Текст книги "Путешествие по Средней Азии"

Автор книги: Арминий Вамбери

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 28 страниц)

строк, как принято в Стамбуле, он охотно взглянул бы на них. Я знал, что это

вызвано наущением мехтера, который пользовался репутацией хорошего

каллиграфа и расспрашивал обо мне хаджи. Итак, я взял предложенные мне

письменные принадлежности и написал следующее: "Величест-венный,

могущественный, грозный государь и повелитель! Осы-панный твоими царскими

милостями беднейший и нижайший слуга, помня, что "все искусно пишущие -

дураки" (арабская поговорка), до сего дня мало занимался упражнениями в

кал-лиграфии, и, только памятуя о том, что "всякая ошибка, по-нравившаяся

государю, есть добродетель" (персидская поговор-ка), осмелился он подать

верноподданнейше эти строки".

Головокружительная высокопарность титулований, которые обычно

употребляются в Константинополе, очень понравились хану, а мехтер был

слишком глуп, чтобы понять мой намек. Мне предложили сесть, и, после того

как мне подали хлеб и чай, хан пригласил меня на беседу, которая велась

сегодня исключительно о политике. Чтобы оставаться верным своей роли

дервиша, я заставлял хана буквально выжимать из меня каждую фразу. Мехтер

следил за каждым моим словом, чтобы удостовериться в своих догадках, но

когда, наконец, все его старания не увен-чались успехом, хан снова милостиво

отпустил меня и сказал, чтобы я взял у казначея деньги на ежедневные

расходы.

Я ответил, что не знаю, где он живет, поэтому мне дали в провожатые

ясаула, который, кроме того, должен был вы-полнить и другие приказы; я с

ужасом вспоминаю сцены, при которых присутствовал. На наружном дворе я

увидел около 300 пленных човдуров; в лохмотьях, измученные многодневным

страхом смерти и голодом, они выглядели так, словно встали из могилы. Их уже

разделили на две группы: на тех, кто не достиг 40 лет и кого еще можно было

продать в рабство или подарить, и тех, кто по положению или по возрасту

считался аксакалом (седобородым) или предводителем рода и кто должен был

понести наказание, объявленное ханом. Первых по 10-15 чело-век, скованных

друг с другом, уводили прочь, остальные терпе-ливо ожидали исполнения

вынесенного им приговора и казались смирными овцами в руках палачей. В то

время как нескольких пленных уводили на виселицу или на плаху, я увидел

совсем рядом, что восемь стариков по знаку палача легли на землю лицом

кверху. Им связали руки и ноги, и палач выкалывал всем подряд оба глаза,

становясь каждому коленом на грудь и после каждой операции вытирая

окровавленный нож о белую бороду ослепленного старца. Какая это жестокая

была сцена, когда после ужасного акта жертвы, освобожденные от веревок,

хотели встать, ощупью помогая себе руками! Некоторые стукались головами,

многие бессильно падали на землю, испуская глухие *[107] *стоны;

воспоминание об этом, пока я жив, будет приводить меня в дрожь.

Читатель содрогнется, читая эти строки, но мы должны заметить, что эта

жестокость была возмездием за не менее варварский акт, который човдуры

совершили прошлой зимой над одним узбекским караваном. Богатый караван в

2000 верблюдов подвергся нападению на пути из Оренбурга в Хиву и был

полностью разграблен. Жадные туркмены овладели множеством русских товаров,

но этого им было мало, и они отняли у путе-шественников (большей частью

хивинских узбеков) все припасы и платье, так что некоторые умерли в пустыне

с голоду, а другие замерзли, и из шестидесяти человек спаслись только

восемь.

Вообще-то эту ужасную казнь пленных нельзя рассматривать как нечто

исключительное. В Хиве, как и по всей Средней Азии, не знают, в чем состоит

жестокость; такое действие считается совершенно естественным, потому что не

противоречит обычаям, законам и религии. Нынешний хан пожелал стяжать себе

славу охранителя религии и для этого стал очень строго наказывать за

малейшее отступление от ее установлений. Достаточно было бросить взгляд на

женщину под покрывалом, чтобы человека казнили по обряду "реджм", как велит

религия. Мужчину ве-шают, женщину закапывают вблизи виселицы в землю по

грудь и побивают каменьями, а так как в Хиве нет камней, то бросают кесек

(твердые комья земли); бедная жертва уже при третьем броске полностью

покрывается пылью, истекающее кровью тело ужасно обезображивается, и лишь

последний вздох освобождает ее от мучений. Не только супружескую измену, но

и другие нарушения религиозных предписаний хан велел карать смертью, так что

в первые годы его правления улемам пришлось умерять его религиозный пыл;

однако не проходит и дня, чтобы кого-нибудь не уводили с аудиенции у хана

под роковое "Алиб барин" ("Взять его").

Я чуть не забыл упомянуть о том, что ясаул вел меня к казначею, чтобы

тот выплатил мне деньги на дневное про-питание. Мне тотчас их выдали, однако

я застал этого господина за странным занятием, о котором должен рассказать.

Он как раз сортировал халаты (почетные одежды), присланные для награж-дения

героев. Халаты эти представляли собой четыре сорта шелковых одежд ярких

расцветок с большими цветами, вы-шитыми золотом; как я слышал, их называли

четырехглавыми, двенадцатиглавыми, двадцатиглавыми и сорокаглавыми. Не

уви-дев на этих одеждах нарисованных или вышитых голов, я спро-сил о

происхождении названия, и мне сказали, что простую одежду дают в награду за

четыре отрубленные головы врагов, самую красивую – за сорок. "Впрочем, -

обратился кто-то ко мне, – если в Руме нет такого обычая, то приходи завтра

на главную площадь и посмотришь раздачу". На следующий день я действительно

увидел, как около ста всадников, покрытых пылью, приехали из лагеря. Каждый

вел нескольких пленных, *[109]* в том числе детей и женщин, привязанных или

к хвосту коня, или к седлу, кроме того, у каждого позади был приторочен

большой мешок с отрубленными головами врагов – свидетельство его подвигов.

Приехав на площадь, всадник сдавал пленных, кото-рых он привел в подарок

хану или одному из придворных, затем развязывал мешок, брал его за два

нижних угла, и, как крупные картофелины, выкатывались бородатые и безбородые

головы перед протоколистом, слуга которого сбивал их ногами вплот-ную друг к

другу, пока не набиралась большая куча в несколько сотен. Каждый герой

получал расписку о сданных головах, и через несколько дней следовала

выплата.

Несмотря на всю дикость обычаев, несмотря на все эти сцены, дни,

которые я прожил инкогнито в Хиве и ее провинциях под видом дервиша, были

самыми прекрасными в моем путешествии. Если к хаджи хивинцы были просто

дружелюбны, то ко мне они были особенно добры, и если я показывался в людных

местах, бросали мне деньги, одежду и другие подарки без всяких моих просьб.

Я остерегался принимать большие суммы; многое из полученной одежды я роздал

моим менее удачливым спутникам, всегда отдавая им лучшее и самое красивое, а

что победнее и поскромнее оставлял себе, как и подобает дервишу. Однако в

моем положении наступила большая перемена, и, откровенно говоря, я

радовался, что теперь могу продолжить путешествие, запасшись всем

необходимым: крепким ослом, одеждой и при-пасами.

*IX*

*Из Хивы в Кунград и обратно*

Близилось время моего отъезда в Бухару, но я горел желанием совершить

дальнюю поездку в глубь ханства и пришел поэтому в восторг, когда услышал,

что юный мулла из Кунграда, кото-рый присоединился к нашему каравану для

дальнейшего путе-шествия к Самарканду, хочет использовать пребывание в Хиве

для того, чтобы попрощаться со своим родным городом и живу-щими там

родственниками. Он рассказал нам о своем намерении, и велика была его

радость, когда он узнал, что у меня возникла идея сопровождать его туда,

отчасти чтобы собрать немного подаяния, отчасти чтобы избежать

обременительного сидения в жаркой и душной Хиве. Он сулил мне златые горы,

рисовал все самыми радужными красками, чтобы укрепить меня в моем решении.

Его пыл, впрочем, был излишним, так как случай пришелся мне на руку, и два

дня спустя я уже находился на пути в Янги-Ургенч, чтобы оттуда достичь

Оксуса, где находилась наполовину нагруженная лодка, готовая взять нас за

скромную плату.

*[110] *Из Хивы в Кунград летом добираются большей частью по воде, и

путешествие вниз по реке длится при быстром течении Оксуса не больше пяти

дней. Так бывает в жаркие летние дни, когда вода в реке из-за таяния снегов

на Гиндукуше и на вершинах Бадахшанских гор достигает самого высокого

уровня. Осенью и весной при низком уровне воды поездки длятся дольше, а

зимой они совсем прекращаются, так как Оксус несудоходен и во многих местах

покрыт льдом.

Можно было бы сесть на судно уже у стен Хивы, а именно на канале

Хазрети-Пехливан, но пришлось бы сделать большой крюк, так как канал впадает

в реку не на севере, а на юге, у Хезареспа [Хазарасп]. То же самое относится

ко второму каналу – Газават, который, однако, проходит довольно далеко от

города и тоже течет скорее на восток, а не на север. Поэтому предпочитают

добираться до Янги-Ургенча, крупного промыш-ленного и торгового города

ханства, и оттуда до расположенного на берегу селения Ахун-Баба ("Могила

святого") с несколькими разбросанными ховли (дворами), которые служат

складочным местом для обоих названных городов. Земля на всем пути, равном

приблизительно четырем немецким милям, довольно густо заселена и возделана.

Дорога идет через поля, сады и луга; здесь во множестве растут

замечательнейшие тутовые деревья и потому процветает шелководство. Местность

по праву может называться одной из самых прекрасных в ханстве.

На берегу стояла палящая, почти невыносимая жара, и, когда я выразил по

этому поводу озабоченность, лодочник успокоил меня тем, что, плывя вниз по

течению, этой беде можно легко помочь, устроив "дом от комаров"

(пашша-хона), который ни-кому не мешает, так как лодкой управляют только на

обоих ее концах. Тотчас же его и соорудили в виде балдахина; днем он должен

был защищать от солнца, ночью – от опасных комаров. Когда необходимые для

отправления фатихи (благословения) были прочитаны, мы отчалили в

сопровождении четырех лодоч-ников и двух других путешественников.

Вначале путь был очень монотонным. Оба лодочника, на носу и на корме,

все время направляли лодку к тем местам реки, где вода была самой мутной и

желтой, потому что, как мне объяс-нили, течение там было сильнее всего.

Рулевые весла представ-ляют собой длинные шесты, концы которых плоско

срезаны; поскольку правят лодкой вдвоем, там, где не требуется особого

внимания, исполняют обычно свои обязанности сидя. Примерно через каждые два

часа пары сменяли друг друга. Уставшие или, лучше сказать, иссушенные

солнцем присоединялись к нашей компании под крышей, растягивались во всю

длину, к нашему большому неудовольствию, и вскоре дружно принимались

хра-петь дуэтом, пока их не сменяла первая пара. Что касается двух наших

спутников, то, по счастью, лишь один был очень разго-ворчив, и я

обрадовался, когда увидел, что он часто объяснял моему татарину то одно, то

другое, все время перебивал его, *[111] *исправляя, и удовлетворял мое

любопытство пространными комментариями.

Берега Оксуса не так уж интересны, хотя здесь можно увидеть немного

больше того, о чем мы читаем в путевых заметках Бутенева, который со своей

миссией в 1858 году проделал тот же путь от Кунграда до Янги-Ургенча вверх

по течению. На правом берегу напротив того места, где мы сели на судно,

видны обширные развалины, называемые Шахбаз-Вели (Святая гора), где в

прошлом, вероятно, была сильная крепость, разрушенная калмыками^61 . Вообще

калмыки, кажется, выступают на протя-жении истории в роли разрушителей в

Хивинском ханстве. Во времена их вторжения при Чингисхане они действительно

изряд-но расправились с цветущим тогда Хорезмом, однако будет преувеличением

приписывать все руины делу их рук, как утвер-ждают по традиции. Дальше

находятся другие, далеко тянущиеся руины с остатками каменных зданий,

называемые Гяур Каласи (Твердыня неверных)^62 . Сначала я полагал, что под

гяурами понимают гебров или доисторических поклонников огня, но, к

величайшему моему удивлению, услышал, что под этим именем во всей Средней

Азии подразумевают армян, или лучше сказать, несториан^63 , которые с

доисламских времен и до падения мон-гольского владычества имели там

значительные колонии, простиравшиеся от Аральского моря до самого Китая. От

первых руин вниз по течению тянется по правому берегу на протяжении трех

часов пути довольно густой лес (тугай) под названием Хитайбеги. Деревья не

особенно высокие, но солнце не может высушить питающиеся от Оксуса болота, и

лишь в нескольких местах лес населяют каракалпаки, пасущие скот. На левом

берегу, который можно принять за настоящий лес, цепь ховли прерывается лишь

ненадолго, и тут и там появляются большие деревни совсем близко от берега,

как, например, узбекс-кая деревня Ташкала, расположенная на высоком берегу,

и ма-ленькая деревня Везир, вблизи которой впадает, или, точнее сказать,

врывается в реку, канал Кылычбай, потом, за Илали, снова пропадающий в

песках.

Кипятить чай, готовить плов и рассказывать или слушать священные

предания – таковы были постоянно чередующиеся занятия дня. Иногда все

путники, исключая рулевых, погружа-лись в сон; такая пауза приносила мне

сладостное разнообразие и, глядя на желтые потоки старого Оксуса, я с

удовольствием уносился в своих фантазиях к чистому зеркалу европейских рек,

чьи воды бороздят, тяжело пыхтя, сотни судов, чьи цветущие берега изобилуют

жизнью, – контраст был разителен. Оксус – это олицетворение местности, по

которой он протекает. В своем течении река дика и неукротима, как натура

жителя Средней Азии, ее бездонные глубины и мелководья так же трудно

описать, как хорошие и плохие черты туркестанца; она ежедневно пробивает

новые русла, ибо как не может кочевник находиться долго на одном месте, так

и ей, кажется, надоедает старое русло.

* [112] *На второй день рано поутру мы прошли мимо города Гёрлен

[Гурлен]; он немного удален от берега, а настоящая его прис-тань – деревня

под названием Ишимджиран. Напротив нее, на правом берегу, стоит форт

Рахимберды-Бек, который мы упоми-наем только потому, что отсюда начинаются

тянущиеся с юго-востока на север горы Овейс Карайне. (Овейс Карайне – имя

верного приверженца Мухаммеда, который из любви к пророку велел выбить себе

все зубы, потому что последний в битве при Ухуде лишился двух передних

зубов; и когда Мухаммед умер, он даже хотел основать орден, где главным

правилом было бы такое самоизувечивание, что ему, конечно, не удалось.

Утверждение, что он пришел в Хиву и там умер, по-видимому, относится к

области фантазии.) На первый взгляд как по высоте, так и по очертаниям они

имеют большое сходство с Большим Балханом в пустыне между Хивой и

Астрабадом; но вблизи становится вскоре видно, что они намного больше тех;

особенно приятно поражают пышная растительность и леса, которыми покрыты

многие вершины. На одной вершине этих гор якобы находится могила Овейса

Карайне^64 , знаменитое место паломничества в Хиве, и вдали различимы

несколько строений, которые велел соорудить Рахимберды-Бек^65 для удобства

па-ломников. В стороне от нее видна Мунаджат даги (Поклонная гора), которую

называют местом упокоения святой по имени Амберене (мать Амбра).

Женщины-святые в суннитском исламе встречаются не очень часто; но несколько

таких святых все же есть в Средней Азии; это новое свидетельство того, что

ислам не выступает по отношению к прекрасному полу в роли мачехи, как думают

у нас в Европе. Что касается мадам Амберене, то легенда гласит, будто она,

Зулейха по красоте, Фатима по добродетели, была ненавистна супругу и позднее

изгнана потому, что испове-довала ислам, врагом которого был ее муж. Из

своего царствен-ного дома в Янги-Ургенче она бежала в эти дикие места и

наверняка умерла бы с голоду, если бы ежедневно у входа в ее пещеру не

появлялась олениха, которая терпеливо давала себя подоить и потом снова

исчезала. Кому здесь не припомнится история Женевьевы? В те времена парижане

были не лучше сегодняшних узбеков, и как часто мы находим сходство в

рели-гиозных и светских мифах, в этих творениях ума живущих вдалеке друг от

друга народов!

Если плыть от Гёрлена четыре часа вниз по реке, то можно добраться до

расположенного в полутора часах пути от берега незначительного селения

Янги-Яб, обнесенного земляными сте-нами, и приблизительно через два часа

попадешь в район Хитайи, начинающийся там, где вблизи реки на правом берегу

возвышается куполообразный холм Юмалак. На правом берегу реки горы Овейс

между тем все ближе подходят к Оксусу, путешественник оставляет вершину

Ямпук, увенчанную руинами старого укрепления; как раз напротив Юмалака

горная цепь Шейх-Джалил, тянущаяся с востока на запад, образует теснину

(здесь ее называют кызнак), которая много уже, чем Железные *[113] *Ворота

на Дунае, и из-за мощи зажатого меж двух скал потока часто опасна для

лодочников. Вода здесь глухо рокочет, кажется, будто Оксус рычит на твердые

камни за то, что это они его, неисправимого бродягу, так заперли. Самое

узкое место здесь, впрочем, очень коротко, на левом берегу горы внезапно

кончают-ся, на правом, напротив, возвышенность опускается ступенчато, и

после того, как пройден расположенный слева Тама, местность становится

повсюду равнинной.

С горной местностью исчезает и всякая романтика берегов Оксуса. На

протяжении двухдневного пути воображение и глаз получили достаточно пищи, и

если утренние и вечерние часы еще несли в себе нечто приятное, то днем жара,

а ночью комары, рядом с которыми golumbacz^66 на южном Дунае могут

пока-заться нежными мотыльками, стали прямо невыносимы. Как только солнце

заходило, все старались спрятаться под кров "домика от комаров",

изготовленного из грубого холста, и я мучительно страдал из-за того, что не

мог выйти на свежий воздух и вынужден был находиться в атмосфере,

отравленной моими спутниками.

К вечеру мы, наконец, достигли района Мангыт; одноимен-ный город

находится в двух часах пути от берега и с воды, будучи закрыт небольшой

рощей, невидим. Здесь мы довольно долго простояли у берега, и, после того

как с удобствами сварили еду на костре, а не на маленьком очаге в лодке,

путешествие было продолжено. К большому огорчению моего друга, мы подошли к

Базу-Ябу, лежащему на расстоянии часа пути, поздней ночью. Он хотел нанести

вместе со мной визит живущему здесь знамени-тому ногайскому ишану, чтобы

посоветоваться с ним о своих дорожных планах и испросить благословение. Все

эти ногайцы в Средней Азии, скрывающиеся здесь от русских властей или от

воинской повинности, почитаются мучениками за свободу и ис-лам, однако я

часто видел среди них величайших мошенников, которые, очевидно, сбежали от

заслуженного наказания.

Рано утром мы уже миновали Кипчак, который здесь обозна-чает вторую

станцию. В том месте, где расположен город, почти посредине Оксуса тянется

широкая скала, и из-за нее суда могут проходить только по одной, свободной

половине реки. При низкой воде обнажается несколько вершин, и дети, играя,

любят разгуливать по этому утесу, шлепая по щиколотку в воде. Однако на

лодочников это место наводит большой страх, и они отважи-ваются проходить

его только днем. Сам Кипчак – важный пункт, населенный узбеками,

принадлежащими к одноименному племе-ни, со множеством мечетей и учебных

заведений; среди последних особенно выделяется расположенное на правом

берегу училище, которое основал на свои средства ходжа Нияз. Недалеко от

этого одиноко стоящего здания на поднимающейся над самим берегом горе

виднеются руины Чилпик. Легенда рассказывает, что в дав-ние времена это была

сильная крепость и что здесь нашла прибежище некая принцесса, влюбившаяся в

раба своего отца; *[114] *опасаясь мести взбешенного папаши, она бежала сюда

вместе с возлюбленным. Чтобы добыть воду, им пришлось пробурить гору до

самой реки; подземный ход существует и поныне.

От Кипчака вверх по течению^67 на правом берегу начинается лес, он

тянется с небольшими перерывами вдоль реки за Кунград. Насколько далеко

простирается он на восток, с воды мне не было видно, но, как меня уверяли,

максимум на 8-10 часов пути. Граничащий с берегом участок сплошь покрыт

болотами и топями и проходим поэтому только в некоторых местах. Там, где

леса не столь густы, пасутся принадлежащие каракалпакам стада, в дичи тоже

нет недостатка, но большой вред наносят дикие звери, особенно пантеры, тигры

и львы.

Левый берег реки, имеющей здесь вплоть до Гёрлена мно-жество мелей, на

которые мы то и дело садились, представляет собой, начиная от упомянутого

пункта, равнину, простираю-щуюся далеко на северо-запад, местные жители

называют ее Иланкыр (Змеиное поле), а на западной границе пустыни нахо-дится

такой же крутой склон, как Кафланкыр или все плато Устюрт. На берегах Оксуса

здесь живут туркмены – йомуты и човдуры; первые кочуют близ реки, в

окрестностях Порсу и Илали, вторые – на краю пустыни и в оазисах Устюрта;

живут они в вечной вражде друг с другом, что служит во вред им самим и

представляет выгоду для узбеков, так как непосредственная близость

объединенного сильного кочевого народа была бы постоянной опасностью для

оседлого населения.

На третий день вечером мы остановились перед городом Ходжа-Или,

(Ходжа-или – народ ходжи, или потомки пророка, из которых значитель-ная

часть проживает в этой местности. Имеют чисто узбекскую внешность, подобно

тому как многие сейиды в Персии – внешность иранского типа, но пользуются

большими преимуществами, чем последние.) лежащим в двух часах езды от

берега. Большинство жителей утверждают, что они – потомки ходжи, и немало

гор-дятся этим перед другими узбеками. Весь район густо заселен, и левый

берег вплоть до Нёкса (На карте, приложенной к моим "Путешествиям по Средней

Азии", Нёкс^68 по ошибке спутан с Ходжа-Или, к тому же он удален от Кунграда

на один час пути дальше, чем там указано.) представляет собой непрерыв-ную

цепь лесов и обработанной земли. Здесь находится одно из самых опасных мест

на Оксусе – водопад, который с ужасающим грохотом, слышным на расстоянии

часа езды от него, низвергал-ся с высоты почти 3 футов со скоростью стрелы.

Местные жители называют его Казанкиткен, т.е. "место, где котел пошел ко

дну", так как здесь, по-видимому, потерпело крушение судно, имевшее на борту

вышеназванную кухонную посуду; теперь суда уже за четверть часа до водопада

подплывают к берегу, и их осторожно перетаскивают с помощью веревок. Отсюда

вниз по течению река образует в результате наводнений значительные озера,

связанные друг с другом маленькими естественными каналами; весной они

довольно мелкие, но совсем высыхают редко.

*[115] *Наиболее значительные из них – Куйруклу-Кёль и Сары-Чён-гюль;

первое простирается на расстояние нескольких дней путе-шествия в направлении

на северо-восток, второе меньше по площади, но намного глубже.

Нёкс мы прошли на четвертый день. Дальше на левом берегу

культивированных мест становится все меньше. Река с обеих сторон окаймлена

лесами и на полупути к Кунграду образует довольно широкий и глубокий канал

Ёгюзкиткен; он тянется в юго-западном направлении и впадает в озеро Шоркачи,

которое безуспешно пытались отрезать от реки дамбами; дело в том, что из-за

слишком широкого разлива речных вод судоходство имен-но здесь наиболее

затруднительно. У могилы святого по имени Афаксходжа лес кончается,

начинается район Кунграда, который, насколько хватает глаз, сплошь состоит

из садов, полей и усадеб. Сам город стал виден лишь на пятый день к вечеру,

после того как мы прошли мимо руин крепости, которую построил разбой-ник

Тёребег во времена Мухаммеда Эмина^69 , и миновали обна-ружившийся

неподалеку от нее водоворот.

Наше пребывание в этом самом северном городе Хивинского ханства было

очень непродолжительным, так как мой молодой спутник, который потерял

родителей уже год назад, а с живущим здесь своим родственником быстро

распрощался, сам настаивал на скорейшем возвращении. Город выглядит беднее,

чем насе-ленные пункты, лежащие к югу, и славится в основном своими

базарами, где живущие по соседству кочевники продают в боль-шом количестве

рогатый скот, масло, войлочные ковры, вер-блюжью и овечью шерсть. С другими

районами ханства торгуют в значительных количествах также вяленой рыбой,

которую привозят сюда с берегов Аральского моря. К числу

достоприме-чательностей отнесу и обнаруженных мною здесь двух перешед-ших в

ислам русских, у которых были зажиточное хозяйство и многочисленная семья.

Попав в плен, эти солдаты из армии Перовского получили свободу от Мухаммеда

Эмин-хана при условии, что примут ислам. Одному подарили персидскую рабы-ню;

смуглая иранка и белокурый сын севера живут в добром согласии, и, хотя

бывшему солдату много раз уже представля-лась возможность вернуться на

родину, он все же не смог решиться покинуть приемное отечество на берегу

Оксуса.

Наконец хочу еще упомянуть о тех скудных сведениях, кото-рые я услышал

здесь о дальнейшем течении Оксуса от Кунграда до впадения в Аральское море.

От Кунграда через два часа пути вниз по течению река делится на два мощных

рукава, мало отличающихся друг от друга. Правый, сохраняющий название

Амударья, достигает моря раньше, но из-за частых разветвлений слишком мелок

и при низком уровне воды чрезвычайно труден для судоходства. Левый рукав,

именуемый Тарлык (Теснина), (Не Талдык, как сказал адмирал Бутаков в своем

сообщении на заседании лондонского Географического общества 11 марта 1867 г.

Не могу согласиться и с его упоминанием о двух самых крайних рукавах дельты,

из которых восточный он называет Янги, а западный – Лаудан. Возможно, что

раньше так и было вследствие частых колебаний водостоков, однако сейчас это

уже не так, потому что названием Лаудан обозначается, как я слышал из самого

достоверно-го источника, только то сухое русло Оксуса, которое, начиная от

Кипчака, проходит в западном направлении через Кёне-Ургенч [Куня-Ургенч].

Что каса-ется бутаковского Улькуна, как он именует средний рукав, то я

должен заметить, что это слово в узбекском языке значит "большой" и что

такое название давалось всегда главному руслу. Поэтому Улькун, или лучше

Юлькен, идентичен с моей Амударьей.)* [116] *узкий, но на всем протяжении

глубокий, а используют его реже только потому, что на пути к морю он делает

большой крюк. Что касается движения в самом нижнем течении Оксуса, то его

нельзя сравнить с движением на участке между Чарджоу и Кунградом – главном

торговом пути между Бухарой и Хивой. Осенью узбеков влечет к морю

преимущественно рыболовство, и торговля вяленой морской рыбой во всех трех

ханствах довольно значительна. Без этого продукта жители степей едва ли

могут обойтись, так как, несмотря на крупные стада, они слиш-ком бедны,

чтобы есть досыта мясо, и в качестве заменителя предпочитают рыбу. Весной

любителей охоты привлекают на берега Аральского моря дикие гуси, которые во

множестве водятся в устье. В это время года совершается также боль-шинство

паломничеств, которые предпринимают благочестивые узбеки к гробу Токмак-Баба

на одноименном острове вблизи устья. Этот святой, одновременно также

покровитель рыбаков, покоится под небольшим мавзолеем, внутреннее помещение

ко-торого хранит оставшиеся с глубокой древности одежду и утварь святого,

среди них один котелок служит предметом особого почитания; рассказывают, что

даже русские, которым легко приплыть сюда на пароходах, на этот остров

высаживаются очень редко, а если и приходят, то исполненные невольного

почтения, и никогда не касаются этих реликвий.

Если мы теперь сделаем общий обзор всего течения этой удивительной реки

от ее истоков у озера Зоркуль до Аральского моря, то обнаружим следующее.

1. Она судоходна не на всем протяжении, как утверждает Бернс, и по ней

спускаются вниз по течению на малых или больших судах лишь от Керки, точнее

говоря, от Чарджоу. От верховьев до названных мест можно встретить только

плоты, доставляющие дрова и строительный лес, которым довольно богаты склоны

Бадахшанских гор, к безлесным равнинным берегам, и лишь изредка можно

увидеть на подобных плотах отдельные семьи, переезжающие в низовьях Оксуса.

На участке между Хезареспом и Эльчигом (последний служит причалом и складом

для Бухары) ходят уже более крупные суда из Хивы и в Хиву с товарами и

продовольствием; но самое оживленное движение, бесспорно, на том участке,

который находится в пре-делах Хивинского ханства; здесь на берегах реки

расположено много городов, и поэтому она является излюбленным и дешевым

*[117] *путем для перевозки крупных грузов как вверх, так и вниз по течению,

а беднотой используется даже для пассажирских поездок.

2. Мне кажется (поскольку из-за недостатка специальных знаний я хочу

воздержаться от категорического утверждения), что Оксус едва ли станет

мощной жизненной транспортной артерией для Средней Азии, как прочат

политики, говоря о бу-дущем Туркестана. То, что он никогда не сможет играть

такую важную роль, как Яксарт^70 , воды которого уже сегодня бороздят

русские пароходы, вполне доказано этим обстоятельством, а также тем, что

русские со своей флотилией на Аральском море вынуждены были проникать в

Туркестан не по Оксусу, а по Яксарту, менее выгодному для их завоевательных

планов. То, что незаселенные берега названной реки более важны для

петер-бургского двора, – это шаткий аргумент, и основан он целиком и

полностью на недостатке наших географических знаний о Средней Азии. С

помощью трех пароходов можно было бы не только держать под угрозой Хивинское

царство, занять крепости Кунград, Кипчак и Хезаресп, но и перебросить через

Каракёль сильное войсковое соединение в Бухару, т. е. в сердце Средней Азии,

если бы слишком большие естественные трудности, ме-шающие использованию

этого водного пути, не сделали такой замысел невозможным; впрочем, русские

уже при самом первом вторжении в Среднюю Азию в достаточной мере в этом

убеди-лись. На Оксусе помимо водопада у Ходжа-Или, опасных скал у Кипчака,

теснин у Ямпука самое большое затруднение пред-ставляют его многочисленные,

нередко тянущиеся часами пес-чаные мели, которые вследствие большого

количества песка, приносимого рекой, при этом еще так быстро меняются, что

совершенно невозможно их зафиксировать, и даже самый опыт-ный шкипер может

угадать хороший фарватер только по цвету, но никогда не сумеет указать его с

полной уверенностью.

3. Регулирование реки, которая в начале весны и поздней осенью несет

почти на две трети меньше воды, чем летом, не говоря уже о том, что бурное

течение очень затруднило бы такое предприятие, принесло бы вред уже потому,