Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 28 страниц)

ВОТ КАК-ТО В ЦАРСТВЕ ГОРОХОВОМ

Жил на свете царь Горох. Много земель он имел, много камней драгоценных и утвари диковинной. Главное, что было у царя, – его народ: добрый, верный и трудолюбивый. Разбрелись сыновья Гороха по свету, один Иван с лягушкою рядом.

Давно похоронил царь царицу Луковну. Осталась зато дочка ненаглядная, царевна Ганя. Любила она на Горбунке поскакивать, с Иваном вперегонки, да по рыбу с удой, со старцами дворовыми. Всяка тварь господня к ней ластилась, вот и дело царевне.

Между тем выросла, и стал Горох думу думать. Доча, мол, словно пацаненок, кругом шныряет. Надо ее замуж сдать.

Не хочет дочка замуж.

– Да кумекай! Царство у меня агромадное, ничо не надо нам, живем слава Богу. Ты выбери кого хошь, за того и сладим.

А царевна себе на уме.

– Объяви по свету, что отдашь тому, кто мешок камней-сердоликов разных, оглаженных да ярких, принесет, да еще мне приглянется.

– Чо не алмазов? – дивится Горох.

– А я не прынцев жду! – усмехнулась Ганя да убежала на конюшню, коней яблоками угощать.

Гороху прынцы тоже не любы: зачем иных людей в свою вотчину гороховую?

Разослали по царству указ: мол, женихов ищем, с мешком камней-сердоликов обделанных, чтоб сияли оне. И чтоб через три года явились женихи к царю: там царевне осьмнадцать стукнет – вот и пора. Может, одумается и выберет кого-нито. И родит внука Гороху, а то вон Василиса-лягуха девку принесла. Один рев от ней, проку нет.

Три года прошло. Наскакалась Ганя, напрыгалась, сом чуть в Смородинку-реку девку не утянул, водяному в невесты. Вот успокоилась и на парней поглядывает. Скоро камней-сердоликов не понадобится. Царь женихов торопит, созывает народ – камни-сердолики смотреть.

Двое женихов – так толкаются, кто первым зачнет. Одолел прынц заморский. Вот как узнал? Ох, сыщет Горох того нехристя, какое прынцу донес, всыпет по перво число!

Прынц важный, выступает индюком, над шляпой перья ровно флаги полощутся, сзади холуи шляпами машут. Двор подмели. Прок от них какой-нито.

Мешок ему подают. Горох корыто заготовил, сыпать туда, чтоб смотреть. Прынц корыто пощупал – дивится. Знать, оне не стирают?

К нему холуй подбежал, веревочку развязать. И ну сыпать камни-сердолики граненые – все разного цвету. А не сияют: не алмазы все ж.

Прынц аж голову отвернул, стыдно таку гадость за невесту давать. Тут Ганю увидел, зарделся весь, шляпой замахал. Ганя веночек с головы сняла, в ответ помахала. Может, у них обычай такой, махать.

– А скажи мне, прынц, как ты сердолики те добыл? – спрашивает.

Закурлыкал прынц не по-нашему, толмач хитроглазый выскочил, за него говорить.

– Экспедицию послал в Бухару, там они камни купили, а мои ювелиры огранили, – пищит толмач.

...Да за таким камнем искпидицию слать? – расстроился Горох. Дурак прынц.

– Зачем гранил-то? – спрашивает. – Это тебе не алмаз. Его кругло гладят. Не светится, как ни грани.

Толмач прынцу в ухо шепчет. Прынц молчит. Чего отвечать-то? Хотел как богаче.

Ганя корыто велит в детскую унести, реве лягушкиной играть. Авось не проглотит.

Прынца в праву сторону: купец на очереди.

Толстый купец. Зато свой. Гороху ближе. Брюхо-то и убрать можно, сельдей с творогом. В неделю постройнеет. Али уж гриба древесного щепоть. Нездорово, зато худит...

Ново корыто принесли. В прежнем рева уселась, камни хватать.

Сыпет купец камни-сердолики: все круглые, ровно горохи, и в каждом дырочка проверчена. Ухватил купец горстью, засветились камни на солнышке. Народ любуется. А купец шапку перед царевной снял, поклонился.

– Годны ли камни тебе, люба?

Поклонилась и Ганя в ответ, своему знает, как отвечать.

– Как добыл ты камни те? – спрашивает.

– За море плавал, купил у турок бус премного, да и расцепил – тебе на радость.

– Труд твой не мал будет, – говорит Ганя.

Не по нраву Гороху купца худить. Это скоко ден к выгребу не прорвесси?

– Все червоточины в камне, – сокрушается царь. – Тебе, Ганя, скоко бус надобно?

Улыбнулась царевна, купца вправо, корыто в девичью – всех девок в бусы нарядит!

Последний остался. Крестьянин-лапотник. Но все же свой. Ганя оглядывается – есть ли корыто?

– Не трудись, царевна! – поклонился мужичок. – Я все с собой принес.

И ставит перед Ганей решето с камнями. Все разные, не круглые, а всякие, как в земле родились. Оглажены, блестят, светятся. Народ рад.

– Как же ты их добыл? – спрашивает Ганя, а сама перебирает камешки, на ладошку к свету кладет.

– Да никак особенно, – отвечает мужичок. – Пока пахал да копал, их из земли выковыривал.

– А гладил?

– Так на мельнице короб с песочком на вал надел – само и огладилось.

– Песочком-то так не светится! – говорит Ганя.

– А я, пока коров пас, довел их шерстинкой, – отвечает.

Горох недоволен.

– Так ты за невесту и не работал почти!

А Ганя крестьянина влево и говорит прынцу:

– Спасибо, судырь мой, передай искпидиции и ювинирам вашим за подарок. Но мне граненых камней к сердцу не приложить. Года ваши молодыя, вот скоро у нас племянница заневестится, там и приедьте.

И веночком помахала.

Прынц злой ушел. Не выгорело – да супротив кого? Купца да селянина?

Ганя к купцу повернулась.

– Спасибо тебе за шарики, да червоточинка дело портит. Много труда твоего, да и денег ты угробил. Выбирай средь горнишных моих, не прогадаешь: и шьют, и пекут, и икономию знают. А приданое спроворю немалое. Алмаз какой найдем, взамен бус твоих...

– А тебе, добрый молодец, руку свою даю, коли по сердцу, – говорит крестьянину. – Вот ведь дело какое: ты добыл да огладил, притом между делом своим главным. Такой муж не спрячется за бабой, хотя царевной, да не потратит время да деньги зря на ее прихоти... А камни такие лучше всех: такими их земля родила.

– Ну, – сказал царь Горох, – люблю тебя, Ганя, и все. Мы с Луковной каку кралю сродили! А, Василиса?

Лягушка кивает, потому как в рот ей рева камень засунула, а сама теперь мать держит, шепелявит, рада.

Вот так все и решилось.

Иван рад. Второй мужик рядом, еще и Зобредатель, а то, не считай Гороха – одне бабы!

из серии «Великолепные дилетанты»
КТО ТЕБЯ УСЕЯЛ...
(Почти Верещагин)

Валерий Михайлович с Васькой трудолюбиво вгрызались лопатами в твердокаменную глину под домом: рыли подвал. Они были сверстниками, дружили с детства, но Васька остался Васькой, как того требовала шальная университетская научная жизнь, а Валерий Михайлович стал таковым рано, едва приступил к преподаванию географии в школе вместо такой романтичной и любимой работы геолога-поисковика. Друзья приняли это изменение на ура и теперь никак, кроме пышного «Валерий Михайлович», его не называли.

Преподавание в школе кануло в прошлое вместе с женой, и холостой геолог нанялся туда, куда взяли – инженером на карьер. Бросил столицу, сдал квартиру за бешеные деньги и мог бы прохлаждаться, но душа звала к камням. Теперь он жил в свежекупленном древнем деревенском доме, назывался Михалычем, копал подвал и даже завел грядки с морковкой, которой в деревне не сыщешь днем с огнем.

Васька приехал в отпуск и был полон строительного энтузиазма: раскопки подвала оказались занятием крайне увлекательным. Если вначале они выкапывали мумии кошек и старые сапоги, то позже пошли флотские пуговицы времен Отечественной, а там и древние глиняные криницы, и ржавый боевой топор, и гигантский ключ от замка какого-то древнего лабаза.

– Сколько же лет тут живут? – спросил тогда Васька и получил тот же ответ, что и Михалыч: а никто не знает, сколько. И не знает, сколько лет самой избе – бревен таких лет сто не видели. Не дорастают теперь деревья до таких пышных телес.

Подвал был выкопан, Михалыч возился с его обустройством, но неугомонный Васька, которому не дали затопить дом путем копания до сердца Земли, затеял копать колодец. Он сидел там весь день, вылезал греться, покрытый глиной, и разбирал бадьи с грунтом. Он прошел два слоя угля, что могло и не значить ничего – ну был пожар лесной или дом прежний горел... однако выкопал каменный дротик и обгорелые кости.

– Это не дом, это музей! – заявил он Валерию Михайловичу. – Здесь жили от сотворения мира. Ожидаю выкопать Адама и Еву. Ты не боишься жить здесь вот так... на костях предков?

Геолог вытащил заранее заготовленный подарок: искрящийся кристаллами кварца осколок с отпечатком хвостового плавника маленькой рыбки. Когда-то он, как сейчас Васька, перерыл весь гравий в поисках других частей тела этой рыбки... тщетно.

– А тебе не страшно жить на ИХ костях? – спросил он. – Иногда мне кажется, что все наши камни заполнены такими отпечатками – умей лишь разломить. Вот мы говорили с тобой, что центрами кристаллизации всегда служат бактерии. Это ладно. Это – для маленького кристаллика. А вот что определяет структуру данного булыжника? Чего только в нем ни намешано, а вот кристаллизуется в определенных точках. Вокруг – аморф. Кристаллизуются глаза – со зрачками! Кости, плавники. Остальное кое-как можно оценить на шлифе, под микроскопом. Понимаешь, чтобы создать картину в камне, нужен материальный объект. Сложный. Живой. Ну, либо его труп. Что могут дать шлифы? – Так, дальний отблеск. Нужна томограмма камня.

Васька даже перестал соскребать глину с рук.

– Так вот почему ты меня вызвал? Думаешь, моя установка потянет?

– Я геолог, – развел руками Валерий Михайлович. – Это ты думай.

Они смотрели на маленький череп с огромными выпуклыми глазами. То ли древний долгопят, то ли тогдашний «зеленый человечек», утонувший бог знает сколько лет назад и окруженный скелетиками морских ежей и худеньких рыбок. Объемная картина медленно поворачивалась на экране.

– Валерий Михайлович! – торжественно сказал Васька. – Ты гений.

Геолог поднял бровь и приказал:

– А теперь этот.

– Вулканическое стекло? А его-то зачем?

– Форма, – веско сказал Валерий Михайлович, – существует не только у вещественного живого, но и у энергетических структур. Давай покопаем поглубже. Может, еще какой труп предков разыщем? На макроуровне стекло аморф, а если помелочиться? Разрешение прибавить? Думаю, вулканы должны искомое привлекать.

– Лерка! – завопил Васька, осторожно захватив манипуляторами глыбу величиной с унитаз, что так заинтриговала его совсем недавно. – Лерка! У меня нет слов.

– У меня есть. Ты не боишься встретить там СЕБЯ? – хихикнул Лерка, понимая, что вот теперь он снова начинает жить. Непонятно отчего – от того, что для него не требовало доказательств, или от возвращения своего имени. – Так что там, на экране?

ПЛОД УЛЬТРАЗВУКА

Петька Баранов уволок меня из зала на веранду. Погода была мерзкая, сыро и ветрено, и столики на веранде пустовали. Нет сесть за столик, так он зажал меня в углу по своей мерзкой привычке, за которую еще в шестом классе получил кличку «Угол». А может, и не за нее, а из-за вечной своей революционности. Он всегда оказывался прав, и мы разбивали об этот Угол свои логические носы. Никогда Петька не решал задач нормальным путем – все как-то заковыристо, да еще любил найти побольше разных решений. Тридцать шесть страниц, помнится, насчитывал его реферат по треугольникам – по пять доказательств каждой теоремы. Такой вот Угол...

– Ну признай, что ты тоже не можешь выдержать этого потока, – потребовал Петька. – Бурчат-бурчат, а в головах один треклятый бизнес.

– И откуда ты знаешь, что у них в головах? – возмутился я. – Ладно бы сказали, а то ведь девицы все про детей и внуков... Мне скучно, потому что у меня таковых нет. От фотографий в глазах мушки скачут. И, главное, все их дочки квадратные, а внуки на одно лицо! Мальчишек затюкали, один Сереня как всегда на коне... А ты что взъелся? Наука не идет?

– Еще как идет. Я тебя нарочно сюда вытянул. Ты у нас в очередном разводе, подходишь на роль объективного наблюдателя. Вот прямо сейчас, а? Самое вкусное мы съели, фотографии оценили, и давай отсюда, пока они не решили тебя перевоспитать и сделать алкоголиком. Трезвым ты мне больше нравишься.

Ага. Я сподобился похвалы. Как всегда, величественной. И ведь он уверен, что я польщен. И прав. Если он хвалит, каждый из нас в душе расплывается до ушей. Не Угол, а царь зверей.

Пока я вез его на трудовой подвиг, он преподнес теорию – ее был призван подтвердить сегодняшний ночной эксперимент, который больше смахивал на самоубийство.

Итак, нынешние индиго-детки и прочие экстравагантно-сенсорно-одаренные младенцы, о чьих талантах вот только что вещали нам одноклассницы, – это результат того, что теперь беременным делают ультразвуковое обследование. Всем. Зачем – вопрос. Чаще всего, чтобы заранее сказать, какого пола младенец. Знать это всем, разумеется, необходимо. При рождении узнать – старомодно.

Почему Баранов взялся за тему, ясно. Его в утробе не нашли, и бедную маму обвинили в ложной беременности, как какую собачку. Она у Петьки дама решительная и передовая, потребовала УЗИ-обследования. И экспериментальная модель установки главного акушерского центра страны показала ошеломленным врачам четырехмесячного Петьку, так изобретательно скрывавшегося от ручного обследования.

Петька вырос Углом, в молодости видел руками, как Роза Кулешова, всегда везде выигрывал и нарушал законы вероятности. А нас всех нашли без УЗИ и мы выросли... нами.

– Ты знаешь, что творит ультразвук? – вопил Петр, размахивая руками. Хорошо, что я вожу машину с детства – не то упустил бы педаль тормоза, как тогда, когда уронил сигарету в вырез рубашки. Перед нами как раз тормозил бешено дорогой одер, и сидеть бы мне тогда в долговой яме...

Ультразвук вызывает кавитацию в жидкостях – схлопывание пузырьков растворенного газа, и спокойно обдирает с клетки все ее чувствительные покровы. Скажем, с его помощью можно лишить кровь групповой принадлежности и переливать кому угодно.

Все это преамбула. Потому что главной идеей детерминиста и богоискателя Петьки было следующее. Все разнообразие событий записано в некоей универсальной ДНК. Мозг человека получает доступ лишь к маленькому участочку этой ДНК (его размер, по Углу, определяет длительность жизни персоны). Мозг считывает информацию с универсальной ДНК и производит действия («белки») с помощью тела («рибосомы»). Сумма действий, совершенных поколением живущих, определяет реальность.

Я, естественно, удивился. Если мы все читаем одно и то же, что за разнообразие выйдет? – Нет, универсальная ДНК многонитчатая, как у комаров в слюнных железах, а еще мы разные и читаем разное, и трактуем по-разному. Увел Петька в дебри. Проще сказать, что это наша ДНК, и мы читаем каждый свои три процента. Да, – подтвердил он, – она, ДНК, копирована в нас, и вот как бы ее разблокировать...

– Ты левитировать хочешь? Своих талантов маловато? – поинтересовался я, вылезая из машины.

– Я хочу познать прошлое и будущее, – сурово ответил Петька и неистово хлопнул дверцей моей бедной машины. Думал, видимо, что моя «Мазда» – это сельская маршрутка... Ясно. Угол устал от настоящего.

Так. Мой бывший сосед по парте собирается считать свою нить универсальной ДНК целиком. Путем разблокирования себя самого богатым набором излучателей, частоты и мощности которых он подбирал все эти годы: ведь не брить клетки задумал – залезть внутрь ядер!

Что клетки становятся клетками печени, лишь блокировав большую часть своего генома, он знает. Что если такое разблокировать, выйдет раковая клетка, он тоже знает – однако уверен, что все продумал верно.

– Если ты выживешь, выйдет один большой рак, – предупредил я.

– Если разблокировать мозг, все перестроится, – отмахнулся он.

Во что перестроится? В медузу? Только дай Петру время – представит шесть разных доказательств, а у меня завтра операционный день. Угол опять загнал меня в угол, но я давно потерял страх – не та профессия.

Мое дело – сидеть за десятью защитами и смотреть, как Угол умирает. А может, он гений, а я дурак? Раньше так и было.

– Валяй! – разрешил я и устроился на рабочем месте.

Сначала ничего не было. Потом поднялся какой-то туман, и я начал бояться.

А потом я оказался посреди широкой степи, до горизонта заросшей маками. Рядом возник из воздуха огромный черный валун.

Да, Петька. Именно эта фигура познала прошлое и познает будущее. Ты гений, Угол. Ты даже умер гением. А я что? Я, видимо, человек.

Я вынул несмываемый маркер, написал на валуне большими красивыми буквами «Здесь был Петр» и отправился в путь среди маков. Интересно, а другие люди в этой реальности есть? Если следовать Петру, не будь меня тут, вся реальность была бы представлена булыжником...

А я-то? Я ведь не мизантроп. Девочки, милые, подавайте сюда ваших внуков!!

ЭТО ЧТО ЖЕ ВЫЙДЕТ?

На том маковом поле пробыл я всего ничего, даже испугаться не успел – и выбросило меня обратно на мое рабочее место. Лаборатория обесточена, тьма кромешная, Петька в камере храпит-заливается, будто и не бывал булыжником...

Я его растолкал – и вовремя. Охрана пришла выяснять, где там у него закоротило. Не первый раз он свой институт обесточивает, так что лишь свет погас – бегут к нему ругаться.

Петька увлеченно доказывал, что он не бобик, а ученый авторитет, а я домой пошел, выспаться. Похоже, эксперимент его удался. Только со мной. Я отказывался верить макам и булыжникам, Петька ничего не помнил, но стал с тех пор еще более странным. Приходил ко мне высказываться. К нам. Каждую субботу. Называлось это «Петькин чай».

Заметили – «к нам»?

Потому что я размножился в одночасье. Не в своих законных браках, что всегда быстро завершались разводами, а на стороне. Один мой давний роман вдруг всплыл в виде вполне приличного подростка, что пожелал увидеть своего родителя. Главное, матушку этого потомка я вспомнил с трудом. Все в те времена было скоропалительно и легковесно.

С потомком мы сошлись легко. С его матушкой было сложнее. Приподнимал шляпу и приносил торты. Цветов не носил, ручек не целовал и не поползался на честь. Не маленькая – понимает, что многократно разведенный уже не жених.

Потомка звали Олег, и он был почти таким же въедливым, как Петька. Ему была нужна мужская рука. Голова мужская ему не нужна – у его матери она такая. Вспомнил я, почему тогда от нее сбежал: умная больно. Тяжело с такими. Ладно на работе, а дома раздражает. Дуры меня тоже раздражают. Мизантроп я, не зря Угол меня любит.

Однако сыновей выращивать умные умеют. С недорослем разговаривать интересно. Это я потому объясняю, чтобы вам понять дальнейшее. Дело в том, что мы с Петькой детей, кроме как на чужих фотографиях, и не видели и прогресса в процессе воспитания нового поколения не уловили. Впервые увидели паззл в руках Олега, впали в маразм и стали собирать их десятками. Петька приходил на чай с очередной покупкой для Олега и парной – нам, чтобы не обидно. Я нес Олегу задачку, уже решенную двумя стареющими энтузиастами.

Снова отступлю. Жил я до сей поры двумя жизнями. Работа-дом-сон. Это одна. Поезд-поход – это другая. Бродил я инструктором по Северу с разными группами – то с ботаниками, то с экологами, то с собирателями фольклора. А последние были археологи. Искали следы гипербореев, рисунки всякие со скал срисовывали. Они все тоже не профессионалы – так, интересующиеся, вроде меня.

Эти их шаманские человечки с оленями и медведями чем-то меня прельстили – вот и подарили они мне альбом с теми картинками и фотографиями, в благодарность.

Олег раскопал альбом и отнес матери. Ну, Аделаида! (Вот-вот. Как не сбежать от девушки с таким именем?) Она прислала Петькин паззл. Нет, не собранный скелет динозавра – фанерку с выдавленными деталями. И в этом раскрое фанеры были явственно видны те самые человечки и звери! Ни один раскрой машины и агрегатов такого не давал...

Вы поняли? Теперь я снова женат, Петька почти живет у нас; мы добываем, где можем, шаманские рисунки и пытаемся собрать из них паззл. Уже с десяток деталей встали на место. Что-то многорогое намечается.

Вот думаю, что будет, когда мы соберем всего зверя? Что загадали гипербореи?

А ну как оживет?!

Вячеслав Буев
ОСЕНЬ НА ВЕЛОСИПЕДЕ

Чудная погода стоит в Карелии в начале октября. Почти безветренно. Сухо. Николаев присел на скамейку, чтобы насладиться видом золотых кленовых листьев на фоне темно-синего неба. Этот темно-синий цвет очень густой. Он делает небо тяжелым. Это совсем другое, не весеннее небо. Так же, как и вода. Вода тоже тяжелая, будто свинцовая, и нет никаких сомнений, что она ледяная. И все же сочетание медового цвета листьев и синего цвета небесного фона создает какое-то праздничное настроение. Хотя, если признаться и не обманывать себя, все равно где-то подспудно все отчетливее чувство прощания при расставании. Как будто очень дорогой тебе человек оделся понаряднее и пришел повидаться перед разлукой...

Тихо. Безлюдно. В конце грунтовой, не очень ровной дорожки, петляющей по обрывистому берегу реки, показалась фигурка маленького человека, едущего на велосипеде. Когда велосипедист приблизился, оказалось, что это рыжеволосая девочка лет семи-восьми на мужском взрослом велосипеде с рамой. Ей не очень удобно доставать до педалей. Кажется, что ее фигурка с каждым вращением педалей оказывается то с одной стороны велосипеда, то с другой. Личико напряжено. Глаза сосредоточены на дорожке, но только на ближней ее части. Она видит только ближайшие 5‑6 метров дороги. Только эти ближайшие метры занимают сейчас ее внимание, а что будет дальше, будет важно потом. Скорость довольно высокая. Это уже характер. Волосы развеваются, как грива... Николаев невольно залюбовался девочкой. Когда девочка поравнялась с ним, он не удержался и весело крикнул:

– Привет, Осень!

– Я не осень! Сам осень!

– А кто ты?

Но девочка не ответила и пронеслась мимо него. Ее фигурка начала быстро уменьшаться вдали. Все. Скрылась за поворотом.

– Вот так и эта осень быстро пролетит и уже не вернется назад, – промелькнуло у Николаева в голове. – Еще два месяца с небольшим, и день снова начнет прибавлять... Кто станет свидетелем этого?

Николаев уже собрался уходить, как вдруг снова увидел рыжеволосую девочку. Она неуклюже вела велосипед. Коленки были черными в ссадинах, а по лицу было заметно, что она недавно плакала.

– Что случилось? – спросил Николаев, хотя и так о многом можно было догадаться.

– Я упала и... потеряла деньги! – всхлипывая, поведала маленькая велосипедистка. – А мне велели, чтобы я купила хлеб. А велосипед сломался! – Цепь у велосипеда слетела с шестеренки и мешала передвижению.

Девочка готова была снова заплакать от вновь нахлынувших на нее переживаний. А Николаев тут же вспомнил, как когда-то его шестилетняя дочка, гордая и важная, что ей в первый раз доверили самостоятельно сходить за хлебом, пришла из магазина всхлипывая, без денег и без хлеба.

– Не переживай! Вот тебе деньги, беги за хлебом и возвращайся сюда. А я пока попробую починить велосипед.

Через полчаса девочка вернулась, села на исправленный велосипед и снова быстро понеслась по неровной дороге. Казалось, что она уже забыла о своем приключении. Еще немного и ее рыжая головка слилась с золотой листвой осени, а потом скрылась.

– Если бы это маленькое приключение стало самым горьким в ее жизни! – подумалось Николаеву.