛИИ

Библия – это книга об истории вселенной. А еще это книга о будущем вселенной.

Это книга об истории одного народа. А еще это книга об истории любого народа.

Это книга об истории и о будущем любого отдельно взятого человека.

А еще это книга об истории и о будущем всего человечества.

ПЕРЕБИРАЯ СТАРЫЕ ВЕЩИ

Перебирая старые вещи, я сортирую их по принципу, наверное, самому беспринципному из принципов – по степени «протыкаемости» большого мусорного мешка. Потому что некоторые старые вещи угловаты и не хотят укладываться в полиэтиленовый мешок для мусора. Они сопротивляются из последних сил, пытаясь доказать свою полезность в «прекрасной будущей жизни», протыкая мешок своими острыми углами. Их искренне жалко, я подолгу держу каждую из них в руке.

Но чем дольше я смотрю на ту или иную старую вещь, тем все больше понимаю, что срок моей оставшейся жизни измерен гораздо менее продолжительным отрезком, чем жизнь этих старых вещей, которые я вряд ли уже успею хоть раз употребить.

И тогда на помощь мне приходят старые вещи, которые можно проложить по бокам полиэтиленового мешка: тряпки, разные коврики – они создавали уют своим хозяевам раньше. И теперь, провожая угловатые вещи в последний путь, они напоследок оказывают мне свою добрую и неоценимую услугу.

РУССКОЕ СЛОВО

Вечеряли. По ходу беседы потребовалось вспомнить русское слово, заканчивающееся на ней. Но в голову лезло только хоккей, бродвей или окей. Тут один из присутствующих мудро произнес: налей.

ХОЛОДИЛО (притча)

В прошлом году в деревне я попросил хозяйку молочка попить. Она спросила меня:

– Тебе с холодилом, милок, или без?

Я простодушно ответил:

– С холодилом, конечно.

Когда мне подали чашку холодного молока, я стал пить. И тут мне прямо в нос сунулась вдруг всплывшая лягушка.

– Это что? – спросил я.

– Это холодило, милок.

Лягушка вдруг открыла глаза и быстро засучила лапками. Через несколько секунду у нее под лапками образовался комочек масла.

– Да, – пояснила мне хозяйка, – она еще и масло нам делает.

– Но при чем здесь я?

– А это тебе урок будет, милок: как беда придет какая, сучи лапками и выберешься.

Я поставил кружку на лавку, а лягушка выпрыгнула на пол и быстро поскакала в сторону двери.

– Это еще что, – продолжила хозяйка, – вот у нас в прошлом году тракторист закурил, заливая соляру, так обгорел весь, а сейчас жив, здоров и счастлив.

– А это обязательно? – спросил я.

– Ну так это как получится, милок, – ответила мне хозяйка.

– Но соляра ведь не горит!

– А ты выпей сначал с его!

Я вышел на улицу и услышал, как где-то далеко, наверное, на самом краю деревни, загудела бензопила.

По всему моему телу растекались волны какой-то необъяснимой радости.

ЧЕРНЫЕ ОГОРОДНИКИ, КТО ОНИ?

Они приходят ночью! Они перекапывают под свои грядки частные территории, футбольные поля, целые поля для гольфа! От их набегов страдают даже воинские части!

Они не щадят никого, подбрасывая свои овощи невинным людям, после чего бесследно скрываются. Они практически неуловимы. Полиция, спецназ и чоповцы просто бессильны в своих попытках оградить общество от них.

О них ходят самые невероятные слухи, один из них состоит в том, что они «просто афрорусские», что, впрочем, не подтверждают редкие выжившие свидетели.

Наталья Анискова
НЕ КИСНИ, СЕНЯ

Из тех старых поцев, которые бьют баклуши в садике, что на углу авеню N и Ошен авеню, самый поцеватый – старик Гутгарц. А может статься, что и не только в садике, а во всем Бруклине. Восьмой десяток шлимазлу пошел, а он все не угомонится. Сегодня, чтоб у него на роже прыщ вскочил, Розалию Наумовну возьми и спроси:

– Сенечка-то ваш, не в обиду будь сказано, не из этих?

– Каких «этих»?! – всполошилась Розалия Наумовна.

Гутгарца она, как и все завсегдатаи садика, терпеть ненавидела. Грязный язык у того на удивление гармонично сочетался с феноменальным даром к наушничеству и сведению сплетен.

– Этих, – Гутгарц облизнулся, гнусно хмыкнул и уточнил. – Тухесников.

Розалия Наумовна ахнула и схватилась за сердце. Предположить, что Сенечка... Кровинка ее. Единственная. Как только земля таких носит?!

– Как таких земля носит! – озвучила мысли Розалии Наумовны старуха Гуревич. Была она с одесского Привоза и за выражениями в карман не лезла. – Хазер, старый дрек! А ну пошел отсюдова, шмекеле, вонючий шайцман, поц, чтоб ты сгорел!

Гутгарц, втянув плешивую голову в плечи, ретировался, а Гуревич принялась хлопотать.

– Ох, Розочка Наумовна, – причитала Гуревич, обмахивая задыхающуюся от гнева соседку по лавке последним номером «Еврейской газеты». – Азох-н-вей, Розочка Наумовна! Чтоб он сдох, этот шмаковатый Гутгарц, чтоб он уже ухезался, чтоб он своим ртом кушать не мог!

Гуревич сделала перерыв, удостоверилась, что Розалия Наумовна приходит в себя, и задумалась. Гутгарц Гутгарцем, но нет ли в словах старого склочника доли истины? Сенечке уже...

– Сколько Сенечке лет, чтоб он был здоров?

– Тридцать два, – всхлипнула Розалия Наумовна. – Он еще киндер.

– Киндер, – задумчиво поддакнула Гуревич. – А что ж он, жениться не надумал еще? Или не на ком?

Розалия Наумовна смешалась. «Мальчику рано жениться», – говорила она последние десять лет каждому, кому приходило на ум задать этот вопрос. И действительно, Сенечка совсем молодой, очень серьезный и такой ответственный. Шутка сказать, работает не где-нибудь, а в банке, и не кем-нибудь, а программистом. И не за гроши, как рыжий Левка, гутгарцевский внук, балбес, который баранку крутить и то не умеет, а за большие деньги. И потом, найти не шиксу какую-нибудь, а неиспорченную хорошую девочку в наше время так трудно. И наконец, у Сени есть мама, которая постирает ему и приготовит лучше любой девочки, к тому же за бесплатно.

– Так что ж не женится-то? – повторила вопрос настырная Гуревич.

Розалия Наумовна осознала, что «мальчику рано жениться» видавшей виды рыночной торговке уважительной причиной не покажется. И аргумент, что у мальчика есть мама, – тем более: Гуревич произвела на свет шестерых и сбивалась со счету, перечисляя внуков.

– Он скоро женится, – помимо собственной воли соврала Розалия Наумовна. – У мальчика есть невеста.

По возвращении из садика она перебрала детские Сенечкины фотографии, всплакнула и занялась фаршировкой приобретенного в «Золотой рыбке» судака. Выложила его на блюдо, украсила луковыми кольцами и мучными клецками. Закончив с рыбой, включила русский канал и принялась ждать.

– Я тут подумала, – говорила Розалия Наумовна, пока Сенечка, всегда любивший покушать, уплетал судака, – что надо бы познакомить тебя с хорошей девочкой.

Сеня едва не подавился клецкой. Про девочек разговор не заходил с тех пор, как они с мамой выехали из Москвы в Нью-Йорк на постоянное место жительства, то есть не заходил целых двадцать лет. А до тех пор тоже зашел всего один раз, когда конопатая Анька Петрова из пятого «Б» опростала бронзовую чернильницу прямиком Сенечке за шиворот.

– У Гореликов две дочки, – перечисляла между тем Розалия Наумовна. – Идочка и Лиля. У Раппопортов Сонечка. У Зальцманов... нет, ну их, этих Зальцманов. Потом у Гутгарцев.

Не к месту вспомнив о Гутгарцах, Розалия Наумовна расстроилась и замолчала.

– Я подумаю, мама, – вяло молвил Сенечка.

Подумать было над чем. Девочек Сеня не терпел – с тех пор, как обнаружил, что нравятся ему исключительно мальчики. Не все, некоторые. А он – им. Наглое предположение поцеватого Гутгарца было-таки правдой. Той правдой, которую не пережила бы Розалия Наумовна, случись ей узнать. До сих пор обходилось. Но теперь...

Сеню передернуло, стоило ему подумать о женитьбе. Тем более на дочке маминых знакомых. Интересно, сколько пройдет времени с момента женитьбы до того, как его тайна перестанет быть таковой. Минут пять, наверное. Хотя, возможно, удастся отложить до ночи. Этой, как ее... Сенечка покраснел от неудовольствия. Первой брачной.

* * *

Утро встретило прохладой и телефонным звонком. «Я назову тебя солнышком!» – голосом Юры Хоя возвестил мобильник из-под дивана в пять утра. Выудив аппарат, я простонала умирающей лебедью:

– Алло...

– Танцуй, Маня! – гаркнула Анька-однокурсница. – Нашелся, недорого!

– Кто нашелся? Какие танцы? – одеяло свалилось на пол, и я судорожно пыталась подтянуть его рукой и ногой.

– Кандидат! – торжественно сообщила Анька.

Сон как ветром сдуло. Я подскочила и одернула пижаму.

– Рассказывай.

Моя старшая и единственная сестра Дашка пять лет обитала в Америке. Замужем за самым настоящим америкосом по имени Роберт, который был всего на какой-то тридцатник ее старше. Как этого Роберта угораздило подцепить на Арбате Дашку – особая история. Так или иначе, одному из них повезло. Дашка почему-то считает, что Роберту.

Оказавшись в Америке, сестра едва ли не с первого дня уговаривала меня переезжать – тушкой или чучелом. Убеждать ей особо не пришлось: в Москве держаться было и не за что, кроме должности экономиста в конторе «Рога и копыта», и не за кого – наши родители десять лет назад погибли в автокатастрофе. А там – все-таки родная душа.

В Штаты я хотела позарез, а гражданину этих Штатов, Семену Нихамкину, понадобилось ненадолго жениться. Кандидат в супруги («приличнейший человек», по словам Аньки) был оригинален. За фиктивный брак обладатели грин-карты просили двадцать пять-тридцать тысяч долларов. А мистер Нихамкин денег не хотел: он искал жену, которая понравится маме.

– Боря Фишелевич, – щебетала Анька. – Ну, помнишь, губастый такой, с параллельного потока. Этот Сеня ему седьмая вода на киселе, свояк восьмиюродный. Так вот, звонит мне вчера Борик и говорит: родственник ищет бабу. Я сразу поняла – этот родственник точно про тебя! Вы друг другу отлично подойдете!

Сеня подыскивал временную спутницу жизни с приличным экстерьером и незлобливым характером, способную более-менее изъясняться по-английски, с верхним образованием, от двадцати семи до тридцати. Почти по всем пунктам выходило – меня. Кроме одного...

– Аня! Кого ты пытаешься приличнейшему человеку подсунуть? Какая из меня еврейка?!

– Почти настоящая, Марусь. Ты в зеркало посмотри.

Я пошла и посмотрела, сразу в большое, для надежности. Худенькая особа в короткой пижаме с цветуем на животе, взлохмаченными темными кудряшками, карими глазами...

– Все бы ничего, Ань, – отозвалась я в трубку. – Только нос какой-то арийский. И татушка на пояснице.

– Сомневаюсь, что татушку на тушке его мама углядит. А нос... Ну, с кем не бывает...

– Минутку... – я решила собрать в кучку все, что знаю о евреях. «Семь сорок», цимес, Бабель и Шолом-Алейхем, рыба-фиш, анекдоты о Рабиновиче... Увы: анекдоты лидировали с большим отрывом.

– А традиции, Аня?! А язык?

– Выучишь. Марусь, так я даю Борику твое мыло? Где и когда еще найдешь такой вариант?

Через день пришло письмо – вежливое, без ошибок, зато с фотографией. На меня смотрел интеллигентного вида субчик – очки, пробор, галстук в шашечку. Приличной девушке иудейских кровей Семен обещал крышу над головой, легальное проживание в стране и примерное поведение – не лезть в душу и не тащить в койку. Предложение выглядело слишком заманчивым, чтобы быть правдой...

«Семен, а для чего вам, собственно, жена? Неужели только чтобы порадовать маму? У вас в Нью-Йорке ее совсем некем порадовать?» – отправила я письмо.

Вскорости пришел ответ: «Есть нюанс, которого мама не знает. Я гей. Вас это не смущает?»

Я ахнула вслух. Хорошенькое «не смущает». Нет, теоретически, конечно, мы цивилизованные люди, и каждый спит с кем ему вздумается, в рамках Уголовного кодекса. Практически же... Опыта общения с геями у меня не было. Разве что с манерным и вертлявым парикмахером Олегом, да и тот, похоже, под голубого только косил.

«Геи тоже люди, – пришла уникальная по степени идиотизма мысль. – Жан Маре, Джанни Версаче, Элтон Джон», – обрела она конкретику.

Твердой рукой я настучала: «Не смущает. Согласна».

Еще через полчаса поступили условия предстоящего матримониала. Сеня высылает мне приглашение, я получаю в посольстве «жениховскую визу» – убедив кого полагается на собеседовании, что замуж собралась не фиктивно – и лечу себе в Нью-Йорк. Далее в течение трех месяцев надо понравиться маме. Или не понравиться, и тогда собрать манатки и улететь восвояси.

* * *

Легенду мы сочинили простую: сайт знакомств, прониклись, влюбились, жить друг без друга не можем. Однако приличным жениху с невестой полагается знать друг о друге чуть больше, чем имя и адрес электронной почты. Мы взялись за изучение подробностей: каждый накатал по списку вопросов, требующих освещения. Выяснилось, что Сеня работает программистом в банке, обитает в Бруклине, в Нью-Йорк перебрался двадцать лет назад. Любит Фрэнка Синатру и старое голливудское кино, по воскресеньям ходит в тренажерный зал, имеет на ключице родинку в форме капли, спит в пижаме, пьет грейпфрутовый сок по утрам и молоко перед сном. Мне даже неудобно было писать о неугасимой страсти к советскому панку и кофе с коньяком.

На этом мы прервались, и я принялась учиться еврейству.

– Говно вопрос, – авторитетно объяснил Боря Фишелевич, тот самый, что через Аньку сосватал меня заморскому восьмиюродному свояку Сене. – Во-первых, вызубришь идиш.

– Как идиш?! – ужаснулась я.

– Кверху каком. Из всего идиша надо знать десять слов. Слушай сюда и записывай. Аид – еврей. Гой – нееврей. Хазер – свинья. Шлимазл – мудак. Шмак – тоже мудак. Шмекеле – опять-таки мудак. Тухес – задница. Халоймес – бардак. Аникейве – шлюха. Поц – э-э... ну, ты догадалась. Зафиксировала? Молодец. Далее – праздники. Конспектируй, потом пробьешь в википедии и заучишь наизусть. Пурим. Пейсах. Суккот. Ханука. Йом-Кипур. Записала? Умница. Теперь жратва. Цимес. Тейглах. Гефилте Фиш. Клецки. Мацу ты и так знаешь. Поняла? Азох-н-вэй. Ах, да, это еще одно слово, одиннадцатое. Означает все что угодно. Все поняла? Можешь приступать к объевреиванию.

На третий день зубрежки я почувствовала, что достаточно объевреилась теоретически, и возобновила переписку с женихом. Заодно решила закрепить материал в руках и освоить еврейскую кухню на практике. Что-что, а готовить я умела и любила, поэтому скачанные из интернета рецепты пошли на ура. В конце концов мы вызубрили уйму подробностей той или иной степени интимности, собрали документы, перешли на «ты» и перебрались из почты в «аську».

– Ну, что, Сеня, ни пуха ни пера? – настукала я перед выходом в посольство.

– К черту. Я тут подумал...

– Что ты подумал? – подбодрила я.

– Маша, нам ведь придется изображать взаимное влечение. Перед мамой.

– И в чем скорбь момента?

– Но ведь ты женщина! Я могу и не суметь.

– Не кисни, Сеня. Во-первых, я маленькая женщина. Хрупкая, как цветок. Ну, или как пацан. Во-вторых, джинсы надену.

* * *

Американское посольство я узнала сразу – перед желтым домом на Новинском бульваре стояла здоровенная очередь. Страждущим полагалось сдать паспорта суровому «минцанеру», забрать через несколько минут из его же рук и только после – протиснуться во дворик. Еще один суровый гражданин спрашивал в дверях насчет оружия и содержимого сумочек, третий – уже добродушный – принимал в камеру хранения все металлическое и электронное: мобильники, флэшки, часы, маникюрные ножницы. Да, основательно тут у них. «Раскусят, ей-богу, раскусят», – тоскливо подумала я, проходя в следующий зал через металлоискатель.

В одном окошечке мне выдали анкету, в другом улыбчивая девушка средних лет с акцентом предложила отсканировать отпечатки пальцев. Наконец дошло до собеседования. Посольский работник добродушно ощерился, спросил все формальное и посмотрел эдак внимательно, на рентгеновский манер. А мне стало вдруг смешно. Глядя на серьезного господина с залысинами, я изо всех сил пыталась не расхохотаться. Тот, понаблюдав за мной с минуту, клацнул по лежащей перед ним клавиатуре и произнес:

– Ваша виза одобрена. Всего хорошего, мисс Климова.

Выйдя из посольства, я попыталась закурить и обнаружила, что руки дрожат. День стоял майский до невозможности: теплый, деликатно ветреный, в меру солнечный. Все было подернуто особенной весенней дымкой – краски чистые, но не яркие, и воздух полупрозрачный, как тонкая слюда. Я шагала по прекрасной, как никогда, Москве и потихоньку осознавала: скоро уеду. Возможно, навсегда. Больше не будет зеленоватой Яузы с липкими уточками. Больше не будет старомосковских особняков и нахальных стеклобетонных новостроек. Больше не будет горбатых переулков и широких беспорядочных проспектов. А что там, впереди?..

* * *

Мы договорились, что Сеня встретит меня в «Джиэфкей». Я умудрилась проспать весь перелет и вышла из самолета помятая, как та пионервожатая.

Сеня ждал в зале прилета, с табличкой для надежности. Он оказался не таким, как на фотографии. Со своими печальными глазами в черных ресницах Семен выглядел трогательным, как олененок. Таких и называют «ласточка-мальчик»: парнишку хочется если не усыновить, то назначить в младшие братья.

– Маша?

– Она самая. Привет... – отчего-то я смутилась.

– Привет... – Сеня замешкался, будто решал какой-то важный для себя вопрос.

– Берем чемодан и едем?

По дороге я пыталась разглядеть Америку из окна Сениной «Хонды» и не увидела почти ничего. Рекламные щиты на английском, пальмы и не по-нашенски гладкое шоссе. Затем шоссе кончилось, и Сеня объявил: «Бруклин».

Бруклин оказался смесью одно – и двухэтажных полукукольных домиков с кирпичными многоэтажками. У одной из них Сеня припарковал «Хонду», посмотрел на меня и спросил:

– Страшно?

– Страшновато, – уточнила я.

– И мне, – признался Сеня. – Даже поджилки трясутся. Ладно, пойдем, нам на шестой этаж.

Дверь открыла невысокая полная дама в очках и с черными кудрями.

– Мама, познакомься. Это Маша, моя невеста, – представил меня Сеня.

– Ах, да я знаю же, что это Маша, неужели ты притащишь с собой еще кого-нибудь? – мама всплеснула руками.

– Маша, это моя мама, Розалия Наумовна.

– Очень приятно.

– Проходи, проходи, деточка. Устала небось с дороги. И проголодалась, конечно. Ничего, я уже и на стол накрыла.

Розалия Наумовна ворковала не переставая, а я даже затылком ощущала внимательный, одновременно и оценивающий, и тревожный взгляд.

После ужина мы смотрели детские фотографии Сени – два толстых альбома. На язык так и просилось: «Андель, чистый андель». Незаметно натикало девять.

– Сенечка, а как вам постелить? Раздельно? Или?.. – поинтересовалась Розалия Наумовна.

– Раздельно! – ответили мы в один голос.

– Вот и славно, – разулыбалась потенциальная свекровь.

Полночи я ворочалась в рефлексиях и в седьмом часу утра подскочила с постели – готовить жениху завтрак. На кухне уже сидела Розалия Наумовна в бордовом халате – пила чай.

– Доброе утро, деточка. Что ты так рано?

– Доброе утро, Розалия Наумовна. Вот, решила завтрак Сене...

– А-а... Ну, давай-давай, не буду мешать.

Розалия Наумовна пила чай и «не мешала» тем же цепким, оценивающим взглядом, что и вчера. Хлопоча мордой, я поджарила омлет по-гречески, поставила варить кофе и извлекла из холодильника грейпфрутовый сок. Через полчаса жених явился из душа, подмел завтрак, наскоро оделся и ускакал в свой банк, а я подверглась допросу с пристрастием.

– Бабель, – перечисляла я любимых писателей, с трудом удерживаясь, чтобы не загибать пальцы. – Фейхтвангер, Севела, Шолом-Алейхем, Ремарк, Вайнеры, Ильф и Петров, Рыбаков, Эренбург.

Розалия Наумовна благосклонно кивала – в Москве она преподавала литературу в старших классах.

– Эйзенштейн, – перешла я от литературы к кинематографу. – Мейерхольд, Бернес, Гердт, Казаков, Фрейндлих...

* * *

В садик через дорогу от дома мы отправились к полудню.

– Маша, – представила меня Розалия Наумовна дородной, грозного вида старухе, с красным вислым носом и не менее красными борцовскими ручищами. – Маша с Сенечкой, они, э-э...

– Одесситка? – басом громыхнула старуха.

– Москвичка.

Старуха поджала губы.

– В Москве, что ж, еще евреи остались?

– Остались, – неуверенно подтвердила я. – Не очень много.

– Это хорошо, – не уточнив, что именно хорошо, кивнула старуха. – Садись, деточка. Тьфу, вон опять идет, чтоб он сгорел.

– Кто идет? – эхом откликнулась я.

– Гутгарц.

Я оглянулась. Гутгарцем оказался плешивый сутулый старикан, остроносый и с бегающими глазками под мохнатыми седыми бровями.

– Проходите, Михаил Исаакович, – напутствовала старикана Розалия Наумовна. – Ступайте, ступайте, нечего вам здесь задерживаться.

– А это кто у нас будет? – проигнорировал напутствие Гутгарц, уставившись на меня.

– Это Маша, Сенечкина невеста. Все? Идите уже.

– Невеста? – удивился Гутгарц. – Надо же. То-то, я смотрю, пигалица нездешняя. И к ребе не ходи – шикса.

– Сами вы шикса! – негодующе выкрикнула я, пока дородная старуха хлопотала вокруг схватившейся за сердце Розалии Наумовны. – Шлимазл, вот вы кто. Идите отсюда в тухес.

* * *

Незаметно прошел месяц. Как-то вечером Сеня с заговорщицкой физиономией вывел меня погулять. В первом попавшемся ресторанчике усадил за столик, принял торжественный вид и заявил:

– Маша, ты таки нравишься маме.

– Да?

– Нравишься. Поэтому я предлагаю... осуществить главную часть договора.

В мэрии нас расписали за полчаса. В русском ресторане на Брайтоне, куда мы отправились праздновать событие, Сеня проглотил одну за другой три рюмки водки и сказал:

– Теперь мы съедем от мамы.

– Как съедем? – ошеломленно спросила я. – Она что же, будет не против?

– Еще как против. Только ей придется смириться.

– М-м?.. – я подняла брови.

– Маш, я прожил с мамой тридцать лет. И устал от этого. Да-да, она вырастила меня и дала образование. Своим нынешним приличным положением я во многом обязан маме. Тридцать два года я был ей хорошим сыном. Послушным. Я даже женился, чтобы угодить ей. И – хватит. Достаточно.

– Мама, мы собираемся переехать, – заявил Сеня, едва переступив вечером порог. – Хотим жить отдельно.

– Азох-н-вей! Сенечка, неужели тебе здесь плохо? – всполошилась Розалия Наумовна.

– Хорошо. Но молодоженам, – Сеня чуть заметно покраснел, – нужно жить отдельно.

Розалия Наумовна была великолепна. Она увещевала, заклинала, взывала к Сениным уму, чести и совести и даже попыталась прилечь в обморок. Сеня был вежлив, но непреклонен. В конце концов побежденная Розалия Наумовна удалилась в спальню, прижимая к глазам платок.

Через неделю мы перебрались в трехкомнатную квартирку за несколько кварталов.

– Завтра у нас вечеринка – объявил Сеня, едва грузчики, расставив мебель, удалились.

– Новоселье-пати?

– Вроде того. Будет только один гость.

– Ишь ты... Вам какой ужин: еврейский, французский, итальянский, немецкий, русский? Китайский не проси, в восточной кухне я не копенгаген.

Сеня как-то странно посмотрел на меня.

– Э-э... на твой вкус.

Следующим вечером Сеня пришел в сопровождении высокого и плечистого синеглазого брюнета. Сливки генофонда, а не брюнет. Я прочитала про себя коротенькую матерную мантру и постаралась улыбнуться приветливо. Брюнет взглянул так скептически, что я обиделась.

– Маша, знакомься, это Джошуа. Мой... друг, – собственнически-благоговейно представил спутника Сеня.

Я, конечно, не эксперт. Но дружище Джош явственно смахивал на капризную салонную шлюшку. Ему было то прохладно, то жарко, то слишком остро, то свет резкий. Таким макаром Джош изнывал целых два часа. Потом господа устроились у телевизора – оказывается, геи тоже смотрят футбол. Я навела порядок и поскучала с ними немного, а потом ушла в свою спальню. Наутро Джоша не было.

– Как он тебе? – поинтересовался за завтраком Сеня.

– Твой? Хорошенький.

* * *

– У меня через неделю отпуск, – заявил Сеня, уплетая пятничный ужин.

– Поздравляю, – я сменила тарелку из-под собственноручно сотворенной гефилте фиш на чистую. – Куда поедешь?

– Не поеду, а поедем.

– Да, извини. Я упустила из виду Джоша.

– У Джоша каникулы, он улетел на месяц к родителям в Колорадо.

– Понятно. То есть ты поедешь с мамой? Или... – до меня внезапно дошло. – Неужели ты хочешь поехать в отпуск со мной?

Сеня засопел и нахмурился.

– А что тут такого? – выдал он наконец. – Мы, кажется, не чужие люди? Где, ты говорила, живет твоя сестра?

– Ох, – я бросилась ему на шею. – Ты правда хочешь свозить меня в Солт-лейк-сити?

– Ну да. Надо же мне познакомиться с родственниками. И потом – там неподалеку Лас-Вегас. Я давно хотел побывать.

– Со мной?! – ахнула я.

– С кем же еще? – вновь принялся сопеть и хмуриться Сеня. – Я, между прочим, как-то и где-то на тебе женат.

В Лас-Вегасе мы провели четверо суток. Это было что-то. Нет, не что-то, это было... Я завороженно смотрела на белых львов в «Мираже». Закрыв глаза, слушала поющие фонтаны в «Белладжио». Кормила с руки розовых фламинго в «Хилтоне». Визжа от страха, с лязгом неслась в вагонетке по хребтам американских горок на крыше «Нью-Йорка».

– Понравилось? – спросил Сеня в такси, везущем нас в аэропорт.

– Он еще спрашивает. Спасибо тебе. Постой... Ты имел в виду Вегас?

– Ну, не Солт-лейк-сити же, – Сеня смутился. – Извини.

В роскошном двухэтажном особняке на берегу озера мы пробыли неполные сутки. Я, потупившись, ковыряла вилкой что-то безумно изысканное на еще более изысканном золоченном блюде и не могла поверить, что надменная тетка напротив – моя сестра Даша.

– Я бы отсюда сбежал, – тоскливо сказал Сеня, когда после ужина мы оказались в спальне. – Этот Роберт, он действует мне на нервы. По правде сказать, он просто напыщенный павиан. И еще мне показалось... знаешь, геи чувствуют такие вещи очень тонко. Мне показалось, что Дарья смотрит на тебя, словно... – Сеня запнулся и замолчал.

– Ну. Договаривай.

– Неважно. Забудь.

Наутро мы распрощались с хозяевами, и уже в три пополудни здоровенный черный таксист, улыбаясь от уха до уха, лихо вывернул с Сахара-авеню на Стрип – кипящую азартом и бурлящую жизнью артерию Вегаса.

* * *

Джош стал наведываться к нам все чаще и чаще. После ужина я уходила спать пораньше – не хотела мешать. Да и не очень тянуло смотреть лишний час на физию Джоша. А по правде сказать, и лишних пять минут тоже.

– Тебе он не нравится? – спросил Сеня как-то утром, едва Джош, виляя бедрами, скрылся за входной дверью.

– Прекрасный вопрос.

– Ладно. С понедельника начинаются курсы.

– Что? Какие курсы?

– По утрам – английского в Бруклин-колледже. Три часа в день, рассчитаны на полгода. Позанимаешься, подтянешь язык, смягчишь акцент. По вечерам там же возьмешь какие хочешь – по специальности. Тут, правда, полугодием не отделаешься. На аккаунтера учиться года полтора. На сетевого администратора – два с половиной.

– Ты шутишь? – я от удивления едва не сыграла со стула. – У меня нет денег за это платить.

– Ты хотела сказать «у нас нет»? Найдем деньги, авось не обеднеем.

– О господи! Представляю, что скажет мама.

– Ни черта ты не представляешь. Это как раз ее идея. Ну, в смысле, наша с ней общая.

* * *

Как-то вечером Сеня пришел без лица. Краше в Мавзолей кладут.

– Сень, что случилось?

Он закусил губу и посмотрел на меня.

– Мы с Джошем...

– Что вы с Джошем?

– Расстались, – Сеня привалился к двери спиной и стукнулся о нее затылком. – Он меня бросил.

– Ох ты...

Ночью я не могла уснуть. Сеня ходил по квартире, стараясь не шуметь, но было слышно. Я крутилась с боку на бок и потихоньку зверела. А потом вспомнила, что где-то когда-то у меня был «Донормил»...

Я прошлепала на кухню и включила свет. Мать честная! На столе красовалась разграбленная аптечка, таблетки были сложены аккуратными разноцветными кучками, по соседству стояла бутылка вискаря. Супружник медитировал над этим бардаком.

– Ну-ка, повернись ко мне.

Сеня послушно поднял голову. Я размахнулась и влепила пощечину. Вторую! Третью! Сеня не сопротивлялся.

– Что ты отсюда съел?!

– Ничего, – промямлил Сеня. – Только выпил немного...

– Выпил?! Нажрался и решил, что из-за этого поца с глазами жизнь не мила? Так?

Сеня виновато кивнул.

– Шмак безмозглый, – я влепила еще одну затрещину. – Шлимазл! Кретин! Жить он передумал, шмекеле поцеватый!

Сеня поморщился так, будто ему жал галстук.

– Маш, хватит.

– Хватит ему... Живо убирай весь этот халоймес.

Сеня принялся складывать таблетки в тубы. Пальцы у него подрагивали, таблетки не попадали в горлышки. Я посмотрела на безобразие и присоединилась.

– Давай кофе сварим? – предложил Сеня.

– Угу.

Мы навели порядок и устроились за столом с кружками. Пили кофе молча, но без напряжения – уютно, как бывает между очень своими уставшими людьми. Рассвет занимался, и вдалеке, над Ист-Ривер, небо уже порозовело.

– Знаешь, Маш, я иногда забываю, что ты...

– Что я фиктивная?

– Что ты не еврейка.

Рука у меня дрогнула, кофе выплеснулся на скатерть, и пятно разбежалось по ней звездастой кляксой.

– С чего ты взял?

– Да знаю. Давно уже.

– Как?!

– Еще тогда. До Лас-Вегаса, – улыбнулся Сеня.

– Неужели Дашка?.. – обомлела я.

– Угу. Она и сказала.

– Зачем?

– Да просто все очень. Она тебе, Маш, позавидовала. Я это сразу понял, еще до того, как она сказала. И не хлопай ресницами, геи такие вещи чуют не хуже баб.

– Разведешься со мной?

Сеня вздохнул, поднялся, взъерошил мне волосы.

– И кто из нас после всего шмак и шлимазл? Дуреха ты, Машка, даром что шикса. Разведешься, скажешь тоже. Когда мне так с женой повезло.