Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

СКВОЗЬ ДЕБРИ

Пробираясь сквозь дебри сознания или, может быть, – бессознания – я иду вперед, боясь и не надеясь ни на что... Иногда вдали появляется какое-то мерцание и я яростно пробиваюсь к нему. Оно становится ближе. Ярче... Я открываю шире глаза, вбираю в себя это сияние, но потом – опять темно... И я закрываю глаза. Чтобы не видеть темноту... И опять бреду вперед... спотыкаюсь, останавливаюсь без сил. Пытаюсь вдохнуть воздух, ощутить дуновение ветра – так, кажется, немного легче... Я никогда уже не дойду до света... Какая мгла... И вдруг – опять лучик! И появляется надежда...

Сколько мне еще придется идти? Хватит ли сил...

И ТАК БЫВАЕТ

А еще и так бывает: только-только расслабишься, осмотришься кругом – вроде не так уж и плохо...

Начнешь понемногу радоваться жизни. Вдыхать полной грудью...

И вдруг. Тихий такой, поначалу ненавязчивый – стук. Прислушиваешься: – Что это?

А стук все громче. И перерастает в какое-то противное бряцанье... – Что же это?!

– Это я – раздается глухой голос – помнишь?

– Ах! Да, да... Как же это я... Разве такое забывается...

Это же скелет. В шкафу. А может быть, в душе…

Алексанор Мецгер

ГУНДОСИХА

Недалеко от кладбища, среди густо разросшегося бурьяна, стояла старая заброшенная хата, крытая камышом. Внутри, в грязной, давно не прибиравшейся комнате, среди оплетенных паутиной грубо сколоченного стола, лавки и табуретки, сидела одинокая фигура и тонким голосом пела, медленно покачиваясь на скрипучем разваливающемся диване. Со стороны это скорее походило на вой одинокой собаки, выгнанной со двора хозяином.

В грязные запотевшие окна с трудом пробивался свет. И поэтому в комнате при любой погоде постоянно был полумрак. Но, по-видимому, хозяйку это совсем не беспокоило. Она и сама давно не мылась. Единственное, что выдавало в ней женщину, – это длинные белые распущенные волосы, которые легче было бы обстричь, чем расчесать. На лице, изрезанном морщинами, застыла улыбка, отчего беззубый рот приобрел такую гримасу, что не каждый рискнул бы подойти к ней вечером на кладбище, где она просила подаяния и собирала оставленные на могилках печенье и конфеты.

Все селяне, живущие много лет рядом с ней, знали о ее безвредности и нужде. И, кто чем мог, помогали бедной женщине, которая была не совсем в своем уме. Мало кто помнил настоящее имя старухи и кто первый прозвал ее Гундосихой. Но это прозвище настолько к ней пристало, что многие считали, что у нее и не было другого имени. Говорили, что во время войны она с малолетним сыном скрывалась в погребе. А по ночам вылазила на картофельное поле и выковыривала из мерзлой земли окаменевшие клубни, чтобы прокормиться. Один раз ее выследили два дюжих полицая и так избили, что несколько дней она не могла двигаться. Помогли соседи, не дали умереть с голоду. Тогда-то, из-за перебитого носа, она и получила свое прозвище, приставшее навсегда.

После войны она работала не покладая рук, чтобы прокормить и выучить сына. И никому никогда не жаловалась.

Когда сын окончил школу, он заявил, что поедет в город поступать в институт. Сколько денег она ему отправила – никто не знал, но за все время его учебы никто не видел, чтобы она купила себе хоть какую-нибудь обновку.

...Это произошло лет через десять после отъезда сына. Сын приехал к ней на новеньком «Москвиче», в костюме и при галстуке. Мать гордо шла с ним по селу и каждому встречному объясняла: «Вот сыночек приехал, хочет меня к себе в город забрать». И действительно, сынок заходился продавать и дом, и хозяйство. Он не торговался, и поэтому дня через три буквально все продали. Остались лишь два узелка с личными вещами. Садясь в «Москвич», сын велел матери ждать бортовую машину. Три дня мать просидела на узлах на ступеньках магазина. На четвертый день пошел дождь, и кто-то из жалости пустил бедную женщину в старую кухню. Через неделю никто не поверил бы, что перед ними та самая Гундосиха, которую знали. По селу ходила старуха с распущенными седыми волосами и, громко смеясь, что-то пыталась рассказать прохожим. Бедная женщина тронулась умом.

Прошло несколько лет.

С самого детства Оле хотелось иметь бабушку. Она с завистью наблюдала, как другие дети гуляли в парке, а их дедушки и бабушки, под чьим присмотром они находились, покупали им мороженое и всякие сладости. Оля спрашивала у родителей, где ее бабушка. Мать обычно отмалчивалась, а отец отвечал, что она умерла. Для Оли отец всегда был примером, и девочка гордилась им перед друзьями, но один случай очень удивил и озадачил ее.

Как-то на день рождения Оли папа пообещал купить ей подарок, и они отправились в магазин. На улице незнакомая женщина остановила их и стала ругать отца, обвиняя его в том, что он обворовал свою мать и бросил на произвол судьбы.

К удивлению девочки, отец молча прошел мимо. На Олин вопрос «Кто это?» он односложно ответил: «Просто больная женщина». Ответ девочку не убедил, и, когда дома никого не было, она нашла в старых фотографиях письмо от бабушки, Агриппины Ивановны. На конверте был указан адрес. Недолго думая, девочка достала из копилки деньги и отправилась разыскивать свою бабушку.

В небольшом селе новый человек на виду. Так и у нас, невозможно было не заметить незнакомую девочку в серой юбке и белой кофточке. Девочке было лет четырнадцать, она стояла с небольшим рюкзаком и безнадежно оглядывалась.

– У тебя нет конфетки? – донеслось со стороны.

Только сейчас девочка увидела странную старушку в мятой грязной одежде с распущенными волосами. Девочка полезла в рюкзак и достала зефир.

– Бабушка, – спросила она, – а как найти Агриппину Ивановну?

Старуху как будто ударило током, в глазах что-то загорелось, и она затряслась, потом взгляд ее опять потух и она пошла по улице.

Когда девочка задала тот же вопрос проходящей мимо женщине, та внимательно и долго смотрела на нее, а потом спросила:

– А зачем она тебе?

– Я ее внучка, – ответила девочка.

Женщина удивилась и указала рукой на удаляющуюся фигуру Гундосихи:

На этот раз глаза от изумления раскрылись у девочки.

– Это моя бабушка? – единственное, что смогла проговорить она, и на глазах у нее появились слезы.

Весь день странная девочка ходила с Гундосихой, покупала ей мороженое и пирожки, отчего у старухи от переедания заболел живот. К вечеру Гундосиха решила, что глупая девочка покинет ее. Но девочка вслед за ней вошла в полуразвалившуюся хату. Со слезами на глазах она осматривала жалкое жилище своей бабушки, о которой она, Оля, узнала совершенно случайно. Потом девочка выскочила во двор, наломала каких-то веток и попыталась подмести пол. У бабушки не было даже ведра, чтобы принести воды, и девочка какой-то тряпкой протерла окна и стол. Когда стемнело, Гундосиха села на свой изломанный диван и стала напевать песню. Ее прервал шум машины возле двора. Из автомобиля вышел мужчина. Что-то очень знакомое почудилось Гундосихе в этом человеке. Но вот что?

– ЭЙ, бабка, – грубо позвал он, – ты не знаешь, где живет Агриппина Ивановна?

«Какой странный», – подумала старуха. Мужчина хотел уже сесть в машину, но тут скрипнула дверь и на пороге показалась девочка.

– Ты здесь? – удивился незнакомец. – А ну, марш в машину!

– Папа, – прокричала девочка, – посмотри, это же наша бабушка! – И она побежала к старушке, но отец перехватил ее на полпути.

Гундосиха, увидев, что обижают ее знакомую девочку, завывая бросилась на мужчину, схватила его за руку. Но тот брезгливо оттолкнул старушку, и она, словно перышко, отлетела в сторону и, ударившись головой о дерево, начала медленно сползать по его стволу. На какой-то миг взгляд ее стал осмысленным и она что-то прошептала. Единственное слово, которое расслышала Оля, было «сынок», после чего взгляд Гундосихи застыл навсегда.

ЗЛЫДЕНЬ

Эти зловредные, но с виду довольно добродушные существа, пользующиеся доверием и добротой людей, обманом поселяются в вашем доме. И чем же они благодарят вас за сочувствие к ним? Об этом я и хочу рассказать историю, события которой произошли очень давно. Хотя и в наше время часто случаются подобные происшествия.

В одном селе, где-то в Средней полосе России, жили мужик с бабой да детей мал мала меньше. Не сказать, что уж бедно так жили, но и богатыми их не назовешь. Мужик, хотя целыми днями и работал не покладая рук, чтобы прокормить семью, но еле сводил концы с концами. Так бы и прожили они свою жизнь серо и буднично, если бы не случай, перевернувший всю их жизнь.

Как-то вечером, когда семья собиралась ужинать, к ним в хату постучала незнакомая старуха. «Добрые люди, – стала просить она, – пустите старую женщину на ночлег».

В то время еще люди были сердобольные да жалостливые, вот и пустили ее. Покормили, напоили и спать уложили в светлой горнице.

Наутро эта женщина и говорит: «Спасибо вам, добрые люди. Вижу, и сами небогаты, а не прогнали меня, накормили, напоили и спать уложили. Сделайте для меня еще одно доброе дело, и видит Бог, вам вернется это сторицей». И попросила она у семьи этой младшенького сына: «Я женщина старая, будет он мне подмогой, а у вас лишний рот поубавится». Как услышала ее слова баба, давай старуху гнать со двора. Мужик, грешным делом, даже собаку хотел спустить на нее. Ушла постоялица, а на прощание взглянула недобрым глазом и пообещала: «Злыдня на вас напущу, еще не раз обо мне вспомните», – и заковыляла прочь, опираясь на кривую клюку.

Прошло некоторое время, и среди будничной жизни вся эта история со старухой стала забываться, но однажды...

Поехал как-то хозяин в лес за хворостом, сидит себе на подводе да посвистывает. Лошаденка хоть и старенькая, но еще довольно выносливая, везет его потихоньку, и ездок чуть не задремал, как вдруг услышал чей-то плач.

Смотрит, а на пеньке мужичок сидит, нестриженый, грязный, одежда драная еле на мужичке держится, а сам росточком с горшок. Остановил мужик подводу и спрашивает у незнакомца:

– Почто плачешь так горько, мужичок? Может, я тебе чем помогу?

– Как же мне не плакать, – отвечает незнакомец, – нет у меня ни кола, ни двора, во рту маковой росинки не держал вот уже несколько дней.

– Как же зовут тебя? – спрашивает мужик.

– А зовут меня Злыднем, – отвечает безвестный мужичок.

Подивился хозяин странному имени незнакомца, пожалел его и говорит:

– Не печалься, добрый человек, поехали ко мне, накормлю я тебя, в баньке отмоешься да белье чистое тебе дам. Поживешь немного, чай, не объешь.

Обрадовался Злыдень, его-то отовсюду гнали, а тут сами в дом зовут. Погрузил мужик в подводу сухих веток и с мужичком отправился домой.

Баба, конечно, недовольна, незнамо кого привез в дом, самим есть нечего, но смирилась; и стал Злыдень проживать у них в семье. Помыли его в баньке, дали чистое белье, накормили. Другой бы по гроб благодарен был. Злыдень же сидит целыми днями на печи да есть просит. С тех пор, что бы мужик ни делал, все из рук валится, все наперекосяк, собака и та со двора сбежала. Выгнать гостя вроде и неудобно, сами же пригласили. Думали, помощь от него будет, а вышло наоборот – обузой стал. В доме с каждым днем все хуже и хуже, хозяйство дохнуть начало, лошадь захромала, дети стали болеть. Мужик уже и не знает, что делать.

Как-то он забрел в лес, сел на пенек и думу свою горькую думает, как жить дальше. Тут откуда ни возьмись та бабка, что грозилась на мужика Злыдня напустить. Появилась перед ним и спрашивает:

– Что, мужик, плохо тебе?

– Да уж хуже некуда, – отвечает. – Посоветуй, что делать, добрая женщина? Виноват я перед тобой, что прогнал, но и дитя родного кто отдаст чужому человеку, не щенок же он.

– Ладно, – махнула рукой старуха. – Зла на тебя не держу, помогу избавиться от Злыдня, но и ты должен выполнить мое желание. Отдашь мне сына на три года. Окажется смышленым – вернется домой, а будет глупым – тут не обессудь.

Делать нечего, согласился мужик. Тогда его бабка и учит:

– Придешь домой, возьми полено да гони Злыдня, приговаривая: «Пошел вон со двора, нынче не твоя пора», – будет он плакать и проситься, смотри, не жалей его. Как прогонишь, станешь жить, как и прежде, а мальчонку чтоб через три дня привез на это место, – сказала старуха и исчезла.

Вздохнул мужик и побрел домой, а у самого словно камень на сердце лежит: как жене рассказать о договоре с ведьмой?

Дома он сделал все так, как научила его старуха. Злыдень рыдал и умолял, просил оставить его, но после троекратного повторения заклятья пропал, больше никто его не видел. Уже на второй день после его исчезновения у мужика хозяйство стало налаживаться, да только мысль о договоре с ведьмой не давала ему покоя. Поделился с женой – та в слезы. Шутка разве, любимого дитя отдать неведомо куда? А меньшому к тому времени шел уже седьмой год. Шустрый малец рос да сообразительный не по годам. Узнал он, о чем родители печалятся, и говорит им: «Не печалься, матушка, не печалься, батюшка, отвезите меня к той старухе. Узнаю, что ей надо, и постараюсь перехитрить ее».

Собрали мужик с бабой мальцу харчей, посадили на подводу, и мужик отвез сына на то место, где встретился со старухой. Оставил его на пеньке дожидаться и отправился домой; а у самого сердце болит: увидит ли еще когда его? И поклялся он, что больше никогда не впустит в дом чужого человека.

Только уехал мужик, как появилась старуха. Подозвала она к себе малого и говорит:

– Будешь ты три года Злыднем у меня служить. Отправляю я тебя к родителям, но они тебя не узнают, потому что ты станешь страшным и безобразным. Если в течение трех лет признают они в тебе своего сына, заклятье исчезнет, а если нет, то навсегда останешься Злыднем. Если же расскажешь родителям о нашем разговоре или откроешься им, то останешься навсегда в этом облике.

Она взмахнула своей кривой клюкой, и превратился мальчик в безобразное существо – не то человек, не то лягушонок. Заплакал он горькими слезами и пошел домой; больше-то ему и идти некуда было.

Приехал мужик домой: баба плачет, дети, перепуганные, по углам забились. Хоть и тяжело на душе, а жить-то надо. Вот и стали они жить по-прежнему, надеясь на возвращение сына; только баба иногда тайком слезу вытрет и попросит Бога перед иконой, чтобы ничего плохого с сыночком не случилось.

Больше недели мальчонка бродил около дома, боялся подойти к отцу-матери. За это время одежда его вся изорвалась да перепачкалась. Еда, что клали ему в дорогу, кончилась, и решил он наконец: «Будь, что будет. Может, пожалеют да не выгонят отец с матушкой, может, сердце им подскажет, что я сыночек их родненький».

Ближе к вечеру услышал мужик, как во дворе собака скулит.

– Слышишь, мать, – сказал он, – кажется, собака вернулась, пойду-ка я ее впущу, – и он вышел из дома.

Рядом с калиткой стояло странное существо: не то человек, не то животное, и ласкало собаку, а та, радостно подпрыгивая, старалась лизнуть его в лицо. Ничего подобного мужик не видел в своей жизни, он даже перекрестился на всякий случай. Наконец, опомнившись, он стал гнать чудище.

– Мне одного Злыдня хватило на всю жизнь, а тут ты еще, убирайся по-хорошему.

А существо не уходит, плачет, просит не прогонять его:

– Мне много не надо, корочку хлеба да кружку воды, а переспать я смогу и в конуре с собакой.

На шум вышла и баба. Увидела она непрошеного гостя, и что-то сердце ее защемило, пожалела, уж больно жалостный виду него был.

– Пусть живет, – говорит мужику. – А если что, всегда выгнать успеешь. Видишь, как собака к нему ластится. Собака тоже чувствует, хороший человек или плохой, ну а то, что вид у него такой, так он же в этом не виноват.

– Ладно, – махнул рукой мужик, – но если что случится, пеняй на себя, сама решила.

Так и остался малец жить у родного отца и любимой матушки; да только в дом его не пускают, спит в конуре с собакой, прозвище дали братья и сестры, Злыднем прозвали. Малой покорно переносит все их насмешки и злые шутки. Целыми днями чистит навоз в свининце, с хозяйством управляется, а в благодарность – только смешки. Одна мать поджаливает несчастного ребенка и, чтоб никто не видел, старается ему подать что-нибудь вкусненькое.

Вскоре родился у бабы еще один ребенок: дочка-красавица, глаз не оторвать. Родители не нарадуются, вздохнуть на нее боятся. Превращенного же брата, прозванного Злыднем, и на шаг не подпускают к младенцу, боятся, что сглазит ребенка. А тот полюбил сестренку и постоянно искал случая понянчить ее.

Так прошло более двух лет, и мальчик перестал уже надеяться принять прежний облик. «Что бы такого сделать, чтобы они признали во мне своего сына и я смог снова стать самим собой?» – думал ночами несчастный ребенок, обливаясь слезами.

Как-то в жаркий день пошли дети купаться на речку и взяли с собой меньшую сестру, которой к тому времени шел уже третий год. Оставив ее на берегу, дети весело плескались в воде и, заигравшись, забыли о ней. В то же время у бабы что-то заныло под сердцем, кинулась она, – а ни детей, ни младшей дочки, и, полная дурных предчувствий, бросилась бежать к реке.

Девочке же надоело одной ходить по бережку – как же так, ее братья и сестры купаются в воде, а ее бросили. И, чтоб привлечь их внимание, она подошла поближе к обрыву, но не удержалась и сорвалась в воду.

В этот момент прибежала мать. Она видела, как ее дочь упала в воду, и заголосила не своим голосом. В тот же миг из кустов вынырнула тень и бросилась с обрыва в речку. Через мгновение из воды вынырнул Злыдень, державший на руках девочку. Он нежно поднес ребенка к матери. Та схватила дочку и радостно прижала к груди. Злыдень стоял рядом, опустив голову, с его одежды стекала вода, и он имел такой жалостный вид, что женщина невольно обняла его свободной рукой и прошептала:

– Дорогое мое дитя, сыночек мой, как я могу отблагодарить тебя?

Не успела она произнести до конца всех слов, как чары исчезли и перед ней оказался ее пропавший сын. Здесь уж радость матери не передать словами. Стыдно было отцу, братьям, сестрам, что обращались с ним плохо. Но это вскоре забылось, и зажили они счастливо, хоть и небогато.

Мария Зутикова

КОГДА ВЫПАДЕТ СНЕГ

Она каждое утро добиралась на работу одним и тем же маршрутом: две остановки на автобусе, потом пешком через парк, через мост, и немного вдоль оживленной автомобильной трассы. Проходила по двору любимой фирмы мимо железных ворот, каменных надгробных плит, красочных слэбов в маленькую мастерскую, переодевалась, усаживалась в мягком кресле, доставала коробочку с инструментами и ждала звука отворяющейся двери.

Он открывал эту дверь изо дня в день, снова и снова, чтоб каждый раз убеждаться в том, что она все так же сидит в правом углу комнаты, кропотливо выбивая железным конусом портрет на гранитной плите, чтоб опять насладиться видом ее холодных глаз, вспыхивающих ярким пламенем (как от брошенной искры) при его появлении, чтоб вновь вдохнуть еле уловимый карамельный запах ее тела и услышать столь любимый голос... Ему всегда хотелось обнять ее, такую забавную, миленькую, родную, прижать к своей груди крепкими руками, но позволить себе этого он не мог.

Почему он не мог обнять ее при встрече, она не понимала, а точнее понимала, но не хотела себе в этом признаваться. Было очень тепло, когда он приходил, когда стоял рядом, когда произносил неторопливые застенчивые речи бархатным низким голосом. У нее часто появлялось огромное желание наконец-то назвать его просто папой, ведь она узнала его, простила, приняла спустя так много лет, а он медлил, не давая ей возможности выразить все самые сокровенные чувства, лежащие тяжелым пластом на душе с самого раннего детства. К тому же теперь она точно знала, что отец может смело ею гордиться, ведь она оправдала все его надежды, выросла самой красивой, прилежной, развитой, одаренной...

Он всегда мечтал о дочери, о юной маленькой принцессе, в которой сможет воплотить все свои надежды, ожидания, ради которой будет трудиться, зарабатывать, добывая все самое лучшее. А когда она появилась в его жизни, то растил ее подобно хрупкому заморскому цветку, оберегая от невзгод, стрессов, неприятностей и трудностей, окутывая, обволакивая ее своей огромной нежной любовью.

Поначалу она отвечала взаимностью, тянулась к нему крошечными ладошками и малюсенькой душой, как первый росток к огромному теплому солнцу. А потом что-то пошло не так. Он, опьяненный счастьем, совершенно не заметил того момента, когда между ним и его любимой игрушкой стала разверзаться огромная пропасть непонимания, растущая с каждым днем. Они удалялись друг от друга так стремительно, что ему было больно и страшно наблюдать, как ее, оставшуюся на том берегу, сгибали, околдовывали ветра лицемерия, пошлости, разрывали на части монстры предательства и злобы, как растворялась она в серой бурлящей пучине этого гнусного, порочного мира. Он пытался спасти ее, неустанно перекидывая мосты из дорогих подарков, посылая за ней самолеты с ласками и просьбами вернуться к нему, иногда пытался сам шагнуть в эту пропасть, чтоб не мучиться больше, но та выталкивала его, и он снова оставался один, не находя выхода из этой ситуации.

Она всю свою жизнь будто сидела на краю высокого обрыва, смотрела на сменяющие друг друга времена года, проходящих мимо людей, мелькающие и гаснущие искры событий, ждала, когда папа придет за ней, заберет отсюда и укроет в своих объятиях. Она уже не помнила, когда, куда и почему он ушел. Помнила только, что он обещал когда-то вернуться. Ожидание теплилось ярким огоньком, у которого она согревалась в минуты трудностей и опасностей. Когда на горизонте вдруг замаячила фигура, похожая на папину, она насторожилась, притихла, затаила дыхание в преддверии его появления, все нутро наполнилось какой-то совсем новой радостью, доселе не посещавшей ее никогда.

Он никогда не думал, что так скоро сможет снова обрести ее, свою ненаглядную частичку, необходимую ему, являющуюся смыслом всей его уже угасающей жизни.

Его поразило, что она вернулась немного другой, повзрослевшей, утонченной, открытой, именно такой, какую мечтал он видеть с самого ее рождения. Она жаждала его внимания так сильно, так страстно, будто хотела прикосновениями впитать, вытянуть, выдавить все его внутренности, отскоблить его изнанку до основания, а все, что останется, отжать изо всех сил, как никчемную серую тряпку, собирая последние капли его погибающей сущности. И он готов был отдать себя, исчезнуть ради нее, только поначалу испугался, замешкался, но ее сладкое, пахнущее леденцами внимание околдовывало его раскаленный мозг, укутывало, как огромным пуховым одеялом, завораживало, усыпляло, убивая последние страхи.

Последним ее страхом оставалось то, что отец не узнает ее, ведь она так изменилась. Но и это было напрасно. Он стал заботиться о ней сразу, как только увидел, распустив над ее плечами свои огромные теплые крылья. С каким интересом он заглядывал в ее глаза! Она знала, что только в них он может прочитать, как она жила без него, как ждала, как печалилась, как надеялась... Ей так хотелось быть еще и еще ближе, перешагнув пределы физических возможностей, уменьшиться, просочиться к нему внутрь или, обнимая его, прирасти, прилипнуть, став навсегда единым целым. Она так боялась, что он опять уйдет, пропадет, оставит ее снова отсиживаться на краю этой страшной пропасти.

Страшной пропасти больше не было, как не было и его, того опустошенного, одинокого. Теперь он неустанно занимался своей принцессой, обучал ее своему ремеслу, возил на модной черной машине, покупал различные маленькие подарки. Иногда ездил с ней кататься на лошадях, летать на маленьком самолетике. Только ему казалось, что она иногда становилась другой: не карамельной, не сладкой, а колючей, холодной. Как будто на самом деле девочки было у него две...

Вскоре она узнала, что девочек у папочки две – она и еще одна, почти такая же, только чуть младше, чуть роднее, чуть ближе к нему. Она не понимала, как он мог так обидеть ее, предать, отнять у нее часть своего внимания и отдать ей – ненужной, никчемной, неуместно стоящей между ними. Ведь та не ждала его долгие годы, не тосковала, не мучилась, не стояла на краю той ужасной пропасти и совсем не заслуживала его любви.

Его любви хватило бы и на двух дочерей, но он знал, что судьба подарила ему только одну, и никак не мог признаться себе, что та, которую он так любил, не являлась ею. Он не хотел, не мог, не смел отдавать себя никому, кроме той, что так долго ждала его. Разум его пытался безуспешно разделить девочек, оттянуть подальше ту, что не была его кровиночкой, но сознание не хотело отпускать ее, и любовь стала разрастаться еще сильнее, переходя границы родственной привязанности. Он совсем запутался, погряз в трясине сомнений, измучился, истерзал свое и без того уставшее сердце...

Ее сердце забилось в два раза сильнее, когда она впервые увидела вторую папину девочку. Он остановил машину, та вышла, непринужденно захлопнула дверцу и проследовала вдоль дороги, уложенной тротуарной плиткой. Как больно защемило в тот момент где-то под ребрами, как сдавило виски, как сильно стиснулись зубы. Она ненавидела весь мир, всю вселенную, всю эту девушку с головы до ног. Мысленно она уже подбегала к автомобилю, хватала своего ненавистного двойника за белокурые волосы и била, била что есть силы об капот головой, потом отбрасывала в сторону на влажную, холодную газонную траву, толкала в бок ботинком, пачкая свежей утренней грязью ее серый плащ... От этого боль постепенно утихла, и она, сделав глубокий вдох, достала из кармана телефон и набрала его номер. Затем подошла к машине, открыла дверцу, устроилась поудобнее на сиденье, которое еще хранило тепло ушедшей. Только тогда все было на своих местах: ее машина, ее место, ее папочка, ее судьба... и не было между ними ничего лишнего, никого лишнего.

Лишним был кто-то один. «Танго втроем», – думал он про себя, продолжая не делать выбора. Он не хотел такого выбора. Утром забирал из дома одну девочку, посреди дороги высаживал, обменивая на другую, и ему казалось, что это почти одна и та же, только за время езды оттаявшая, потеплевшая, повкусневшая. Теперь он все делал для доченьки так, будто это предназначалось любимой девочке. Все только для нее, во имя нее. Когда покупал дочери что-то из одежды, всегда мысленно примерял на ту девочку, из обуви – так же. Украшения, безделушки, подбирал только под ее личико, под цвет кожи, под тонкие запястья, желая наслаждаться видом сверкающих камешков на милых руках, на длинных пальчиках, на изящной шее, но, подарив, наблюдал все это не на ней, а на дочке. Вновь был недоволен собою, своей ошибкой, расстроен собственным бессилием, несправедливостью, вечной обделенностью самого любимого им человечка. Он постоянно будто бы отправлял посылки по неправильному адресу, посылал письма в несуществующие города, покупал билеты не на те поезда, не находил правильного пути, чтоб донести до нее свою огромную любовь, которую он тащил за собой, словно в рюкзаке, который вот-вот треснет по швам от пополняющих его каждый день все новых и новых эмоций.

Все новые и новые эмоции посещали ее день ото дня. Чтоб отвоевать его у дочери, она готова была на многое. Она старалась изо всех сил быть милее, нежнее, покладистее, заботливее, податливей, но почему-то вознаграждения за все это получала всегда другая. Будто папочка постоянно путал их, перемешивал. В какой-то момент, отчаявшаяся, она уже повернула назад, к тому обрыву, только он постоянно окликал ее, дергал то за руки, то за одежду, то за нервные окончания, разворачивал, давая понять, что она необходима ему. Ее просто выворачивало наизнанку при его появлении, безумно хотелось понять, что еще нужно сделать для того, чтобы он стал принадлежать ей полностью!

Он хотел принадлежать ей полностью, каждой своей клеточкой. Только куда ему было девать все остальное? Легче было избавиться от нее одной, обманом заманить к тому обрыву и легонько подтолкнуть к краю пропасти. А как же его мир? Снова превратится в черно-белое кино? Ведь это она, появившись, как будто вдруг достала из сумочки акварель, кисти и раскрасила все его существование в яркие цвета, потом усыпала блестящими чудесными стразами и наполнила легким ароматом ванили. Она вдохнула в его усохшие легкие свежесть, расправила увядшие мышцы, отрезвила затуманенную голову. Разве он имел право отпустить ее? Нет, он был просто обязан ей, жил ею, дышал ею, спасался ею. Ее лучезарную улыбку он будто пластырь прикладывал к душевным ранам, и они зарастали, оставляя лишь тонкие еле заметные рубцы. С каждым днем он продвигался в ее глубину, проваливался в черную дыру ее сознания, путался в хитросплетении ее мыслей, все дальше уходя в дебри этой загадочной непростой игры. Ему иногда становилось даже слишком жарко от ее чувств, как от летнего зноя, и тогда он пытался хоть на минуту забыть о ней, вернуться в одинокую зиму своего прошлого. Он долго подыскивал там то, с чем можно сравнить ее, с таким нежным, невинным, нетронутым. Может, поэтому он впервые в жизни так ждал первого снега.

Когда выпал первый снег, она проснулась рано, посмотрев в окно, погрустнела. Она любила зиму, метель, морозы, но в этот раз ей стало как-то печально. Хотелось скорее увидеть папочку, казалось, что он замерзает без нее.

Он замерзал. Замерзал, потому что долго не видел ее. А когда она пришла, сразу же оттаял, разгорелся, распылался. Его бросило к ней навстречу, и он, опаленный собственным пламенем, так боялся обжечь ее.

Обжигаясь об его воспылавшую от недолгой разлуки любовь, она ехала с ним в машине домой по дороге, слегка припорошенной белыми хлопьями. Она и сама горела как факел, испепеляя его, уже почти сгоревшего от собственной страсти.

Их огненные сердца вдруг потянулись друг к другу с непреодолимой силой, переплетаясь языками пламени, и они обоюдно уверенно взявшись за руки, перепрыгнули в один миг через витой заборчик морали, оградку нравственности, маленькие бордюрчики запретов и оказались наконец сплетенными в единое целое, с большим удовольствием воплощая свои давние надоевшие до смерти мечты.

Пока наступала ночь, их любовный костер медленно догорал, оставляя прах несбывшегося счастья.

Она наконец осознала, что все это было только игрой, что она обозналась тогда, около той пропасти, спутав папочкин силуэт с образом мужчины, который лежал сейчас с ней рядом, и долго не могла разглядеть, что это только дешевый муляж ее отца. Ей было больно, горько, снова одиноко, обидно оттого, что судьба как будто подкинула ей красивую коробку с конфетами, которую она раскрыла и, обнаружив в ней лишь мятые, оборванные фантики, испытала глубокое разочарование.