Текст книги "Реликтомант. Дилогия (СИ)"
Автор книги: Аристарх Риддер
Соавторы: Вай Нот
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 33 страниц)
Реликтомант 1
Глава 1
Меня разбудил Булыч.
Стоял у кровати и тихо, с подвыванием ворчал в темноту. Я скосил глаз на часы. Половина третьего.
– Ну чего тебе неймётся? – пробормотал я.
Пёс дурит, решил я. Корги – порода деятельная, ему бы носиться да гонять; мало ли что приснилось. Я уже начал заворачиваться обратно в одеяло, когда сообразил: по ночам-то Булыч меня обычно не трогает. Дрыхнет в коридоре на коврике и в ус не дует. А тут стоит, косится то на меня, то на окно.
Я сел, прислушался.
Со стороны участка донёсся глухой короткий звук, будто уронили что-то тяжёлое. Потом ещё раз, осторожно, словно в четыре руки придерживали. Но всё равно вышло громко.
Сон слетел.
Я спустил ноги на пол, натянул штаны. В голове машинально промелькнуло воспоминание, как я вечером проверял заперта ли калитка. Конечно, она была заперта.
Булыч засеменил следом, всем видом показывая, что тоже идёт разбираться.
– Сидеть. Ты остаёшься.
Он обиженно плюхнулся на зад.
Брать его я не стал. Гавкнет не вовремя, и вся внезапность псу под хвост. Да и мало ли что там. Пёс мне дороже любого барахла в гараже.
Хотя насчёт «мало ли что», это я так, для солидности.
Булыч у меня корги. Забавный пирожок на коротких лапах с умильной мордахой. Я, правда, люблю повторять, что это не только ценный мех, но и двенадцать кило концентрированной ярости. Гроза дворов, зверь.
На деле вся его ярость уходит на почтальона да соседского кота. Так что пусть сидит дома, целее будет.
Я вышел на крыльцо. Ночь была тихая, прохладная, над головой звёзд полное небо. А из гаража пробивался свет. Щели в воротах светились жёлтым, кто-то там явно хозяйничает с фонарём.
Чем вооружиться? Топор в гараже, туда пока не сунешься. Зато рядом сарай.
Я заглянул внутрь, пошарил в темноте. Нащупал вилы, но оставил их на месте. Вилами и проткнуть недолго, а мне убивать никого не надо. То же самое с граблями.
Взял навозную лопату. Совковую, широкую, с длинным черенком, ей я по осени компост раскидываю.
Штыковую трогать не стал: у той кромка злая, замахнёшься сгоряча, и приехали, здравствуй, статья. А совковой можно только приложить. Плашмя, по спине.
В общем, вышел я на большое дело с навозной лопатой. Смешно. Зато по уму.
К гаражу подобрался по траве, чтобы гравий не хрустел. Створка приоткрыта, внутри возятся. И голоса.
Их было двое.
– … говорю тебе, в этом хламе хрен что найдёшь, – бубнил первый. – Тут до утра разгребать.
Хлам. Это он про моё хозяйство.
Я слегка обиделся.
Внутри гаража что-то загремело, покатилось. Потом глухой удар, и первый зашипел сквозь зубы.
– А-а, зараза! На ногу… Да что за гараж-то тут такой⁈ Какой дебил дома канализационные люки держит?
– Тихо ты, – шикнул второй. – Люк – это хорошо. Чугун. Тоже прихватим.
– Сам ты чугун. Люки давно не принимают, балда. Хочешь из-за тыщи рублей загреметь? Не за тем лезли.
Тут стоит пояснить.
Люки у меня и правда есть. Две штуки. Достались законно, безо всякого криминала. Для своего участка
Скажу только, что вор в створке ошибался: за такие дают побольше тыщи. Просто не там, где он думает, а при честной продаже.
– Ладно, не скули, – отдышался первый. – Мы за чем пришли? За машинкой. Вот её и ищи.
– За какой машинкой?
– За швейной, балда. «Зингер», старая которая. Внутри запчасти из осмия да палладия, все знают. Одна такая – десять штук баксов. А ты мне про люки.
Я стоял за воротами и слушал.
И чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.
Двадцать первый век на дворе. Интернет в каждой захудалой деревне, без него уже и в сортир не сходишь. А всё равно находятся умники, которые верят в байку из девяностых, будто в старых «Зингерах» полно драгметалла.
Наслушаются на нарах и лезут по чужим гаражам за золотой жилой.
Дурак – это надолго.
Хотя насчёт машинки они, как ни странно, не соврали. «Зингер» у меня и вправду дорогой.
Только не из-за палладия, а потому что ей за сотню лет и сохранность музейная, ни одной ржавой точки, строчит как новенькая. Такую коллекционеры с руками оторвут.
Где я её раздобыл, это, пожалуй, оставлю при себе.
Итак, воров двое. Оба, судя по разговору, звёзд с неба не хватают: шумят, суетятся, плана никакого. Один теперь ещё и хромает на отбитую ногу.
И что мне с ними делать?
Первым в голову лезло простое. Дождаться, пока полезут наружу с добычей, встать сбоку у ворот… и лопатой! Одного плашмя, второй обернётся – и его тоже. Тёпленькими.
Красиво. Быстро. И глупо.
Потому что бить человека железкой по башке, это не кино. Не рассчитаешь, так и покалечить можно, а то и вовсе того. И тогда уже не оборона, а превышение, и объясняйся потом следователю, зачем ты гостей навозной лопатой уложил.
У нас ведь не Америка. На своём участке вора и пальцем тронуть боязно. Себе дороже. Закон у нас воришку жалеет нежнее, чем хозяина.
Так что лопату я опустил.
А выход был под носом. Простой, как три копейки.
Ворота открывались наружу, амбарный замок висел тут же, на пробое. Пока голубчики копались, я тихонько притворил одну створку, потом другую. Накинул петлю. Щёлкнул дужкой.
Всё. Приехали.
Внутри не сразу сообразили. Повозились, потом кто-то толкнул ворота. Раз, другой, сильнее.
– Э… заперто? Ты запирал?
– Я? Нет…
– А кто тогда⁈
– Хозяин, – отозвался я через ворота. – Доброй ночи, гости дорогие.
Стало тихо. Потом заматерились, забились в створки плечами. Без толку, ворота я варил сам, из доброго металла.
– Не рвитесь так, – посоветовал я. – И это… гараж, между прочим, застрахован. Так что за каждую вмятину теперь мне же и должны будете. Набегает прилично.
Достал телефон, набрал дежурного. Обрисовал: так и так, двое в гараже, заперты, приезжайте забирать. Продиктовал адрес.
Потом вынес из дома табурет, кружку с чаем, пачку галет. Устроился напротив ворот, на свежем воздухе. Красота.
Булыч выбрался следом и уселся рядом, важный, довольный, будто это он тут всех переловил. Впрочем, его важную роль в этом эпизоде отрицать глупо. Я отломил ему галету. Себе взял вторую.
– Ну что, сторож. Заслужил.
Он схрумкал угощение и покосился, нет ли добавки.
В гараже ещё поругались, потыркались и притихли. Видно, смирились.
Наряд подъехал минут через двадцать.
Двое молодых, позёвывают, ночь всё-таки. Я показал на ворота, отпер замок, отступил в сторонку. Лопату, впрочем, из рук не выпустил. Мало ли.
Голубчиков вывели по одному. Помятых, злых, с руками за спину. Один всё припадал на ногу.
Второй полицейский сунулся в гараж и замер на пороге.
– Это чего у вас тут?
– Хозяйство, – сказал я скромно.
А он повёл фонарём по стенам.
Стеллажи, полки, коробки, канистры, кабели, инструменты в три ряда. Всё согласно моей личной внутренней логике. Тот самый управляемый хаос, в котором понимающий человек видит систему, а сторонний наблюдатель только хаос и ничего, кроме хаоса.
Ну и да: особое место, практически главное блюдо в этом пиру безусловно нужных и полезных в хозяйстве вещей находилось в центре. Накрытый чехлом «Урал». Старый, но не бесполезный, разобранный и практически приведённый в порядок, который я уже четвёртый год планирую наконец-то снова поставить в строй.
Один из полицейских подсветил его фонариком, хмыкнул с многозначительным выражением.
– У вас тут прям музей. Кунсткамера.
– Кому музей, а кому склад. Это вы, молодые, привыкли к тому, что если долго вещь не использовать, то это хлам. Или, как вы выразились, экспонат музейный. А для меня это всё запас на разные случаи.
– Это какие такие случаи? – хмыкнул он.
– Разные, – многозначительно ответил я. – Случаи бывают разные.
Ответа не последовало, только скептическое пожимание плечами.
А затем напарник этого скептика буквально превратился в мальчишку. В самого настоящего восторженного мальчишку.
– А это у вас что? Каска, что ли? – Он подался вперёд и аж привстал на носки, разглядывая.
– Да, пожарная каска. Она, родная.
– Ух ты! Такая, прям с гребнем! Красота! Дореволюционная же?
– Ну да.
Я протянул руку, достал каску и подал ему.
– Вот, любуйтесь. Самая настоящая. Каска дореволюционных добровольных пожарных команд столицы нашей родины, Москвы.
– Ух ты, – повторил он, и взгляд у него стал такой, каким не всякий мужчина на свою даму сердца смотрит. – У нас сосед был пожарный. У него похожая была. Или не у него… Хотя нет, у него. Вроде как ещё от деда досталась. Как же мне хотелось эту касочку себе. Я даже думал её спионерить.
Полицейский стоял, замерев, как статуя.
Напарник, тот, который выражал скепсис в отношении моего музея, уже вовсю этих архаровцев в машину грузил. А этот прирос к полу и стоит, уходить не хочет.
Наконец, оторвался. Вздохнул, полез в планшет заполнять что там им положено: кто, когда, во сколько заметил. Остальное, сказал, на неделе, как подъедете в отдел. Я кивнул.
И укатили они в ночь вместе с моими незваными гостями.
Я запер калитку, вернулся к гаражу.
Включил свет, оглядел разгром. Полки перерыты, ящики выдвинуты, по полу рассыпаны болты. Ничего. Дело житейское, приберёмся.
Люк валялся поперёк прохода, там, где его выронил хромой. Чугунный, сорок кило с лишком. Вот племянник вечно бурчал, зачем тебе мол эти люки. Продай уже. А по итогу вон как вышло. Знатная ловушка на воришку получилась.
Но, в любом случае, ему тут не место, так что с него я уборку решил и начать.
Присел, ухватил за края, потянул вверх.
И свет погас.
Весь, разом. Будто кто рубильник рванул.
– Опять пробки, что ли – буркнул я в темноту.
Договорить не дали. Пол дёрнулся.
Сперва легонько, так иногда вздрагивает дом, когда за забором проползает гружёный самосвал. Показалось, решил я.
Но нет, не показалось. По второму разу затрясло всерьёз: полки заскрипели, железо на них запрыгало, канистра в дальнем углу покатилась и бухнулась о стену.
БАБАХ! Дверь гаража захлопнулась с таким шумом, что аж в ушах зазвенело.
Булыч вжался мне в ногу всей своей рыжей тушкой. Люк я кое-как умудрился сбросить на пол так, чтобы никого не покалечить.
Другой рукой вцепился в верстак, а верстак и сам ходил подо мной, словно мы не в гараже, а на море в шторм.
Сверху сорвался ящик с гвоздями, брызнул веером. Под подошвами захрустело.
Держись, думаю. Крышу бы только не сложило.
Тряхнуло так, что зубы клацнули. Ещё раз. И всё закончилось. Также резко, как и началось.
Стою. Обнимаю верстак. В ушах звенит. Булыч у ноги дрожит, но выть перестал, тянет носом воздух, будто вынюхивает что-то.
Землетрясение? У нас? Да отродясь тут такого…
Ругнуться хотел, и осёкся.
Из ворот, из щелей полил свет. И не электрический жёлтый, не фонарный, каким воры себе подсвечивали. А Дневной. Ровный такой, послеобеденный прям.
А ведь полтретьего ночи было. Пять минут назад.
Что за хрень тут происходит? Подошёл к воротам, отодвинул засов, толкнул створку.
И шагнул не на свой участок.
Гараж стоял на пригорке. Невысоком, голом, заросшем жёсткой травой мне по колено. Внизу, шагах в трёхстах, лежала деревня. Домов двадцать, каменных, под бурыми крышами. Даже отсюда видно, что брошенных.
А дома моего не было.
Ни дома, ни забора, ни навеса с машиной, ни колодца. Голый холм, чужая трава да мой гараж посреди всего этого добра.
Я обошёл его кругом.
Мой. Всё как есть: кладка, которую сам клал, ворота, которые сам варил, свежая вмятина на створке от воровского плеча. Только стоял он теперь неведомо где.
Булыч выбрался следом, потоптался на пороге, посмотрел на меня снизу вверх. Мол, хозяин, куда это нас?
– Знал бы я сам, – ответил ему.
Сон? Что-то уж слишком реалистично для сна. Даже запахи были. Пахло сухой травой, пылью, нагретым на солнце железом ворот. И трава кусала щиколотки честно, без дураков.
Головой тронулся? Так голова ясная, руки не пляшут. Да и не сходят с ума за пять секунд, обычно на это уходит всё-таки побольше времени.
Оставалось то, во что и верить-то стыдно. Про этакое мне племянник книжки таскал, про мужиков, которых из-под грузовика уносит в тридесятые царства, к драконам да принцессам. Интересные книжки, кстати. Я с удовольствием почитывал.
Ну вот. Дочитался, получается.
Достал телефон. Nokia, кнопочная, я её на рыбалку беру, чтоб под руку не трезвонила. Экран горит, время идёт: 02:54, тринадцатое октября.
Сети нет.
Не «сеть недоступна», не палочка на честном слове. Значка нет вовсе, словно в этом мире про вышки и слыхом не слыхивали. Пусто там, где ему положено быть.
Часы уверяли, что на дворе глухая ночь. Солнце над головой уверяло в обратном и висело уже за полдень, кренилось к закату.
По-нашему прикинуть, часа четыре до темноты осталось. По-здешнему судить я ещё не наловчился.
Так что в одном телефон не соврал: времени было в обрез.
Сидеть на холме и ждать, пока само рассосётся, – занятие для дураков. Внизу деревня. В деревне, глядишь, люди. Или хоть зацепка, куда меня занесло.
Только сперва вооружиться надо. А то мало ли какие тут люди.
Вернулся в гараж. Топор со стены взял и сунул за пояс. Прихватил фонарь побольше: день днём, а вдруг задержусь. В холщовую сумку кинул аптечку и моток верёвки. Нож и без того в кармане.
Сунул туда же початую пачку галет. Булычу на перекус.
Больше грузиться не стал. Весь гараж на горбу не утащишь, да и незачем.
Ворота запер на всякий случай. Если я никого не вижу, это ещё не значит, что никого тут нет. Хотя Булыч бы со мной не согласился. Он частенько считает, что если голову за занавеску сунул, то спрятался.
Тронулись.
Тропа сбегала с пригорка к деревне. Хоженая, натоптанная, а всё же неправильная. Я не сразу смекнул чем.
Потом дошло. Колеи. Две колеи от тележных колёс, узкие, глубокие, а между ними копыта. Лошадиные, поди. И ни единого следа шины. Ни тракторной, ни велосипедной, никакой.
Небо тоже было не наше. Голубое, да с прозеленью по краю, самую малость, но заметно и на северное сияние не похоже. Я на него поморгал. Небо не передумало.
Трава по обочинам росла вперемешку: тут вроде подорожник, а рядом кустится что-то незнакомое, с голубыми звёздочками цветов. Булыч сунулся понюхать, фыркнул и стал обходить стороной. Что пёс чует носом, того человеку и глазом не разглядеть.
Шёл и ловил себя на том, что считаю дома, прикидываю машинально, сколько тут прежде жило народу, куда всё делось и отчего запустело, и сам себя одёргиваю, потому что для меня это сейчас точно не главное.
Но привычка есть привычка: попал на новое место, сразу гляди, где вода, где стены потолще, откуда ждать беды. Армейское. Не вытравишь.
Деревня встретила молчанием.
Дома стояли с закрытыми ставнями, кое-где ставень висел на одной петле. Заборы покосились, но держались. Крыши целые, только на паре провалились вовнутрь. Так выглядит брошенное жильё через год-другой: уже пусто, но ещё не труха.
Ни дымка над трубами, ни живой души. Ветер таскал по улице сухую былинку, и это были все здешние события.
Булыч трусил у ноги, прижав уши. Маленький хвост-бобтейл, которым он обычно слегка вилял, сейчас был поджат и даже не шевелился.
Улица вывела на площадь. Утоптанная земля, две кривые лавки, колодец с обвалившимся срубом посерёдке.
И тут Булыч вздрогнул и встал как вкопанный. Будто врос в землю. Уши прижал, загривок дыбом, а из глотки полезло низкое ворчание. То самое, каким он поднял меня ночью. Только злее.
– Ты чего, – начал я.
И осёкся.
Через всю площадь была растянута звезда-пентаграмма. Огромная, шагов двадцать в поперечнике, о многих концах, с кругами и закорючками внутри, каких я сроду не видал и видеть, пожалуй, не желал. Нарисована бурым.
Я подошёл ближе, потянул носом и пожалел.
Железо и кислая гниль. Кровью тут пахло, и не первой свежести, с бойни знакомый дух. Ею и рисовали. Крови ушло много.
А по лучам звезды стояли столбы. К столбам были привязаны люди.
Живых я насчитал с десяток и сбился. Большинство обвисло на верёвках без памяти. Одна девчонка в разодранном платье ещё держалась на ногах. Увидела меня и замычала сквозь кляп, забилась.
Булыч зарычал в голос.
Я перехватил топор поудобнее.
Ну, здравствуй, новый мир. Гостеприимный, ничего не скажешь.
Глава 2
К столбам я пошёл не сразу.
Сперва постоял, послушал. Мало ли, вдруг те умельцы, что развели тут всю эту красоту, ещё топчутся где-то поблизости и любуются на дело рук своих. Но площадь была пуста, если не считать привязанных, а Булыч, хоть и рычал не переставая, смотрел не по сторонам, а вниз, на бурую звезду под ногами, будто она живая сама по себе и может при случае куснуть.
Девчонка в разодранном платье мычала и дёргалась, не сводя с меня глаз. Из всех она одна ещё держалась на ногах и, судя по осмысленному взгляду, соображала. С неё я и начал.
– Тихо. Свои, – сказал я, хотя какие мы с ней свои, это, положим, ещё вопрос.
Перед тем как помогать, я долго не думал. По какой бы причине людей так не развесили, а подобные методы я в любом случае не одобрял. Да и на разбойников-рецидивистов они не походили.
Кляп девице затянули на совесть, узел я поддел кончиком ножа и распустил. Верёвки на запястьях оказались добрые, пеньковые, в палец толщиной, так что резал я их в три приёма и всё косился, не пережали ли ей руки насмерть.
Не пережали. Кисти были в ссадинах, на левом предплечье виднелась рана, длинная и уже подсохшая по краям, но крови она в своё время отдала прилично. Кто-то возил по этой руке чем-то острым, и не один раз.
Освободившись, девчонка не кинулась мне на шею, не разрыдалась и не осела в обморок, чего я, признаться, немного опасался. Вместо этого она отступила на шаг, выпрямилась, насколько позволяло измотанное тело, и присела в некое подобие поклона.
– Приношу вам свою глубочайшую благодарность, – выговорила она, и голос дрожал, а слова она подбирала так, будто нас минуту назад представили друг другу на балу. – Элеонора Амалия Генриетта фон Эшенбах, дочь и наследница дома Эшенбахов, к вашим услугам.
Час от часу не легче. Стоит по колено в чьей-то засохшей крови, в платье, которое впору выбрасывать, а титулуется так, что впору записывать.
– Эля, значит, – подытожил я.
Она осеклась на полуслове. Приоткрыла рот, явно намереваясь поправить наглеца, но так ничего и не нашлась сказать. Похоже, за всю её жизнь никто ещё не проделывал с её именем такого варварства, и оно застало барышню врасплох крепче, чем это могли бы сделать любые разбойники.
– Никифор, – представился я, пока пауза не затянулась. – Или просто Ник, если длинно. Церемонии потом, сейчас не до них.
Тут её взгляд наконец сполз с меня на Булыча, и с барышней приключилась новая беда. Она попятилась, вжалась спиной в столб, к которому только что была привязана, и вскинула перед собой руки, будто мой пирожок на коротких лапах вот-вот кинется рвать ей горло.
– Демонический пёс, – прошептала она белыми губами. – У них… у них у всех такие обрубленные хвосты. Боги, вы привели с собой демона!
Булыч, к слову, в этот миг сидел и с интересом изучал незнакомую девушку, слегка наклонив голову, отчего вид имел до крайности глупый и умилительный. Гроза дворов. Демон из преисподней. Ну-ну.
И хвост у него, кстати, не обрубленный. Он с таким родился. Дочка, когда дарила, с гордостью заявила, что это бобтейл. Стандарт породы.
– Булыч, место, – велел я. Пёс с явным недовольством вздохнул, но команду выполнил и улёгся, положив морду на лапы. – Никакой он не демонический. Порода такая. Корги. Хвост ему таким при рождении выдали, я тут ни при чём.
Кажется, слово «корги» ей ничего не сказало, но послушный пёс сказал многое. Плечи у неё чуть расслабились и слегка опустились.
И тут до меня дошло. Демоны, стало быть.
– Погоди-ка. Демоны у вас что, всерьёз? – переспросил я. – Настоящие?
Вопрос она пропустила мимо ушей, будто я поинтересовался, мокрая ли вода. Вместо ответа она рванулась ко мне, схватила за рукав здоровой рукой и потянула к соседнему столбу.
– Прошу вас, умоляю, освободите сначала моего брата. Михаэль Фридрих фон Эшенбах, наследник рода. Он сильный, он поможет, только освободите его скорее, он ранен в голову.
– Мишу, значит, – автоматические перевёл я для себя очередное помпезное имя на человеческий язык, кивнул и пошёл к столбу.
На этот раз она даже не поморщилась. Не до того ей было.
Миша производил впечатление. Даже так, обмякнув без памяти на верёвках, с запёкшейся коркой на виске и повисшей головой, он был из тех парней, при виде которых сразу прикидываешь, чем таких можно уронить, если что.
Плечи такие, что в стандартный дверной проём разве что боком протискиваться. Руки как у меня нога. На таком любые путы смотрелись недоразумением, и я вполне понимал тех, кто перед закланием предпочёл на всякий случай приложить его по темени чем-то тяжёлым.
Резать верёвки на нём было делом долгим. Я подхватил его, когда он начал заваливаться, кое-как сволок наземь и привалил к столбу, чтобы дышалось ровнее. Потом полез в сумку.
Нашатырь я держу в аптечке с незапамятных времён и, к слову, впервые пустил в ход по прямому назначению. Свернул пробку, поднёс к носу богатыря.
Действие было незамедлительным. Миша дёрнулся, взревел что-то нечленораздельное, попытался вскочить и чуть не приложил меня лбом, но я такие штуки предвидел и вовремя отстранился.
– Спокойно, герой. Свои. Сядь, дай голову посмотрю.
Как ни странно, он послушался. Сел, помотал башкой, огляделся мутным взглядом, нашёл глазами сестру и, убедившись, что жива, сразу успокоился.
Рана на виске оказалась пустяковой на вид и щедрой на кровь, как большинство ран на голове. Я промыл её из фляги, приложил бинт и, пока возился, потихоньку тянул из брата с сестрой их историю. Так оно всегда сподручнее. Человек, которому обрабатывают рану, разговаривается охотнее и врёт меньше.
Картина складывалась знакомая до зевоты, из тех, что и в нашем мире на каждом углу, только декорации другие.
Родню под нож подвёл свой же. Двоюродный дед их отца, лорд Эдвард. По словам Эли, он оговорил всю семью на суде, подсунул судьям поддельные бумаги, а имение и титул прибрал к рукам. Самих Эшенбахов приговорили к изгнанию.
– Куда изгнали, туда, надо понимать, мы с вами и попали, – заметил я, затягивая узел на повязке. – Что за место такое чудесное?
– Порченые земли, – тихо ответила Эля. – Те, которых коснулись набеги. Или мор. Ссылка сюда – это фактически то же, что и казнь. Потому и связали. И ритуал… – она кивнула на пентаграмму.
Спрашивать, что за набеги, я пока не стал, потому что она сама, торопясь и глотая слова, добавила то, ради чего, собственно, и стоило её слушать.
Набег будет сегодня. На закате. Часа через два, если по солнцу.
Вот это уже интересно. Гораздо интереснее всех лордов Эдвардов на свете.
Эля, едва выговорив про закат, окончательно раскисла. Заметалась глазами, стиснула здоровую руку в кулак и выпалила первое, что пришло в голову:
– Надо бежать. Прямо сейчас, пока светло, надо уходить отсюда как можно дальше.
– Далеко ли убежим? – поинтересовался я, не отрываясь от повязки. – В город вам, как я понял, нельзя. Тут одиннадцать душ по столбам развешаны, и я что-то не вижу, чтобы они рвались бежать. На своих двоих их таскать будем?
Она поникла. Плечи опустились, кулак разжался.
– Нет. Не убежать, – призналась она едва слышно. – Тем более что это моя кровь. – Она кивнула на звезду. – Пока она пролита, нас найдут где угодно. Хоть на краю света.
Помолчала, собираясь с духом, и произнесла то, что, видимо, считала благородным:
– Значит, мне нужно остаться. Я останусь, а вы уходите. Уведите остальных, спасите хотя бы их.
Красиво. И совершенно бесполезно, потому что бежать всё равно некуда, а один мёртвый герой делу не поможет. В лучшем случае, отсрочит приговор. Если эти самые набеги здесь – обычное дело, то мы все уже под ударом, хотим того или нет.
– Оставить тебя тут я, конечно, могу, – сказал я. – Вот только толку с этого никакого. Бежать нам некуда, ты сама сказала. Значит, остаётся драться. Другого выхода я тут не вижу.
Миша, до того молча слушаюший, впервые подал голос. Голос у него оказался под стать плечам.
– Драться, – повторил он и медленно поднялся во весь свой немаленький рост. – Верно говоришь. Бежать недостойно. Я приму бой. Если надо, голыми руками, оружия у нас всё равно нет. Умру, но с честью.
– Умирать погоди, успеется, – осадил я его. – С честью или без, а покойник из тебя выйдет одинаково бесполезный. Оружие найдём, это моя забота. Для начала снимем со столбов остальных и глянем, все ли ещё дышат. Да и, если очнутся, отбиваться сподручней толпой.
– Дышат, – заверила Эля, немного оживившись оттого, что мы определились с решением, – Их опоили сонным зельем. Оно отпустит через несколько часов само, и они очнутся.
– Или не очнутся, если к тому времени их сожрут, – закончил за неё Миша, без всякого, впрочем, злорадства, просто по факту.
Мы взялись снимать несчастных со столбов. Работа вышла муторная. Одиннадцать человек, все обмякшие, все тяжёлые, как это водится с бесчувственными телами. Пожилые женщина и мужчина, судя по всему, отец и мать. Две девчушки помладше Эли. Ещё несколько мужчин и женщин. Некоторые одеты явно в господские одежды, другие в ливреи слуг. Всего одиннадцать человек, не считая брата с сестрой. Целый дом, вырезанный под корень одним росчерком судейского пера.
Я поднёс нашатырь к носу каждого. Без толку. Кто-то морщился во сне, кто-то нет, но в себя не пришёл никто.
Эля грустно покачала головой:
– Нет, видимо, не получится. Зелье слишком сильное, хотя я надеялась…
Я нахмурился и спросил:
– А почему на тебя-то тогда оно не подействовало? И братец твой очнулся, будто и не пил.
– Меня не поили, – Эля тронула повязку на своей руке. – Для ритуала нужна была моя кровь свежей и чистой. А Михаэль… он просто всегда был вынослив сверх меры. Его для верности и по голове ударили, чтобы уж наверняка. Не помогло.
Миша на это только плечами повёл, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.
Ладно. Одиннадцать спящих, двое на ногах и я с собакой. Лучше уж так, чем в одиночку, но и спящих на площади не бросишь, посреди этой их пентаграммы. Значит, тащить.
Гараж стоял на пригорке, шагах в трёхстах. Всяко лучше, чем тут по деревне шляться и искать лучший вариант для обороны. Дома, как говорится, и стены помогают. А тут только время зря потеряем.
Второй этаж гаража как раз пустовал, там я собирался мастерскую доделать, места полно, всех уложим рядком на полу. А на холме перед воротами и встанем. Высоко, подходы открытые, за спиной глухая стена.
Перетаскали. Долго, потно, в четыре руки, потому что Эля со своей раной была помощница так себе, а Миша хоть и здоров как бык, но после удара по голове его временами вело в сторону. Уложили всех наверху ровным рядком. Внизу я тем временем без умолку расспрашивал про врага, которого мне через два часа предстояло встречать.
– Так какие они, эти твои демоны? Как выглядят? Чего боятся?
По словам Эли выходило вот что. Земли тут испортились недавно, год-другой как, и большие твари сюда пока не добрались. А если и добрались, то мало.
Ходят только самые низшие, мелочь. Похожие на крупных крыс и собак, размером все примерно с Булыча или чуть поболе.
– Мелкие, значит, – хмыкнул я. – Ну, это уже легче.
– Не радуйтесь, – покачала она головой. – Поодиночке они не страшны. Но их приходит много. Очень много. Волной. И этой волной они и берут.
Толпой, значит. Толпа и слона задавит, тут она права.
Дальше выяснилось, что шкура у этой мелочи прочная, обычные мечи справляются с ней плохо, вязнут или соскальзывают. Нужна большая сила, чтобы пробить. Зато по-настоящему мощных ударов твари всё-таки не держат, ломаются.
Ещё они не любят пламя высоких температур и шарахаются от резких громких звуков, хотя это, по словам Эли, помогает слабо и ненадолго. Спугнуть можно, но не остановить.
И за слова о пламени я ухватился сразу.
Жаркий огонь у меня в хозяйстве найдётся. И не только огонь.
В гараж я их завёл, когда со спящими было покончено. И тут случилось то, чего я предусмотреть не успел. Брат с сестрой замерли на пороге и уставились на мои полки так, будто я привёл их не на старый склад, а прямиком в сокровищницу дракона.
Оно и понятно. Для них тут каждая канистра была чудом, каждый моток провода загадкой. Миша осторожно потрогал пальцем зубья бензопилы и отдёрнул руку. Эля разглядывала генератор с таким лицом, с каким у нас разглядывают полотна в музее, ничего не понимая, но чувствуя, что вещь важная.
– Вы… – Эля наконец обернулась ко мне, и в глазах у неё стояло подозрение пополам с догадкой. – Вы ведь не из нашего мира. Правда? Все эти вещи, ваш пёс, ваша речь. Вы пришли из-за грани.
Врать смысла я не видел.
– Похоже на то, – согласился я. – Сам ещё не вполне освоился, но сходится всё к этому. А что, часто к вам такие гости заваливаются? Из-за грани?
– Нет, – отозвался Миша, не отрывая взгляда от пилы. – Последний был давно. Ещё до нашего рождения, дед рассказывал. Но такое случалось прежде. Про пришлых из иных миров есть старые истории. Их считают либо великой удачей, либо великой бедой.
– Уж постараюсь быть удачей, – буркнул я и пошёл к стеллажам. – Ну, разбираем арсенал.
Тридцать лет я собирал в этом гараже всё полезное, что попадалось под руку и жалко было выбросить. Племянник над этим посмеивался, жена в своё время ворчала. А вот поди ж ты, пригодилось. Запас, он карман не тянет, а иной раз и шкуру спасает.
Себе я, недолго думая, взял бензопилу. Если обычные мечи тварей почти не берут, то пила – дело другое. Она не скользит по шкуре и не рубит, а вгрызается десятками стальных зубьёв. Она не давит на прочность в лоб, а берёт частотой и скоростью оборотов.
Мише достался инвентарь под стать габаритам. Сперва я вручил ему малую кувалду на короткой ручке, для метания, потом большой молот, которым впору сваи заколачивать. Богатырь взвесил молот в руке и заулыбался, как ребёнок на именины.
А для защиты я приспособил тот самый чугунный люк, из-за которого всё, считай, и завертелось. Просверлил по краю дыры дрелью от генератора, а ручку Миша выгнул сам, из стальной пластины, безо всякого инструмента, просто руками, Так что, глядя на это, я лишний раз порадовался, что мы с ним по одну сторону.
Новоиспечённый щит Миша принял как родной. Повертел, приложил к плечу, пристукнул по кромке.
– Ох и хорош. Тяжёлый, мощный, любой удар выдержит. В жизни такого не видал.
– Верю, – кивнул я. – У вас таких, поди, и не делают.
У нас, честно сказать, тоже. У нас из такого совсем другое делают, и висит оно обычно посреди дороги над канализацией, а не на руке у богатыря. Но раз человеку в радость, зачем портить удовольствие уточнениями.
Эле, с её раненой рукой, что-то тяжёлое я давать не стал. Собрал ей из запасной канистры и паяльной горелки самодельный огнемёт. Штука капризная и на близкой дистанции опасная для самого стрелка не меньше, чем для врага, но твари огня боятся, а большего от неё и не требовалось. Показал, как держать, куда не совать пальцы и в какую сторону ни в коем случае не поворачивать, если не хочет остаться без бровей или чего похуже.
