Текст книги "Едукарь"

Автор книги: авторов Коллектив

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Мы говорим о Мексике. А именно – что за вещами там надо следить, а что касается больших городов – не гуляют в них по паркам люди ночью никогда. И мы не станем, правда? Днем – пожалуйста... Беседа принимает ненавязчивый оборот. Мой попутчик доверительно и понимающе просит меня не ходить к путанам, когда они там нам попадутся и будут зазывать. Он точно так же обещает мне не делать подобного и рассказывает со вздохом случай, когда два его знакомых вот так возвращались из Мексики уже санитарным самолетом. Да. Обоюдное обещание скрепляем рукопожатием. Будь мужиком! – резюмирует мой попутчик. – Везде, и за границей тоже.

Мы еще принимаем на душу текилы, попутчик объявляет, что ему уже хватит, а сверток с остатками напитка отдает мне. После чего снова откидывается в кресле.

Последние часы пути. Далеко внизу – океан. Я приникаю к иллюминатору.

Зеленая толща, и с высоты видны тянущиеся корявые бусы коралловых атоллов. Там, и вон там. В прозрачной пучине словно тоже различимы кораллы, рифы, медленно поднимающиеся пузырьки. Кораблики! Корабли. Игрушечные их силуэты покачиваются на далекой густой тархунной воде. Вон на якоре стоит какой-то неваляшка, видать, научное судно. А вон тот, сероватая баночка-жестяночка, – очевидно, какой-нибудь крейсер на рейде...

Ночь окончательно позади.

Впереди нас дремлют, яко болотная трава, парень и девушка. Девица уронила свою книжку. Я нахожу ее у себя под ногами и протягиваю ей. Парень с девушкой благодарят меня и застывают в объятиях друг друга.

Самолет теплый и потный, весь уже обложенный одеялами. По углам его там и сям образовались лежбища из курток, свитеров – нагретые и утрамбованные. Пустые баклажки от фанты; за рядами кресел разбросаны накопившиеся за половину суток пластиковые стаканчики, тарелки, комки бумажек, салфетки. Когда приземлимся, работникам аэропорта все это придется выносить корзинами.

Люди сидят, лежат и полулежат, бродят, ворошат лежбища. И постепенно становится теплее и светлее, и снятые пиджаки летят прочь. Пассажирки возвращаются из туалета уже иными – с ног исчезли чулки и колготки, руки свисают из маек и топиков, и шейки оголились, потому что уже нету на них кофт и шарфов, а на ногах – кожаные шлепанцы или сандалики заместо сапожек. Постепенно и ненавязчиво все изменилось, и вокруг – шорты, сарафаны, безрукавки... Да я и сам уже давно снял последнюю верхнюю рубашку, и мой костюм уже состоит из джинсов да футболки.

Нас обносят бланками-анкетами туристов для въезда в страну.

Я достаю ручку, а сосед доверительно, приложа руку к груди, просит заполнить форму за него – он что-то не в том состоянии... Заполняю свою, потом его. В своей графе «сфера Вашей работы» помечаю коротко – «science». А что начертать в его графе? А-а, «бизнес» пиши, «бизнес»!.. И снова засыпает. А я пишу, отчего ж не написать.

Бах! Усталая дамочка слева, кажется, та самая, что умудрилась курить, уронила свой ноутбук. Вот так и бери их в дорогу... Охая, поднимает, но что-то в нем уже не так... Озирается и просит меня посмотреть ноут. Вы, говорит она, сразу видно, что-нибудь в этом точно понимаете. Да-да, уверяет она, на меня достаточно посмотреть, чтобы сразу определить – технарь.

Это не совсем так, однако не разочаровываю ее, а смотрю ее аппарат, как умею. К сожалению, и мои попытки его починить не увенчиваются успехом. Там полетела программа, а я не программист. Возвращаю ноут хозяйке, и та все равно от души благодарит хотя бы за попытку помочь.

Проснувшийся сосед смотрит и спрашивает, что происходит. Я объясняю. Он вроде бы понял. Скоро садимся, – озирается он.

Я делаю еще глоток текилы, но понимаю, что и мне уж точно хватит. Я тоже дремлю. И мне снится Мексика. Может, это тривиально, только мне в самом деле снится она. Какая она во сне? Трудно сказать. Сон неясный и неопределенный. Но только звезды высоко стоят в нем недвижно над национальными парками и отрогами, на которых – корявые темные кусты с синевато-белыми цветками на ветках.

Открываю глаза и вижу нас над океаном. Будто высота даже больше, чем расстояние внизу до океанского горизонта. И внизу катит забавная волна на все таких же прозрачно-зеленых водах, бесшумно поднимает очередной одинокий катерок... А там, вдали – что это?! Присматриваюсь и теперь вижу: там тоже летит самолет! По другому воздушному трафику, но почти параллельно, ниже нас на два-три километра, и по горизонтали от него до нас тоже, очевидно, километров несколько. Однако в лучах вставшего над океаном ослепительного светила он виден в иллюминатор весь: маленький, но четкий – от кончика хвоста до кончика носа. Помигивает искра мигалки, крылья покрашены зеленой краской, вот на крылышке плавно приподнялся элерончик. А позади – стелется бесконечная полоса оставляемых выхлопных паров, бесшумная и тянущаяся. И там, внутри, наверное, столько же живых людей, сколько у нас, далеко, и он так же деловито летит, и мы, наверное, сейчас его «сделаем»... Нас разделяют какие-то несколько миль туда и сюда. Но несколько минут мы отчетливо летели словно вместе, в параллель друг другу...

Мы начинаем посадку.

И я думаю вдруг о том, что наше смутное, складывающееся из каких-то разных, вероятно, зачастую пустяковых и, как говорится, «попсовых» моментов представление о большой теплой стране за океаном, со своей сложной историей в двадцатом веке, может, еще сложнее, чем наша, – это нечто, наверное, сродни тому, как иной европеец, приезжая в Россию, совершенно искренне знает только почему-то о мавзолее Ленина да о том, что «много-много снега и... тайга». И все. И что интересно – так было почти во все времена. И даже «веселее» – когда взрослые люди представляли казаков в виде циклопов в медвежьих шкурах... И как сегодня искренне потом дивится иноземец, увидев воочию современную Москву и Питер, увидев Кремль и ЦУМ, и Девичье поле, и убедившись, что ведь нет, тайга да торосы действительно не здесь, а где-то в другом месте! Так же и я, с загадкою в душе, лечу в Мексику, наивно представляя пока лишь заросли кактусов... Ну, и еще зиккураты... Что поделаешь – я, русский, теперь сам такой же приезжий в «заморскую страну» не с тайгой, но с пустынею и Кордильерами, и мне, видно, придется на что-то дивиться и ошеломляться... Однако я этого и хотел.

Только кто бы объяснил причину того, что целые миры на Земле, такие как наша-то Россия и – целая Мексика, оказываются для множества людей, как ни удивительно, сейчас, в наше время, чем-то почти бесконечно, метафизически далеким и неизвестным?.. Впрочем, может, в этом есть особый смысл? Как вообще в том, что мир наш, наверное, так никогда и не станет понятным до конца – но оттого и останется интересным всегда, пока существует...

Мы снижаемся. Попутчик крестится и в одиннадцатый раз сообщает мне, что боится взлета и посадки, реально боится... Такой большой человек, но и ему не чуждо ничто человеческое.

Когда шасси касаются земли, мы всем салоном, как положено, задаем бурные и продолжительные аплодисменты. Микрофон поздравляет нас с прибытием. Толчея, а в моей сумке валяется опустевшая, в начале полета некогда непочатая бутылка текилы, которой нам на двоих мало не было.

Подходя к спущенному трапу, кланяюсь двум стерегущим его синим шапочкам и сообщаю, что они очень красивые. Все-все. Да, вот вся женская половина экипажа! Они в ответ искренне меня благодарят. И в самом деле, они какие-то особенно яркие – русские стюардессы в сиянии мексиканского дня.

А внутри ведь она – «соленая, словно кровь...».

В очереди на таможню перед нами – все та же пара, летевшая в креслах впереди, по-прежнему – в крайне немногословных объятиях. Он в шортах, а у нее отвисают к прохладному полу длинные, еще бледные ноги в пристегнутых к ним сандаликах, и ярко напедикюренные пальчики одной ожидательно зацепили ступню другой. А ее мужчина по-хозяйски, одновременно крепко и нежно, немного мнет рукой ее ягодицу через тонкую короткую юбочку.

Вокруг – соломенные шляпы да бейсболки. Я поворачиваю козырек своей бейсболки направо, и из другой очереди мне подмигивает все тот же мой попутчик. Скоро мы попрощаемся – он будет жить совсем в другом отеле. Мы приближаемся к зоне таможенного контроля, и я вижу первых туземцев.

Две мексиканочки сидят друг напротив друга, деловито что-то проверяют у кого-то возле конвейера с багажом. Они в крутящихся креслах, жесткие, как проволока, лоснящиеся волосы упруго убраны под черные пилотки. На креслах лежат их пухлые ляжки; у одной они смуглые, а у другой – в чулках телесного цвета. И ступня поставлена на небольшой каблук, приподнят носочек, каблучок отталкивается от пола, и кресло деловито поворачивается в другую сторону, к другим пассажирам. Блузки – цвета сливочного мороженого, с большими красивыми карманами и короткими рукавами.

Мы шагаем к поджидающим нас автобусам. Они стоят на фоне ярко-красной бензоколонки, где суетятся люди в голубых комбинезонах и кремовых головных уборах с не очень большими полями. Прямо над бензоколонкой висит полуденное жаркое солнце. А за ней – зеленые-зеленые, немного бесформенные заросли.

Я иду по мексиканской земле, делаю по ней первые наивные шаги. Сажусь в автобус. Путешествие по Мексике начато. Теперь я увижу ее – реальную; не сериальную.

МЕМУАРЫ

Когда мне было лет пять или даже шесть, я, вернувшись из детского сада, внушительно объявил моим домашним, что отныне буду писать. Писать мемуары.

Мои домашние почти не пошатнулись, внушительно переглянулись, углом рта незаметно усмехнулись и осторожно спросили, точно ли я знаю, что такое «мемуары».

– Да! – твердо, как настоящий мужчина, ответил я. – Это – воспоминания!

Так я выразил суть в двух словах. Без всяких фигуральностей – в двух. С прямотой, как говорится, штыка, четко и лаконично, со здоровым пафосом.

Мои родители вполне серьезно поинтересовались, точно ли я решил, что мне, значит, уже пора писать эти самые мемуары.

Я ответил более развернуто, что да: ведь у меня уже есть прожитые года и накопленные за них несомненные впечатления!

Мои предки понимающе покивали, ибо возразить на правду было нечем – уже целых года три я, как-никак, выбирался в свет и на лоно природы, ходил в детский сад и все такое...

И так я стал писать мемуары. Для того, чтобы другие, родители или уж кто, когда-нибудь потом их прочли с пользой и интересом. Да.

Ныне лет мне немного больше, чем было тогда, когда зародилась идея с мемуарами. Мне тридцать с небольшим «хвостом».

Написал ли я мемуары? Нет. Пока еще нет. Хотя в подробностях, как видите, помню тот день, когда ко мне пришла идея ими заняться и я предупредил о ней ближних.

Но жизнь продолжается, и я не считаю нужным пороть горячку. Вполне возможно, когда-нибудь я напишу то, что задумал четверть века назад. Лишний раз доказав, что в мире идей, как и в мире материи, ничего не исчезает совершенно бесследно.

ИСТОРИЯ ДВУХ АНАЛИЗОВ

Однажды я пришел в поликлинику с утра пораньше, чтобы сдать анализ. Причем не крови. Зайдя куда следует, я тотчас выскочил из сего места, как из проруби. Потому что там внутри оказалась... особа прекрасного пола.

Я погрешил на близорукие глаза, хотя мне вообще-то очень отчетливо казалось, что на двери помещения висела пиктограмма «мальчик», а не «девочка». Но, однако, я честно направился в другое крыло, к другой такой же двери.

На эту дверь ваш покорный слуга посмотрел уже очень внимательно. Нет, я мог поклясться хотите на Библии, а хотите на Конституции РФ, что тут была нарисована женская фигура, а там, откуда я бежал, – мужская.

И я вынужден был пойти обратно. На этот раз я робко и осторожно попытался заглянуть внутрь. Дама не ушла. Кудрявая, весьма элегантная леди примерно моего возраста в брючках и жакетике преспокойненько мыла руки.

Почувствовав спиной ледяной мой взгляд, она обернулась. И... не менее непринужденно, очень-очень деловито и приветливо сказала мне, видя, что я как-то почему-то, поди ты, стушевался, понимаете:

– Вы анализ сдать? Да заходите, во-он туда ставьте!

Я осторожно вошел, мысленно чуть не крестясь и невольно все время уже думая: что за чертовщина?! На полочку, с коей наши анализы забирали в лабораторию, я поставил свою банку, а моя собеседница тем временем вытерла белы ручки да спокойно отчалила, насвистывая.

Но банку надо было еще подписать своим ФИО, приклеив к ней для этого бумажку. Клей, карандаш и бумажки лежали здесь же на специальном столике. Пока я выполнял всю процедуру идентификации, в сортир вдруг с шумом влетела... Ну да, ну да, та самая мамзель в кудрях. Смятенно схватила она стоящую тут же баночку, водруженную до меня, и пояснила:

– Ой, что я учудила! Свой анализ, оказывается, в мужской туалет поставила!

И с банкой унеслась – уже понятно, куда.

Н-да-а-с... – думал я, умывая руки, над той же раковиной, где первым делом увидел ее. – Уж что «учудила» – это вы, мадам, сказали более чем точно... Да вот только даже это определение не оправдывало всех логических проколов только что происшедшей ситуации, похожей на не страшный, но до смешного нелепый сон. Уж вы сами, полагаю, поняли, где оные «чудеса логики» еще имелись...

И тем не менее все это был не сон. Это была реальная поликлиника. Даже адрес, если хотите, могу сказать.

ЭХО ПАДЕНИЯ

И ела женщина плод, и он пришелся по вкусу, и угостила мужа своего.

Но это оказался змиев обман. Адам и жена его не получили запредельное знание, а потеряли первородный рай, сделались смертными и подверженными болезням и старости.

Не послушавшись воли Господа, они пали, съев пресловутое яблоко. Это было падение. Моральное и – физическое тоже: потому что теперь человек вынужден был обрабатывать землю в поте лица своего, а женщина – рожать детей в муках.

Но имя дали ей – Ева, то есть – мать всех живущих.

Однажды поздно вечером я ехал на эскалаторе в переходе метро. Эскалатор был маленький – так, перешеек на большом подземном катакомбном пути, в каменной наклонной обширной трубе, побеленной мелом.

Сзади кто-то сопел, и остро тянуло запахом перегорающего яблочного сидра.

Я невольно обернулся. Через полторы ступеньки сверху стоял дородный отекший муж. С ним что-то творилось не то – это я ощутил сразу.

Он булькнул, покачнулся, и слава Богу, что меня не подвела интуиция, – я успел отпрыгнуть в сторону за секунду до того, как он рухнул срубленной колодой. Не сработай она – мы стопудово кувыркнулись бы оба вместе, а учитывая то, что внизу простиралась пустая крутая горка ступенек, мужчина был сам по себе далеко не худощав, плюс – его явно бессознательное состояние, в котором все одушевленные предметы, как известно, тяжелеют еще «в квадрате», да плюс неизбежное ускорение по закону физики на наклонной плоскости... В общем, даже думать не хочется.

Я отскочил, а падший муж просвистел мимо и затем мягковато прогремел по пластиковым ступенькам. Редкие люди далеко внизу и вверху стремительно обернулись, на миг застыв. Но у подножия горы эскалатора дежурил ответственный и быстро принимающий решения дедушка. Едва осознав, что случилось, он тотчас нажал на кнопку отключения.

Все остановилось.

Мы смотрели туда, где вверх ногами, ничком, мешком лежал упавший, пахнущий плодами, вернее, крепким продуктом перегонки оных.

К нему подбежали двое или трое. Подняли и все-таки перевели в вертикальное положение. Кажется, он, слава Богу, не особо пострадал – возможно, пошли на пользу вкупе его рыхлость, в роли «подушечного» амортизатора, и – бессознательное состояние; как вроде в математике, когда два минуса дают один плюс. Впрочем, может, он и был контужен, уж не знаю – в таком-то положении, как пить дать, мог не сознавать еще даже сам степень сего.

Его, слегка заплетающегося ногами и гукающего, отвели от «лестницы-чудесницы» в сторону. Я к тому времени тоже сошел вниз. Дедушка, оперативно отключивший эскалатор, стал цветком. Ну, то бишь был уже не за будкой, а – перед ней, временно покинутой. Он стоял, внимательно глядя вслед, чуть пригнувшись и опустив руки на колени.

Да, кажется, все более-менее обошлось.

* * *

Я не очень успел уловить момент, когда человек на лавке напротив и далеко левее ухватился за сердце, а также – когда стало окончательно ясно, что ему надо помочь.

Я ехал себе в вагоне и думал о своем и особо ни на кого не смотрел. А когда покосился туда – вперед и влево, – то вдруг понял все. Мужчина держал на сердце руку, не отнимая, словно прилипшую, сведенную. Он сам странно застыл, и лицо смотрелось странным: среднее между задремавшим и – перекошенным от боли.

На него смотрели многие. И – с каждой минутой все больше. Ибо не могли уже отвести глаз, один раз глянув на позу человека и – его лицо, расплывающееся мутным пятном.

Поезд мчал под землей, по длинному перегону, и никак не останавливался.

Весь вагон глядел с двух сторон на этого пассажира, сведенного дугой, инстинктивно не отрывающего руку от сердца.

И все понимали: нужно что-то делать, – но еще не осознавали, с чего начать и – главное – кому начать первому?

И тогда я встретился почти случайно глазами с сидящей неподалеку бабушкой, которая тоже уже давно смотрела туда же, куда и все. И в ответ на мой пронзающий взгляд она сказала – как бы мне, но по сути и всем:

– Ему плохо с сердцем! Очень плохо!

– Свяжусь с машинистом? – предложил я.

Бабушка кивнула. Я тотчас кинулся к кнопке. Вагон оживился – мы подали пример, а только и требовалось хоть какого-нибудь «кристаллика» в уже явно «перенасыщенный раствор»…

– Подождите, у меня есть валидол! – крикнул кто-то.

Моя попытка «позвонить» машинисту сорвалась, валидол тут, пожалуй, и впрямь был важнее и нужнее. Я подбежал к достающему огромную таблетку, взял ее и направился к застывшему. Труднее была задача – вывести его из уже почти обморочного состояния. На меня взирали, словно болеющие зрители на игру и боль ушибов... Кто-то суфлировал мне, что, мол, просто кладите ему в рот.

Ах, сорвалось – губы мужчины ничего толком не могли удержать, маленький белый мячик валидола прыгнул на пол вагона.

Я не знал, что делать дальше, но мне уже кричали с двух сторон сзади: типа поднимайте и – снова, тут уж неважно, главное – откачать! Я подобрал, слегка обтер таблетку и все-таки вложил ее в мужчину, возможно, находящегося уже на краю кромешной бездны падения в кому.

Поезд мчал. Все смотрели на нас, и взгляды я чувствовал спиной. Кто-то встал еще рядом – большой, нависший, черноволосый. Мы теперь двое глядели на невольного «пациента». Последнему становилось лучше, мы все сделали правильно. Валидол подействовал. Стоящий рядом со мной наклонился и попытался привести сердечного в чувство разговором.

От него удалось добиться, что следующая станция – по-любому его, и у всего вагона тоже стало отлегать от сердца. Человек явно был спасен. Он уже даже мог говорить. Затекшая рука медленно, но верно наконец отвелась от груди и мягко упала на воздух.

Мы вдвоем, я и тот темноволосый верзила, напоминающий цыгана, подняли его под мягкие руки и подвели к открывающейся двери. Мы шли по вестибюлю станции. Я спросил, не нужно ли вызвать скорую через мобильник. Но нет, нет, наш ведомый приходил в себя. Он уже порозовел, хотя ноги оставались тяжелыми, ступали осторожно, словно вдумчиво.

Мы терпеливо двигались рядом. Затем свернули по переходу на улицу. Все трое, так уж получилось, не были мелкими, и таким образом невольно перекрыли практически весь проход. Народ сопел сзади, однако невольно все понимал и не роптал, по крайней мере вслух.

Мужчина ступал между нами, опираясь на нас. А тот, похожий на габаритного цыгана, с лохматой угольной шевелюрой и суровым, но не злым лицом, деловито беседовал. Возможно, он был врач. Или фельдшер. Многое в манере и словах давно уже намекало на это.

– Сынок, – доверительно и простодушно поведал ему наш ведомый, – я давно понимал, что сердце надо лечить, жена с дочкой о том же талдычили. Но вот, был у меня день рождения вчера, – и шеф мне стакан водки поднес. Как откажешься?

– Плохой у тебя шеф, – отрезал врач, похожий на цыгана. Манера речи его была такой же, как и весь облик: суровой, корявоватой, твердо и уверенно забивающей слова, без малейшего крика, но – зычно. – Он тебе подарок должен был вручить, а не наливать спиртного!

– Да, сынок, наверное... – кивнул ведомый нами. – Но вот ведь оно как получилось.

– Надо лечиться! Непременно! – наказал таким же голосом темноволосый. – Идти дальше-то сможешь? Говори честно!

Ведомый заверил нас, что теперь точно сможет, приступ в самом деле позади и мы имеем право с чистой совестью его оставить, дальше он сам дойдет.

На улице дул прохладный предвечерний ветерок, свистя на пожарной каланче и летя в направлении зеленого парка.

* * *

И ехал я майским днем по эскалатору.

Передо мною стояла девушка. Девушка как девушка, в маечке и джинсах. И все казалось нормальным и ничего особенного не предвещало. Впрочем, может быть, я так подумал потому, что видел ее только со спины? Может, посмотри бы я ей в лицо, меня бы что-то насторожило? Не знаю...

Эскалатор был длинный. Мы катили себе и стояли друг за другом.

Но как только уже показался самый спуск, стоящая впереди... мягко, без единого слова, эдак деловито принялась оседать. Изогнувшись и заваливаясь. Как раз в тот момент, когда следовало бы сойти...

Я подхватил ее тотчас же, не раздумывая, и, опять же не раздумывая, мгновенно спрыгнул с эскалатора, стремительно оттаскивая ее в охапку за собой. Невольно задержанный за мной ярусами в секундном оцепененном «стреме» многолюдный вздох облегченно вырвался наружу.

Я стоял поодаль от спуска с эскалатора и держал качающуюся и обмякшую девицу. Она смотрела невидящими глазами и продолжала оседать. Подошла дама, ехавшая как раз позади меня и потому все успевшая увидеть и понять.

– Да положите ее, все равно же сейчас упадет! – сказала мне женщина. – Осторожнее, давайте мы вам поможем!

Девушку мягко приняли еще несколько пар подоспевших рук.

– Кладите прямо сюда, чего уж!

Мы аккуратно уложили ее на прохладный мрамор. Вокруг стояла уже небольшая толпа. А дама деловито нагнулась:

– Вот так вот надо сделать, – показала она наглядно, как-то мягко и хитро двумя пальцами прижав носик девушки.

Та лежала навзничь, вытянувшись, безмятежно. Бледненькая и тихо дышащая. Как все равно спала. Подбежал дежурный по эскалатору. Он нес прямо свой собственный вытащенный из стеклянной кабины стул. В мире определенно было немало добрых, хороших людей!

– Ой, ну посадите, конечно, – сетовала та женщина, – да только, боюсь, она и со стула съехать может. Что поделаешь – весна сейчас...

И снова мягкие осторожные руки со всех сторон протянулись к девице и приподняли ее, переводя в другое, полусидячее положение. В положении у девушки был маленький, но уже животик. Живот, который обозначал по-славянски слово «жизнь».

Внутри нее теплилась новая, ожидаемая жизнь. И ради нее почти ничего, наверное, не было страшно.